Утро, когда мне предстояло окончательно переехать во флигель, началось не с будильника и не с суеты, а с тишины. Я лежал на своей узкой кровати на чердаке, смотрел в облезлый потолок и думал о том, как странно устроена человеческая жизнь.

Ещё несколько месяцев назад я был здесь чужим, этаким приживалой, меня терпели, но не хотели и не ждали. Теперь я ухожу сам, как человек, достигший и добившийся, каково?

Солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном, когда я спустился вниз с одним-единственным чемоданом, с которым и приехал в Тулу. Всё моё имущество умещалось в него: пара сменной одежды, да стопка книг, всё же остальное уже давно ждало меня там, во флигеле и в подвале, которого нет.

Кухарка Фёкла встретила меня на пороге. Глаза у неё были красные, она сжимала в руках расшитое полотенце как подарок.

— Алексей Митрофанович, — голос её дрогнул, — вы опять не завтракая? Я пирожков вам собрала, с мясом, с капустой… Не обессудьте.

— Спасибо, Фёкла Петровна, — я взял пышущий жаром узелок из её рук. — Ты уж меня совсем закормишь. Да и не в далёкие страны уезжаю, я же тут, рядом, в двух шагах.

— А всё равно, — она всхлипнула и тут же вытерла глаза фартуком. — Приходите обедать, не забывайте. Я завсегда наготовлю.

— Обязательно, — пообещал я и вышел во двор. — Сегодня точно не забуду.

Флигель стоял в глубине двора, утопая в утренней тени. Его фасад блестел свежей краской, новые оконные рамы сияли чистотой, дверь, которую я заказал у столяров, массивная, дубовая, с кованой моими ребятами ручкой, выглядела так добротно, что казалось, простоит не только после меня, но и после моих внуков. Я подошёл, толкнул створку, и она легко отворилась.

Я остановился на пороге, оглядываясь, и вдруг поймал себя на том, что не могу сделать шаг. Словно что-то удерживало меня на границе старого и нового. Глупость, конечно.

— Ну, с новосельем, — сказал я сам себе, перешагнул и закрыл за собой дверь.

Первым делом я прошёлся по комнатам. Прихожая оказалась именно такой, как я задумывал: просторной, светлой, с вешалкой, на которой уже висело моё пальто, с лавкой, крытой лаком, с половичком у порога. Мастера, все бородатые как на подбор, оказались людьми слова: сделали всё в срок и с душой.

В большой комната оба окна выходили во двор, и сейчас утреннее солнце заливало её ровным, спокойным светом. Стены, выкрашенные в мягкий кремовый цвет, казались тёплыми, сосновый пол, ещё пахнущий смолой, слегка пружинил под ногами.

Я подошёл к столу, провёл рукой по гладкой столешнице, придвинул стул, и сел. Хорошо. Кровать, массивная, дубовая, с резными ножками, стояла у стены, застеленная новым бельём, шкаф, такой же основательный, занял угол. Всё было на тех самых местах, что я и нарисовал.

Кабинет, маленькая комната с окном на переулок, обещала стать моим самым любимым местом. Встроенные полки, которые я специально заказал, тянулись от пола до потолка, и я уже мысленно расставлял на них книги. Письменный стол стоял у окна, и на нём, как обещал мастер, красовалась новая лампа с абажуром из зелёного стекла. Вечером, когда зажжёшь её, свет будет мягким, не режущим глаза, для работы в самый раз.

Кухонька вышла маленькой, но уютной. Плита, мойка, буфет, полка для посуды. Вода в кране шла чистая, без ржавчины, спасибо Новикову, помог, провёл новую трубу. Я открыл кран, послушал, как она журчит, и вдруг ощутил, что дом, тот самый, настоящий дом, это не просто стены или крыша. Это когда есть где поставить чайник, когда из крана течёт вода, когда за окном твой двор, а за дверью твоя жизнь.

Я вернулся в большую комнату и подошёл к камину. Он выглядел совсем стариком на фоне окружающего его «обновления». Что поделать, настолько доверять я не мог никому, а значит мне вскоре предстояло самостоятельно заняться его ремонтом. Я присел на корточки, рассматривая его снова, пробегая пальцами по вычурной лепнине. Ничего не изменилось: механизм, скрытый за стеной, всё также был на месте, и тайный ход в подвал ждал своего часа. Но пока не время. Сначала надо обжиться, привыкнуть, убедиться, что никто не суёт нос куда не надо.

