— Всё, сделано, — закончив передачу, произнёс Лазутин, положив наушники. Пальцы его дрожали — сказалось напряжение долгого сеанса связи. — Теперь нужно ждать вечера, когда будет ответ. «Центр» выйдет на связь в установленное время, если, конечно, сочтут информацию важной.

— Хорошо, значит, пока отдыхаем, — кивнул я, стараясь не показывать, как сильно меня волнует исход этого дела. Всё зависело от того, поверят ли нам там, в Москве, или спишут на очередную попытку дезинформации.

Мы долго думали, где именно назначить место, чтобы передать техническое устройство, позволяющее нам общаться через радиоэфир голосом. Я вспомнил про небольшой посёлок северо-восточнее Смоленска. Выбор пал на него по нескольким причинам. Во-первых, я знал, что до середины лета немцы его не возьмут — линия фронта тогда проходила достаточно далеко, и этот район оставался относительно безопасным. Во-вторых, я там бывал проездом в своей прошлой жизни и запомнил, как выглядела местная церковь. Она не была разрушена в войну и теперь должна была стать для нас ориентиром. Высокая колокольня, видимая за несколько километров, — лучший маяк для пилота, чем любые карты. Ну а в-третьих, я опирался на технические возможности дрона и ретрансляторов. Сто-сто двадцать километров — вот наш потолок. Вот мы и предложили «Центру» место, до которого вполне могли дотянуться, сохраняя возможность безопасного возврата.

Перед тем как уйти, я поинтересовался у Лазутина, которого мы, разумеется, не собирались выпускать из арсенала без крайней необходимости:

— У вас какие-то просьбы к нам есть? Могу принести какую-нибудь книгу почитать. Вы читали, например, «Преступление и наказание» Достоевского?

— Читал, — ответил тот, криво усмехнувшись. — И сейчас, если честно, не хочется ничего читать. Не до того. — Он помолчал, потом, словно решившись, спросил: — Я так понимаю, вы меня тут будете держать? Но как мне ходить, гм… э-э, по нужде?

— По малой в ведро. А по большой, думаю, придётся передвигаться вам с завязанными глазами и в шлеме. На объекте, на котором мы находимся, есть много того, что не предназначено для непосвящённых глаз.

— Как тот самолёт… гм… тот дрон, на котором вы меня по воздуху переправляли? — уточнил Лазутин, и в его голосе послышалась не обида, а скорее любопытство.

— В том числе, — ответил я и, сменив тему, спросил: — Кстати, а из-за того, что вы находитесь в отъезде столь длительное время, у вас проблем не возникнет? Вам к какому числу нужно обратно в Могилёв?

Бывший преподаватель вздохнул и провёл рукой по лицу.

— Ещё день — максимум два, в запасе есть. А дальше, если не появлюсь, то возможны, конечно, осложнения. Я ведь на складе числюсь, работа у меня. Могут начать искать, проверять. Немцы любят порядок. Отсутствие на рабочем месте без уважительной причины очень вероятно вызовет подозрение. Поэтому надо будет ехать. Ведь добираться, если не с помощью вашего, гм, летательного аппарата, то целый день. И то если повезёт с попутным транспортом. Война и… — Запнулся он, а потом, чуть потупившись, добавил: — Но я бы этого не хотел.

— Это вы о чём? — удивлённо посмотрел на него Сергей и хохотнул, пытаясь разрядить обстановку: — Это вы так намекаете на то, чтобы мы вас по воздуху до вашего города доставили? Понравилось летать в люльке?

Лазутин покачал головой.

— Я не это имел в виду, — произнёс он, сглотнув комок в горле. Голос его дрогнул. — Я не хочу туда возвращаться.

— Э-э, то есть — как?

— Не хочу, — повторил тот и неожиданно буквально взорвался: — Не хочу! Слышите? Не хочу, больше видеть эту серую форму вокруг. Не хочу сидеть и бояться каждый день, что за мной придут, что меня схватят. Бояться, что я не выдержу и сорвусь. Не хочу жить в том аду! Пожалуйста, оставьте меня здесь, у себя. Прошу вас!

Мужчина вскочил со стула, и я с удивлением увидел, как на глазах у этого пожилого человека появились слёзы. Он пытался их сдержать, но был не в силах это сделать, и они текли сами собой.

— Я сойду с ума там! — продолжал он срывающимся голосом. — Вы не представляете, что это такое — жить среди них, улыбаться им, делать вид, что ты смирился, когда внутри всё кипит! А теперь, когда я увидел, что можно бороться… что есть люди, которые не боятся, которые бьют их… Я не могу, не могу вернуться в эту клетку! Пожалуйста, не прогоняйте меня! Я вам пригожусь! Я не глупый человек… я многое знаю, я могу учить и учится! Я знаю математику, могу помогать с расчётами и даже стрелять, если надо! Пожалуйста, ради Бога, оставьте меня здесь!

