Господин Зиновьев помещался в гостинице «Белодолск», у самого моста, ведущего на тот берег. Гостиница эта считалась в городе самой престижной, и я таким образом заранее, ещё до личной встречи, понял о Зиновьеве две вещи: богат и не местный.

Из этого понимания начинали расти вопросы: как он вообще прознал о Черёмухове? Из каких соображений его вытащил из тюрьмы? Ну и самое главное: зачем ему я?

Может быть, было бы гораздо умнее перед встречей побеседовать с Фадеем Фадеевичем, у которого наверняка имелись какие-то соображения по поводу всей этой ситуации. Но я не видел опасности, а если бы и увидел — Диль бы с этой опасностью разобралась.

Я вошёл в гостиницу, поздоровался с щуплым усатым служащим за конторкой. Назвал ему себя и хотел было сказать, к кому пришёл, но фамилия оказалась паролем.

— Ах, да-да-да-да-да! Граф Соровский! Господин Зиновьев ждёт вас. Пашка! Пашка-а-а! А ну, проводи господина в сорок второй нумер!

Пашкой оказался коренастый паренёк возраста Игната. Он старательно улыбался, причём, видно было, что дело это для него в диковинку, и он бы охотнее сунул мне к подбородку нож с вежливой просьбой продемонстрировать содержимое карманов. Законторочный мужчина смотрел на него с осуждением и качал головой.

Я не стал вникать в тонкости их взаимоотношений. Вслед за Пашкой вошёл в лифт, который при помощи мускульной силы лифтёра поднял нас на самый верх. Нужная дверь была, строго говоря, не дверью, а дверьми. Прямо вот так: две створки, высокие, массивные. Пашка постучал, оттуда послышалось:

— Да-да, прошу!

И Пашка толкнул двери.

Ну… Если бы я не ездил в круиз на «Короле морей», был бы, наверное, потрясён роскошью номера. Гигантской кроватью с четырьмя столбиками, на которые натянут за каким-то фигом полог; ярко-красным ковром с длинным ворсом; глубокомысленным блеском полированного дерева; картинами и зеркалами в золотых или позолоченных рамах; огромной хрустальной люстрой, в которой горели мои, между прочим, алмазы.

Среди всего этого великолепия, утопая в красном ковре, стоял господин Зиновьев.

Это был даже не думающий седеть блондин лет пятидесяти. Довольно высокий — на полголовы выше меня. Со взглядом резким и пытливым. Он был облачён во фрак, как будто бы только что вернулся с торжественного банкета или же на таковой собирался. В левой руке, будто розу, держал бокал с пузырящимся напитком.

«Боже мой, — подумал я, — какое циничное позёрство, какие длительные репетиции! Будь на моём месте женщина — сразу прошла бы к кровати и нырнула под полог».

— Соровский, Александр Николаевич, — отрекомендовал Пашка.

— Благодарю. Ступай, мальчик.

Подходя, господин Зиновьев сделал жест опытного фокусника, и между указательным и средним пальцами его правой руки образовалась сложенная вчетверо купюра. Сноровистый Пашка её выхватил и ретировался. Двери за моей спиной закрылись. А холёная правая рука, над которой явно потрудился мастер маникюра, изменила немного форму и раскрылась для пожатия. Я, разумеется, на пожатие ответил.

— Благодарю, что откликнулись на моё приглашение. И очень жаль, что вынужден принимать вас в таком месте…

Он поморщился, оглядел просторный номер, в котором каждый квадратный сантиметр кричал о статусе и дороговизне.

— Ничего страшного, — поддержал я игру. — Мне изрядную часть жизни довелось прожить в нищей деревне, я и не такого насмотрелся.

— Наслышан о вашей биографии… Что ж, забудем! Полагаю, уже в следующий раз я поприветствую вас на пороге собственного дома.

— Буэна фортуна, как говорят в Испании. Миг, когда, наконец, приобретаешь собственный дом, незабываем. Белодолск в этом плане не самый дешёвый город, и цены на недвижимость только растут, но я уверен, вы себе подыщете что-нибудь приличное.

С аристократами такого размаха я встречался нечасто. Строго говоря, Зиновьев был в моей практике всего лишь вторым, а первым — Серебряков. К которому я быстро привык, и который в моём присутствии быстро упростился. Зиновьев был столь же безупречен, напорист и каждое мгновение своей жизни осознавал собственное превосходство над вселенной.

В ответ на мои слова он снисходительно улыбнулся.

— Что ж… Полагаю, найду, вы правы. Ну а если найти не получится, то построю сам. Позвольте официально вам представиться: Зиновьев, Эмиль Германович.

