Эдуард Алексеевич Лазутин встретил войну в Могилёве. Несмотря на своё одиночество, был он человеком деятельным и живым умом. Всю свою сознательную жизнь прожил в своём родном городе, где преподавал физику и математику в местном педагогическом институте. Студенты его любили за спокойный нрав, умение объяснить сложные вещи простыми словами и неизменную доброжелательность, а коллеги уважали за эрудицию и готовность прийти на помощь. В свободное от работы время Лазутин увлекался радиоделом, был дотошным радиолюбителем — собирал приёмники, возился с деталями и слушал дальние станции. Для него это было не просто хобби, а окно в большой мир, который он, по разным обстоятельствам, не мог исследовать лично.

После начала войны, у него не получилось эвакуироваться вместе с институтом и большинством жителей города по простой причине — сильно болел. За несколько дней до прихода немцев у него поднялась температура, начался сильный жар. Он метался в беспамятстве несколько суток, и так как был он одинок, соседка, пожилая женщина, за ним ухаживала и поила отварами. До врачей в те дни было не добраться — город уже бомбили, и вокруг царила паника. Когда Эдуард Алексеевич, наконец, пришёл в себя и смог встать с постели, оказалось, что Красная Армия уже оставила Могилёв, а по улицам ходят патрули в серо-зелёной форме.

Первое время он испытывал ужас. Одиночка в оккупированном городе — лёгкая добыча для любого патруля. Но, как ни странно, немцы не обращали на него внимания. Возраст, небольшая хромота и отпущенная борода, стали его лучшей легендой — кому нужен хромой дед, ковыляющий по своим делам?

Получив необходимые разрешения в комендатуре (без этого было нельзя), Лазутин устроился работать сторожем на склад местного торга, который немцы использовали для хранения трофейного имущества. Работа не была тяжёлой, позволяла свободно перемещаться по городу и даже иногда выходить за его пределы под предлогом заготовки дров.

Он не искал встречи с подпольем продолжая жить своей незаметной жизнью. Но подполье само нашло его.

Однажды вечером, когда Лазутин сидел в своей каморке при складе, к нему постучали. На пороге стоял незнакомый человек, который с ходу заявил, что знает о его радиолюбительском прошлом и хочет предложить сотрудничество. Разумеется, бывший преподаватель испугался. «Вдруг это провокация, немецкая ловушка?» — подумал он в тот момент. Его долго уговаривали и убеждали в том, что от него потребуется минимум — просто принимать и передавать шифровки, используя навыки радиолюбителя. Лазутин сопротивлялся, но потом, получив заверение что никто его на диверсионные операции отправлять не будет, сдался, дав согласие. Ему принесли небольшую радиостанцию «Север» и объяснили принципы работы, частоты и коды. Обучение прошло быстро. Радиолюбительский опыт и знание физики давали о себе знать — бывший преподаватель схватывал всё на лету. Он быстро освоил азбуку Морзе, научился настраивать аппаратуру на нужные частоты, запомнил необходимые правила конспирации. Рацию он спрятал в тайнике под половицами, а антенну маскировал под обычную верёвку для сушки белья.

Впрочем, как и было обещано, работы оказалось совсем немного. Его канал был запасным, и основная часть донесений уходила в «Центр» другими путями, через других радистов. За без малого год войны у него было всего несколько непродолжительных сеансов связи. Лазутин не обижался — меньше работы, а значит и меньше риска.

Жизнь шла своим чередом. На фронте дела у Красной Армии складывались неважно — немцы наступали и сводки были одна тревожнее другой. Бывший преподаватель очень переживал, слушая новости и видя, что всё идёт совсем не так, как хотелось бы. Постоянно находясь в раздумьях, он старался изгнать свой страх перед захватчиками и стать более полезным для общего дела. Мысль о том, что он может делать больше, не давала ему покоя ни днём, ни ночью и даже в какой-то момент лишила сна.

И в конце концов он сумел себя преодолеть и принял твёрдое решение: как только ему принесут для передачи новое послание, он попросит начать подключать его к другим, более серьёзным заданиям, чтобы чувствовать себя настоящим участником сопротивления, а не просто пассивным передатчиком.

Готовясь к тому, что вскоре его ждёт настоящее дело, Эдуард Алексеевич даже обзавёлся оружием. У знакомого спекулянта на базаре он выменял старый револьвер системы «Наган» и три патрона к нему. В обмен отдал пару золотых монет царской чеканки, хранившихся у него ещё с дореволюционных времён. Оружие иметь при себе было смертельно опасно. Если бы немцы, каким-то образом, например при обыске, наган бы обнаружили, владельца тут же бы расстреляли. Но без оружия радист не мог чувствовать себя полноценным участником подполья. Поэтому он спрятал его в другом тайнике, отдельно от рации и стал ждать подпольщиков.