Такой неожиданный нервный срыв привёл нас с Сергеем в натуральное замешательство. Мы переглянулись, а потом снова перевели свои взгляды на этого неожиданно разрыдавшегося мужчину. Он стоял перед нами, сгорбившись, с мокрым лицом, и во всём его облике читалась такая искренняя мольба, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Я задумался. Немецкие отродья творили на захваченных землях сущий произвол. Они убивали, грабили, жгли, и издевались. Они в любой момент могли расстрелять любого даже за небольшой проступок, а то и просто так, ради пьяного развлечения. Поэтому не было ничего удивительного в том, что человек хотел находиться от тех демонических сущностей как можно дальше. Лазутин — не военный, не разведчик-профессионал, а обычный преподаватель, которого обстоятельства заставили играть в опасные игры. Его страх был абсолютно понятен и оправдан.

Но брать в отряд ещё одного человека, мы вроде бы не планировали. И дело было не только в том, что наши ресурсы ограничены — еда, вода, топливо — всего этого у нас было крайне мало. Но главная проблема была в другом.

«Что, если он не свой, а подсадной немецкий агент? Что, если это всё спектакль и многоходовая комбинация? Вдруг его история с „Центром“ — ложь, и он работает на Абвер? Тогда его слёзы — лишь искусная игра, рассчитанная на нашу жалость. А его передача в эфир? Кому и куда он передавал? Может быть, не в Москву, а в ближайший немецкий штаб? Ведь технически мы не могли это проверить — у нас не было для этого никакой возможности».

Мысли крутились в голове, натыкаясь одна на другую.

'Если Лазутин — агент, то его задача — внедриться к нам, выведать секреты, а потом навести немцев. Тогда наш бункер, наши технологии, мы сами — всё окажется под ударом. Слишком многое поставлено на карту, чтобы доверять первому встречному, даже если он знаком Галине Ивановне. Знакомство двадцатилетней давности — не гарантия лояльности.

Но, с другой стороны, если он говорит правду, то перед нами — уникальный ресурс и шанс, который мы, в общем-то, ждали. Человек, который уже имеет опыт работы с «Центром» и может стать связующим звеном, будет действительно полезен. И не только как радист, но и как будущий инструктор, который сможет объяснить нашим учёным принципы работы с новыми технологиями, когда придет время передавать их на Большую землю. Образованный человек, физик, математик — это не просто боец, но мозг, который может понять и запомнить многие принципы работы технологий из будущего'.

Я посмотрел на Сергея. В его глазах читалась та же напряжённая борьба мыслей: сочувствие и подозрение, жалость и расчёт. Он ждал моего решения.

— Мы подумаем, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А пока… отдыхайте. Скоро будем ужинать, вам принесут.

Лазутин кивнул, вытер лицо рукавом и опустился на стул, словно силы оставили его.

Мы с Сергеем вышли в коридор и закрыли дверь на замок.

— Что скажешь? — спросил меня напарник, когда отошли на несколько шагов. — Может быть, он нам действительно будет полезен?

— Если «Центр» собирается организовывать в Согравске новое подполье, то, думаю, да, — ответил я, обдумывая каждое слово. — Он работал преподавателем, значит, человек не глупый, с аналитическим складом ума. Такие люди нужны. И опыт у него уже кое-какой есть — связь, конспирация. Плюс он мотивирован, это тоже видно. Если всё подтвердится, то, думаю, мы могли бы его обучить, рассказать про технологии, а когда пришло бы время — отправить его и образцы на Большую землю. Понимающий человек быстрее объяснил бы нашим учёным хотя бы общую концепцию и принципы работы с новым видом техники. Ведь одно дело читать бумажки, а другое — когда покажут на пальцах и объяснят нюансы, которых в инструкциях нет. Но сейчас в первую очередь нужно выяснить — тот ли он за кого себя выдаёт. И сделаем мы это довольно просто. Летим в то место, которое указали для передачи адаптера. Если там будут наши, значит, скидываем устройство и налаживаем связь. Пообщаемся напрямую, голосом. И тогда уже подтвердим полномочия Лазутина. Если всё нормально — примем решение, что делать дальше. А если на месте наших не окажется, если никто не выйдет на связь в условленное время, это будет значить одно: преподаватель связан и связывался вовсе не с нашими, а с противником. Тогда придётся его как-то, гм… ликвидировать. Или, на худой конец, вывезти подальше и бросить.

— Монетку будем кидать? — решил пошутить Сергей.

Мне было не до шуток, и я напомнил прописную истину:

— Это была твоя идея — брать его в плен. И ничего не изменилось. Как я уже говорил тебе ранее в лесу: идея твоя и твой крест, значит, тебе его и нести.