— Соровский, Александр Николаевич.

— Вы не прибавляете титула?

— Граф, если вам так угодно.

— Так было угодно Его Величеству императору, да продлятся вечность его дни на троне. Кто мы такие, чтобы спорить? Шампанского, ваше сиятельство? Понимаю, сейчас, по сути, утро, но я, признаться, не умею начать день без сего благородного напитка.

— Спасибо, воздержусь. Печень, понимаете…

— У вас больная печень?

— Здоровая, в том-то и дело. Будь она больной, вполне возможно, я бы пришёл со своей бутылкой, даже початой.

Ещё одна снисходительная улыбка. Меня положительно заинтересовал этот субъект! Надо потом будет спросить Серебрякова, как у них так получается. Ощущение, будто между нами стоит стена, через которую мои слова проходят с некоторой задержкой, напрочь стерилизованными, выхолощенными, сообщающие одну лишь сухую информацию холодному и пустому разуму рептилии. И не захочешь, а почувствуешь себя ничтожеством. Надо бы тоже так научиться, со всякими негодяями разговаривать. А то я вечно всем со стороны таким добродушным кажусь, аж неприлично. А я, может, в глубине души — тёмный властелин мира!

— Присаживайтесь, Александр Николаевич. Вы человек занятой, и вам, должно быть, хочется перейти к делу.

Я уже готов был аплодировать. «Вы человек занятой» он произнёс так, что я почувствовал себя безработным бродягой. Нет ничего удивительного, что аристократы столь легко вызывают друг друга на дуэли из-за каждого резкого слова. При таком-то уровне владения языком, если что-то оскорбительное прозвучало — ну, значит, это уже точно было сказано специально, с пониманием последствий, и неразрешимый конфликт пора переводить в решительную фазу.

— Вообще-то нет, сегодня суббота, и я абсолютно ничем не занят. Кресла тут уютные, если вам нужно время — могу подремать или почитать книгу, если есть…

— Как хорошо вы это сказали, как удачно! Книг нет. Как видите — ни одной.

— Беда…

— Как я выяснил, у моего протеже по фамилии Черёмухов изъяли целую библиотеку. И вся она была перевезена к вам в дом.

— Совершенно верно.

— Вот ведь какая штука, Александр Николаевич… Я бы хотел эти книги вернуть.

— Я бы тоже хотел их вернуть, но — увы — не владею магией, позволяющей преодолевать границы между мирами. Магия мельчайших частиц может многое, однако столь далеко её полномочия не простираются.

— Прошу прощения, боюсь, я вас не понял…

— Все эти книги, о которых идёт речь, были получены из другого мира, они напечатаны не у нас. Где и как их раздобыл господин Черёмухов, я не ведаю, однако их распространение в нашем мире — это серьёзное преступление.

— Из другого мира, — повторил Зиновьев. В глубокой задумчивости он пригубил шампанского и поставил бокал на столик, рядом с бутылкой. — Вот как… И, позвольте спросить, кто сделал этот вывод?

— Я сделал.

— Вы. Хм. Любопытно. На основании чего?

— Здесь, уважаемый Эмиль Германович, мы переступаем границу светской беседы, и переходим к вопросам моей профессиональной деятельности. Которая в данном случае соприкасается с областями, покрытыми тайнами следствия. Я не уполномочен и не имею желания об этом говорить.

— Понимаю… Скажите лишь одно: вы наверно уверены, что книги из иного мира?

— Нет ни малейших сомнений.

— Что ж… Раз вы так говорите — значит, иначе и быть не может. В таком случае… В таком случае, разумеется, господин Черёмухов не получит ничего.

— Могу я полюбопытствовать, каков ваш интерес в этом деле, господин Зиновьев?

— Да, разумеется. Вы ведь наверняка обо мне слышали?

Ничего я о нём не слышал никогда, в чём искренне и признался.

— Что ж… В таком случае вы, наверное, наводили обо мне справки, прежде чем прийти сюда?

Никаких справок я о нём не наводил, так как мне было неинтересно наводить справки и даже гонять по этому вопросу Диль я посчитал нецелесообразным.

— Как интересно. Нечасто встречаюсь с человеком, которого не оглушила моя слава.