Но произошло непредвиденное — на связь с ним выходить перестали. Неделя, другая, третья — тишина. Он нервничал, но соблюдал инструкции и ждал. А потом до него дошли страшные слухи. Немцы нанесли серьёзный удар по подполью во многих городах региона.

Мужчина впал в депрессию. Вокруг были аресты, на фронте немцы неуклонно наступали, казалось, что кругом безысходность и ничто не остановит гитлеровскую военную машину.

Он очень боялся, что за ним вот-вот придут. Каждый стук в дверь заставлял вздрагивать, каждый патруль на улице — искать глазами пути отхода.

Но страх — плохой советчик и бывший преподаватель, в который уже раз, сумел победить его. А помог в этом случай, а точнее — слухи, которые поползли по городу несколько дней назад. Говорили о каком-то партизанском отряде, который громит немцев под Смоленском. Причём громит как-то так, что не могут даже следов его обнаружить.

Лазутина это удивило и заинтересовало, и он начал осторожно расспрашивать. Информация была противоречивой, но одно прослеживалось чётко: отряд использовал какое-то необычное оружие. В одних слухах говорили о миномётах невиданной точности, в других — о том, что немцев бьют их же гранатами, которые падают прямо с неба.

— Вы слышали, Эдуард Алексеевич? — шептала ему торговка на рынке, у которой он иногда покупал продукты. — Говорят, под Согравском целый аэродром немецкий спалили. Самолёты, говорят, горели — зарево на всю округу стояло. А кто спалил — никто не знает. Как призраки.

— Призраки? — переспросил Лазутин.

— Ну да. Никто их не видел. Утром встали — одни головешки.

Позже другой, более надёжный источник — знакомый работник мастерской, — рассказал, что немцы хотели сжечь какую-то деревню, но кто-то разбросал листовки с предупреждением, и жители ушли в лес. Более того, когда каратели выдвинулись в ту сторону, их всех перебили. А сами вновь как будто бы исчезли без следа и немцы никого не поймали.

В этот момент преподаватель понял, что эта та информация, которая нужна Центру. То, что происходило в Согравске и окрестностях, не укладывалось в обычные рамки партизанской войны. Он должен был сообщить об этом.

Нарушая все правила и инструкции, радист самостоятельно, без приказа, вышел в эфир. Дрожащими руками он настроил рацию, проверил частоту и начал передавать шифровку по запасному каналу связи для экстренных случаев.

Ответ пришёл на следующий день. Центр поверил его донесению. И, наконец, дал задание: ему предстояло отправиться в Согравск и выяснить всё, что только возможно, о провале местного подполья. Особое внимание следовало уделить одному из подпольщиков, работавшему стрелочником на железной дороге. По некоторым данным, он не был арестован и до сих пор работал на своём месте. Центр подозревал худшее — возможно, именно он был предателем. Требовалось понаблюдать и доложить.

Задание было срочным, и старый преподаватель почти не колебался. Собрал волю в кулак, подготовился — взял с собой револьвер, немного еды, — и пустился в путь.

Легенда была простой и надёжной: он направляется к дальней родственнице, которая якобы нуждается в помощи. Из рассказов и по наблюдениям он уже знал, что немцы к таким поездкам относятся более-менее терпимо, если конечно документы в порядке. А документы у него были — старый паспорт с соответствующими отметками, разрешение на передвижение, а также справка о работе.

Выехал ранним утром на попутной подводе, которая везла в Согравск сукно. Дорога заняла почти целый день — около ста километров тряски по разбитым дорогам. Лазутин терпел и, глядя на проплывающие мимо поля и перелески, наполнялся решительностью во чтобы то ни стало выполнить задание.

В городок прибыли только к вечеру. Тот оказался небольшим, провинциальным, с одноэтажной застройкой на окраинах и парой каменных зданий в центре. Лазутин нашёл дом, где, как ему сказали, могут дать ночлег — маленькую комнатку, хозяйка которой за небольшую плату пускала постояльцев. Женщина оказалась говорливой, но преподаватель был осторожен, много не спрашивал, только жаловался на усталость и старые раны.

Утром отправился на базар. Там всегда можно было услышать последние новости, послушать слухи, приглядеться к людям. Купил пирожок у торговки, и присел на завалинке, делая вид, что отдыхает.

Слухов ходило множество. И чем дальше, тем они становились удивительнее и неправдоподобней.

Один мужик с воза рассказывал, что над аэродромом видели светящиеся шары, которые летали бесшумно и жгли самолёты словно бы лучами. Другая бабка шептала, что это души погибших красноармейцев поднялись мстить оккупантам. Торговка семечками божилась, что кум её соседки служит в полиции и слышал, будто немцы сами не понимают, кто на них нападает — то ли призраки, то ли ангелы.