Кудрявцев хмыкнул, но спорить не стал. Мы прошли в столовую, я разложил на столе карту и начал прикидывать маршрут полёта. Собственно, ничего особо придумывать было не нужно: просто летим на восток, вдоль шоссейных дорог, параллельно которых идут электрические и телеграфные столбы — отличные ориентиры даже с высоты. Когда увидим Смоленск, который непременно узнаем, держим путь северо-восточнее и там уже ориентируемся по водоёмам, рекам и посёлкам. Летим на высоте в три километра, и на ней нас вряд ли кто заметит.

Я нанёс на карту несколько контрольных точек и рассчитал примерное время полёта с учётом возможного встречного ветра.

И тут, продолжая глядеть на карту, я обратил внимание, что восточнее Смоленска есть город Вязьма.

В голове тут же что-то замкнуло. Словно электрическая дуга проскочила между участками памяти, которые до этого существовали отдельно друг от друга.

«Вязьма… Ну, конечно. Именно там сейчас идёт сражение, и несколько наших армий попали или вот-вот попадут в мешок. Ведущиеся прямо сейчас тяжёлые, кровопролитные бои происходят в рамках Ржевско-Вяземской стратегической наступательной операции, которая началась 8 января 1942 года и фактически закончилась только что, 20 апреля всё того же 1942 года».

Я замер, уставившись в одну точку на карте. Перед глазами поплыли картинки, выуженные из глубин памяти — из школьных учебников, документальных фильмов и статей, прочитанных когда-то давно в книгах и интернете.

В той операции, цели и задачи у командования Красной армией были грандиозными. После успешного контрнаступления под Москвой зимой 1941-го Ставка решила развить успех. Планировалось окружить и уничтожить основные силы немецкой группы армий на ржевско-вяземском направлении. Задействовали огромные силы — Калининский и Западный фронты, несколько армий, авиацию и кавалерию. Думали, что немцы будут застигнуты врасплох и вот-вот побегут.

Но всё пошло не так.

Наступление началось в лютые морозы. Наши войска прорывали оборону, вводили в прорывы кавалерийские корпуса и высаживали десанты (в том числе, знаменитый Вяземский воздушный десант, который должен был перерезать коммуникации врага). Десантников сбрасывали в тыл без тяжёлого вооружения и зачастую без устойчивой связи. Они дрались отчаянно, но силы таяли в лесах без боеприпасов, продовольствия и пополнения.

Немцы же к тому времени, оправившись от зимнего шока, подтянули резервы и начали методично перемалывать прорвавшиеся части. К апрелю 1942 года ситуация стала катастрофической. Наша 33-я армия генерала Ефремова к 16 апреля была фактически разгромлена и расчленена. Части 39-й армии и 11-го кавалерийского корпуса оказались в полуокружении западнее Ржева.

Я быстро пробежался пальцем по карте, сверяясь с датами, которые вспомнил. 20 апреля 1942 года был издан приказ об обороне Ржева, Гжатска, Кирова, Жиздры и других городов. Но это были уже не плацдармы для наступления, а очаги сопротивления в тылу врага. Немцы будут планомерно уничтожать советские войска в этих котлах вплоть до конца июня 1942 года. Именно тогда 39-я армия и 11-й кавалерийский корпус будут окончательно разгромлены. Тысячи пленных, тысячи погибших, тысячи пропавших без вести в лесах и болотах.

Но до этого ещё почти два месяца. А сейчас там происходила самая настоящая битва, смертельная битва, где люди умирают за каждый метр, за каждую высоту и за каждую пядь земли.

Вспомнив всё это, я тут же позвал Галину Ивановну и Анну, собрав таким образом всех членов отряда. После чего рассказал им эпизоды, которые сумел вытащить из памяти. Говорил сухо, только факты, без лишних эмоций и разглагольствований. Но даже в таком изложении нарисованная мной картина была чудовищной.

— Это ужасно, — прошептала Галина Ивановна, прижимая руки к груди. — Сколько же людей гибнет…

— Неужели это правда, — ошеломлённо глядя на меня, прошептала Анна.

Кудрявцев по своему обыкновению сжал челюсть, и поиграв желваками, коротко произнёс:

— Коля, мы можем им чем-то помочь?

Я растерянно пожал плечами.

— Да я даже не знаю… Мы — мелкие комары по сравнению с масштабами той трагедии, что сейчас происходит. Там армии! Слышите? Армии! Сотни тысяч человек, тысячи орудий, танков, самолётов. Что мы можем сделать?

— Но комары умеют очень неприятно кусаться, — возразил Сергей.

— Не в случае, когда они кусают мамонта, — вздохнул я. — Или пусть даже слона. Там такие объёмы, что слон этого комарика даже не почувствует.

— А мне кажется, что уже почувствовал, — неожиданно произнесла Анна.