— Да, я вас понимаю…

— Что ж, я в основном известен тем, что помогаю труженикам пера. Оказываю финансовую поддержку, ну и не только. Понимаете ли, я с детства очарован волшебным миром литературы. А когда я подрос, там был один случай… Мне попалась в руки книга некоего Афанасия Адодина, роман «Белый саркофаг». Я был настолько впечатлён! Настолько, что пожелал встретиться с автором. Но оказалось, что он скончался за месяц до того в какой-то богадельне, весь в долгах. Но ведь он был гений, гений слова! И такая судьба… С тех пор я стараюсь сделать так, чтобы жизнь писателей протекала более… подобающим образом.

— Достойно, — сказал я, не покривив душой. — Великое дело делаете.

— Не столь великое, если сопоставить масштабы с тем, что я действительно могу… Но — да, мне нечего стыдиться, и я живу свою жизнь не зря. Однако я склонен обратиться к вам с просьбой, Александр Николаевич.

— Внимательно слушаю вас.

— Я бы хотел ознакомиться с книгами, изъятыми у Черёмухова. Как страстный читатель, я крайне заинтересован этой историей. Книги из другого мира… Написанные людьми, встретить которых я никогда не сумею, при всём желании. Иная жизнь, иная реальность, иная система ценностей и совершенно другое мировоззрение… Меня чарует эта возможность, как… Даже не знаю, какую бы аналогию подобрать. Как страстного коллекционера!

— Отдать эти книги вам, в вашу коллекцию, я не могу при всём желании.

— О нет, Александр Николаевич! Ну что же вы… Я понимаю. Речь не идёт о том, чтобы отдать мне книги. Моя коллекция здесь. — Он постучал пальцем себе по лбу. — В какой-то момент понимаешь, что это, в сущности, глупо — собирать стоящие целого состояния картины, статуи, драгоценности. Какой в этом смысл? Доказать самому себе, что у тебя есть такая возможность? Я с пяти лет собираю коллекцию книг у себя в голове. Иногда перед сном я мысленно вызываю какую-нибудь книгу, прочитанную годы назад, и погружаюсь в её очаровательный мир. Слушаю голоса её героев. Под эту чарующую музыку я дивно засыпаю. Позволите ли вы мне пополнить мою коллекцию столь удивительными раритетами, Александр Николаевич?

* * *

Я вышел из люкса, обладая полным набором тщательно смешанных чувств. С одной стороны, Зиновьев не мог мне не понравиться. Брат по разуму, любитель книг, да к тому же следует очень похожей на мою жизненной стратегии: твори добро людям по возможности, и пусть у всех всё будет хорошо. Ну да, согласен, не особо оригинальная стратегия, однако у многих и такой нет.

С другой стороны, понравиться мне Зиновьев не мог. Хотя бы потому, что очень старался. Настолько сильно старался, что это даже немного выходило за рамки хорошего тона. В последний раз я испытывал столь мощную атаку на своё расположение, когда Танька втемяшила себе в голову, что ей хочется за меня замуж. Но она мне уже нравилась, так что я в итоге сдался, а про Зиновьева того же самого сказать не могу. И жениться на нём совершенно не хочется, и книг ему давать — тем более.

С книгами я его, разумеется, огорчил. Какое тут может быть «дай почитать», когда все эти книги — вещественные доказательства, или типа того. Понятно, что никто их у меня не заберёт, никому они официально не понадобятся, а по протоколу их вообще сожгут, если таки заберут. Но, тем не менее, порядок есть порядок.

— Александр Николаевич! — послышалось за правым плечом, когда я отошёл от гостиницы метров двести.

Обернулся, удивлённо приподнял брови. Меня догонял господин Вовк, ректор академии на Побережной. Впрочем, удивляться долго не пришлось, в конце концов, Побережной называлась как раз та улица, по которой я шёл, и на которой находилась гостиница «Белодолск».

— Здравствуйте, Геннадий Русланович.

— Да-да, здравствуйте… Случайно заметил, что вы идёте со стороны гостиницы, и… Умоляю, ответьте на вопрос: вы ходили к нему?

— Кого вы имеете в виду?

Вовк запыхался, догоняя меня, и мысли у него явно как-то путались. Он досадливо махнул рукой.

— Да к Зиновьеву же! К нему?

— Геннадий Русланович, с чем связан ваш интерес?

— А давайте зайдём вон в тот ресторанчик, что скажете? Я плачу.

Взгляд у него был какой-то такой умоляющий, что я согласился. Зашли, сели, сделали заказ. Я долго думал над меню и заказал гречку по-купечески и шашлык. Вовк взял суп и салат. Официант осведомился насчёт графинчика, Вовк сразу же замахал руками. И вот мы остались наедине.

— Александр Николаевич, я пребываю в страшном беспокойстве с тех пор как вышла эта газета. Узнав, что Зиновьев в городе, я тут же бросился узнавать, где он, как он… А вы с ним виделись?