— А один наш, из местных, говорил, что это самолёт-невидимка, — добавил какой-то мужичок, подходя ближе. — Летает высоко-высоко за облаками, его и не видать. А бомбы кидает — будь здоров.

— Да какой там самолёт, — возразил другой. — Самолёт слышно. А тут тишина. Раз — и нет никого. Это, я вам скажу, самое настоящее колдовство, да чертовщина.

Лазутин слушал, запоминал, но старался не подавать виду. Совсем уж ненаучные слухи он отбрасывал, а остальные сравнивал между собой. И вскоре было ясно, что полученная в Могилёве информация практически полностью соответствует той, что он слышит тут. Кто-то действительно уничтожил аэродром. Кто-то действительно разгромил карателей. И этот «кто-то» действовал так, что немцы не могли его обнаружить, нанося удары издалека.

Запомнив всё интересное, новоиспечённый разведчик решил перейти ко второй задаче — наблюдению за стрелочником.

Для начала он просто прогулялся мимо железнодорожной будки, делая вид, что идёт по своим делам. Присмотрелся, но ничего необычного не увидел. Будка как будка — небольшая и расположенная у самого переезда.

Днём там мелькал бородатый мужик в тужурке — видимо, тот самый Самсонов. Вёл он себя спокойно, работал уверенно и никуда не спешил.

Длительное наблюдение за объектом в дневное время было опасно, ведь оно могло привлечь не нужное внимание, поэтому Эдуард Алексеевич не стал рисковать и ушёл переждать в город. А ближе к вечеру снова вернулся, заранее выбрав подходящую рощицу метрах в двухстах от будки. Оттуда открывался отличный обзор, а сам он при этом оставался незамеченным.

Расположился под старым дубом, устроившись поудобнее на сухой листве и поужинал куском хлеба и сала — ждать предстояло долго.

Наблюдал он несколько часов. Видел, как Самсонов переводил стрелку, когда прошёл товарняк с вагонами, гружёнными углём.

Подозреваемый в предательстве работал всё также спокойно и без суеты. Лазутину даже показалось, что всё нормально, потому что предатель не мог быть настолько хладнокровным, ведь он должен был подозревать, что его разоблачат и тогда месть неминуемо придёт.

Но вскоре он понял, что ошибался, потому что в одночасье всё изменилось.

Когда начало темнеть, к будке подошёл человек. Он вышел из леса, и Лазутин сразу понял — это немецкий солдат. И он, пройдя через лесопосадку, скрылся за дверью будки.

Сердце новоиспеченного разведчика забилось чаще. Гитлеровец не мог прийти к стрелочнику просто так. А значит, скорее всего, к предателю пожаловал его куратор.

Центр в отношении действий был строг: просто смотреть и после наблюдения уходить. Никакой самодеятельности.

Но на старого преподавателя в этот момент напала такая злость, что он даже зубами проскрежетал.

«Гад! — думал он, сжимая кулаки. — Как только таких земля носит⁈ Столько людей погибло! Столько подпольщиков расстреляно, а он тут пригрелся и немцам прислуживает!»

И бывший преподаватель решил нарушить приказ и своими руками покарать изменника Родины. Он понимал, что принимает судьбоносное решение, но по-другому поступить попросту не мог.

Первым порывом было прямо сейчас, в эти же минуты, как можно скорее, бегом приблизиться к будке и расстрелять и немца, и Самсонова, из нагана, что лежал за поясом. Но разум взял верх — стучаться в дверь, когда там вооружённый солдат, это самоубийственно. Да и патронов у радиста было всего три, а в стрельбе Лазутин никогда не преуспевал, даже в тире. Поэтому он решил дождаться, когда немец уйдёт, и уже тогда действовать наверняка.

«С близкого расстояния, я точно не промахнусь, и весь свинец войдёт в предателя! А сейчас нужно успокоиться и просто подождать», — думал он, закусив до крови губу.

А ждать пришлось совсем недолго. Не прошло и пяти минут, как дверь будки вновь открылась, и немец вышел, после чего быстро зашагал через лесопосадку, скрываясь в темноте.

Разведчик посмотрел на часы. Он дал немцу десять минут, чтобы тот ушёл как можно дальше. А когда положенное время истекло, он поднялся, достал из-за пояса наган, и прошептав: «Пора», — чуть согнувшись, чтобы не выделяться на фоне неба, направился вперёд.

Он уже прошёл метров двадцать, когда вдруг в небе раздалось какое-то механическое жужжание. Оно было странное и не похожее ни на что знакомое. Поднял голову, пытаясь разглядеть источник звука в темноте, но ничего не увидел.

А потом неожиданно в его сторону опустилась тень, и в это же мгновение последовал сильный удар по голове.

Сознание идущего на праведную месть сразу же погасло и он, так и не успев выстрелить, рухнул на землю, выронив из руки револьвер с пустым барабаном, в который из-за рассеянности забыл зарядить патроны.