Мы все посмотрели на неё. Девушка сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела куда-то в сторону, словно обдумывая свои слова. Потом перевела взгляд на нас и пояснила:

— Я имею в виду, что мы уже неплохо укусили. Посчитайте сами: пятьдесят самолётов, эшелон с бомбами, рота карателей. Это же не мало…

Я поморщился. Мне не хотелось её разочаровывать, но правда была суровой.

— Анечка, это всё мелочи. Мелочи! Даже аэродром — это капля в море по сравнению с тем, что происходит под Вязьмой. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула девушка, не отводя взгляда. — Но если армии лишить авиации, то ведь они будут значительно хуже кусаться, правда? — Она помолчала и напомнила: — Те пятьдесят самолётов, что вы сожгли на поле, они ведь там стояли и бомбы ждали. Те самые бомбы, которые вы раньше уничтожили. Ведь так?

— Так, — согласился я и поправил её автоматически: — Только не «вы», а «мы». Не забывай, мы все вместе ведём бой. И ты, и Галина Ивановна, и даже Ваня своим обучением помогает.

— Да-да, конечно, — кивнула Анна, принимая поправку. — Так вот, я думаю, что эти самолёты там не просто так оказались. Они не на прогулку собирались. Они летели, чтобы скинуть свой смертоносный груз на наши войска, которым, судя по твоему рассказу, и так сейчас очень тяжело. Они собирались бомбить тех, кто в котлах, кто без снабжения, кто уже и так держится из последних сил. И вы, мы им помогли…

— Гм, а почему ты думаешь, что они полетели бы именно под Вязьму? — спросил Сергей.

— А куда же им ещё лететь отсюда? — резонно ответила Анна. — Не под Ленинград же с этого направления летать. Ленинград в другой стороне. Значит, или под Смоленск, или под Вязьму, или дальше — на Москву. Но под Москвой сейчас затишье, немцы насколько я поняла из рассказов Николая, там уже не наступают. Значит, скорее всего, под Вязьму, где наши армии пытаются вырваться из окружения и у них это не выходит. И вероятно уже не выйдет…

Я задумался. В её словах была логика. Простая, но от того не менее верная.

Я, вспомнив кадры из военной кинохроники — наших пленных, измождённых, но не сломленных бойцов. А потом произнёс:

— Тогда давайте поступим вот как: по максимуму снарядим дрон аккумуляторами, и по пути будем проводить разведку. Нам нужно обнаружить не только аэродромы с самолётами, но и склады боеприпасов, и хранилища топлива. Всё, что летает, взрывается и горит. Мы не можем изменить всю операцию, которая уже случилась, но можем сделать так, чтобы у немцев под Вязьмой дела складывались всё хуже и хуже. Чтобы у них кончались бомбы, кончалось горючее и самолёты. — Я обвёл взглядом собравшихся и увидел, как они все согласно закивали, готовые начать выполнять любую поставленную боевую задачу прямо сейчас. Но именно на это время у нас должны были быть более приземлённые дела: — Ну а сейчас предлагаю поужинать самим, нашего гостя покормить и отдыхать. Завтра предстоит сложный день. Возможно, один из самых сложных.

Галина Ивановна молча встала и направилась к плите.

Через несколько минут на столе появилась тарелка с горячей кашей, кусок хлеба, кружка с чаем. Всё это она аккуратно уложила на поднос.

— Для Эдуарда Алексеевича, — сказала она. — Отнесите ему, пока не остыло. Бедный человек натерпелся сегодня.

Я взял поднос, и мы с Сергеем направились к арсеналу.

— Погоди, я тебе открою, чтобы поднос на пол не ставить, — сказал Кудрявцев и, пройдя вперёд, отпер замок и распахнул дверь.

Внутри арсенала почти ничего не изменилось. Всё те же бетонные стены, тот же жёлтый свет фонарей, тот же небольшой стол, тот же стул и постель. Но вот что изменилось — так это сам Лазутин.

Он сидел на краю постели, вжавшись спиной в стену, и вид его заставил меня замереть на пороге. Лицо его было изменено до неузнаваемости — серая, землистая бледность, как у человека, пережившего сильнейшее потрясение. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Он смотрел на нас с выражением, в котором смешались ужас, недоверие и какая-то отчаянная мольба.

Увидев нас, он с явным усилием закрыл рот, который был приоткрыт. А затем дрожащим, срывающимся на каждом слоге голосом, он произнёс:

— Боже, откуда вы всё это знаете? — после чего показав на дверь, добавил: — Не нужно отпираться! Через неё всё слышно! Ради Бога, прошу вас, ответьте: кто вы такие и откуда у вас информация о том, что будет в будущем⁈ Люди не могут знать того, что ещё не случилось!

Сергей покосился на меня.

А я, стараясь не уронить поднос, только и нашёлся что ответить:

— Упс…