— Ну, предположим, я с ним виделся. Геннадий Русланович, что происходит?

— Я обязан вас предостеречь против него. Пусть этот разговор останется между нами, однако прошу также засвидетельствовать мои самые искренние намерения! Я вас люблю, Александр Николаевич…

— Ну, здравствуйте…

— Да вас все любят! Вы — гордость нашего города! У меня есть дети, и они тоже вас любят! Миша хочет стать таким же, как вы, когда вырастет, и мне больно и приятно это слышать. Приятно потому, что он избрал хороший образец для подражания, а больно оттого, что каждый отец, наверное, хочет сам быть таким образцом… Но это всё пустое, это не имеет значения, речь о Зиновьеве! Он уедет? Скажите, ведь уедет, да?

— Господин Вовк, я бы искреннейшим образом не хотел опускаться до сплетен. То, что было сказано между двумя мужчинами тет-а-тет по определению не должно распространяться.

Серебрякову, конечно, я бы всё рассказал, и мы бы с ним вместе подумали. Но Серебряков — мой друг, с которым мы огонь, воду и медные трубы прошли. А Вовк?.. Вот то-то же…

— Понимаю, да, конечно, разумеется, вы правы… Всё-таки он живёт в гостинице, а значит, есть надежда, что уедет… Но если всё-таки не уедет…

— Геннадий Русланович, вы объясните толком, что происходит, почему вы так реагируете на присутствие в городе Зиновьева?

Вовк молчал с минуту, пока официант сгружал с подноса заказанные нами блюда. Дождавшись же, пока официант уйдёт, выпалил:

— Потому что я его знаю! Знаю Зиновьева с младых ногтей. Мы с ним вместе ходили в гимназию, и в нашем классе он блистал! Это была настоящая звезда. Он в семь лет в совершенстве знал латынь, французский и немецкий, был первым по всем предметам. Вокруг него собирались и мальчишки, и девочки. В столь нежном возрасте в него уже влюблялись, да так пылко, что страшно было смотреть!

— Каша, кстати, умопомрачительная. Вот меня сразу буквально потянуло к ней. Вообще гречку не люблю… Но с этой минуты, кажется, люблю. Восхитительная гречка. Да и ресторан в целом приятный.

— Да, да, я понимаю, вам неинтересно, однако послушайте! В один момент, это было классе в пятом, ему бросили вызов. Не в том смысле… Однако в другом, параллельном классе появился ученик столь же выдающийся. Талант! Учёба давалась ему легко. Он не слишком усердствовал, у него случались и не отличные оценки. Но у него было то, чего был лишён Зиновьев: талант! Мальчишка виртуозно играл на скрипке, и эта скрипка переманила множество поклонников. Невооружённым глазом было видно, как рассвирепел Зиновьев, хотя и пытался это скрыть. И однажды этот мальчик не пришёл на учёбу после выходных. Вскоре мы узнали, что с ним случилось несчастье: он упал на мостовой, и повозка проехалась по его ладоням. Больше он не мог играть на скрипке. К учёбе в конце концов вернулся, но совершенно погасшим. И Зиновьев продолжил царствовать.

Я слегка поперхнулся гречкой, но сумел деликатно откашляться.

— И при чём тут Зиновьев?

— О, я сумел вас заинтриговать?

— Не то чтобы заинтриговать, просто любопытно.

— Ну так слушайте дальше. В академии — а дело происходило в Москве — эта ситуация повторилась многократно. Разумеется, там сошёлся весь свет столицы, и звёзд было немало! Однако уже к нашему третьему курсу остался один лишь Зиновьев. Он увлекался плаванием, и тот, кто был лучшим в плавании, внезапно тонул. Стихийный маг! Захлёбывался — и финита. Зиновьев увлёкся стихосложением — и лучший поэт, стихи которого висели на доске почёта, разбил себе голову, упав с лошади, и сделался придурковат. А ведь конной езде он учился сызмальства! Ну а на пятом курсе господин Зиновьев обратил взгляд на особу противоположного пола. Первую красавицу академии.

— Она посмела быть красивее Зиновьева?

— Да дело-то совершенно не в ней, а в шестикурснике Кулагине, который за нею ухаживал и получал поощрения. Кулагин, господин Соровский, исчез вовсе и никогда, вы слышите, никогда не был найден! Зиновьев устраняет конкурентов. Не знаю, как он это делает, но — делает! И то, что он появился в Белодолске, может свидетельствовать о том, что его следующая мишень — вы.