Я отошёл от камина, огляделся ещё раз, пытаясь представить, как здесь будет вечером, когда зажгутся лампы, на столе появится чайник, а я… Но мои размышления резко прервал стук в дверь, тихий, будто неуверенный.

— Войдите, — сказал я, понимая, кто стоит за дверью.

На пороге стояла Таня. Она прижимала к груди узелок с чем-то круглым, явно тёплым, потому что пар от него поднимался к самому потолку.

— Я вот… — она замялась, словно боялась, что прогоню. — Пирожки принесла, горячие, Фёкла только наготовила. А потом подумала, может, посмотрю, как тут у тебя… если не секрет, конечно.

— Проходи, Татьяна, — я гостеприимно развёл руками. — Секретов у меня от тебя нет, я же уже говорил.

Она шагнула внутрь и замерла. Глаза её расширились, она медленно повернулась, оглядывая комнату, провела рукой по стене, тронула край стола, заглянула в кабинет, ахнула, увидев количество книжных полок.

— Господи, — выдохнула она. — Как же хорошо-то, светло, чисто, уютно… Ты теперь совсем большой человек, своё жильё, своё хозяйство…

Голос её дрогнул, и я заметил, как по щеке покатилась слеза. Я подошёл, взял узелок из её рук, и поставил его на стол.

— Я рядом буду, Таня, — сказал я тихо. — Дверь для тебя всегда открыта, в любой день и час, сестрёнка, запомни это.

Она кивнула, вытирая глаза краешком платья, и улыбнулась сквозь слёзы, той светлой, искренней улыбкой, от которой на душе становится тепло.

— А ещё, — внезапно сказала она с вызовом, словно уже ожидая возражений. — Кто-то говорил, что без меня не разберётся в своей лаборатории.

— Я помню, Татьяна, — улыбнулся я. — Только чуть позже, мужики ремонт только-только закончили.

— Вот-вот, — фыркнула Таня, и в этом фырканье я вдруг узнал ту девчонку, что когда-то шепталась со мной на лестнице, боясь разбудить дядю. — А то забудете, «барин», про свои обещания, потому и напоминаю. Возражений я не приму.

С деловым видом и озорно блестящими глазами она смотрела на меня.

Я и не собирался спорить. Спорить с Таней, когда она входила в этот свой заботливый раж, было бесполезно, да и эта её забота, честно говоря, была приятна. Рядом с ней я чувствовал себя не одиноким волком, пробивающим себе путь зубами, а человеком, у которого есть семья.

Она прошлась по комнатам, поправила занавески, которые я даже и не заметил, но которые, оказывается, были-таки на окнах, и удовлетворённо кивнула.

— Хорошо, — сказала она, возвращаясь в большую комнату. — Всё хорошо. Ты только не забывай, что я рядом.

— Не забуду, — с улыбкой на лице пообещал я.

Она ушла, и в доме снова стало тихо. Я сел за стол, развязал узелок, достал пирожок с мясом, румяный, ещё горячий. Откусил, и прикрыл глаза от удовольствия. Лепота.

Потом я подошёл к окну, и посмотрел на дом Гороховых. В окнах столовой горел свет, очевидно, готовились к завтраку.

Я так и не знал, что именно дядя сказал жене о флигеле. Правду, что я, по сути, выкупил его в обмен на прощение карточного долга, вряд ли. Скорее, «слегка приукрасил» — что сам предложил его из доброты душевной. А может, и вовсе «изысканное», что его снял для меня какой-то знакомый, да тот же Новиков.

В общем неважно. Важно то, что она молчала, не устраивала скандалов, не подходила ко мне с претензиями. Возможно, ей просто не хватало сил, возможно, она наконец поняла, что я не тот, кого можно запугать или прижать. Как бы то ни было, я не собирался лезть в их отношения, у меня была своя жизнь.

Я заварил чай в новом чайнике, сел у окна и смотрел, как солнце поднимается выше, как двор наполняется светом, как просыпается город. И думал о том, что впервые за долгое время у меня есть место, куда я могу вернуться. Не угол на чердаке, не временное пристанище, а свой дом. Свой.

Сегодня же, в мой единственный выходной день, назначили и праздничный обед в честь моего новоселья, недаром Фёкла хлопотала на кухне с самого утра.

Я решил не торопиться к ним, без меня не начнут. Аккуратно перебрал инструменты, неспешно разложил книги по полкам в кабинете. Время тянулось медленно, и я поймал себя на мысли, что волнуюсь. Глупо, конечно. Я не гость, которого пригласили на смотрины. Я свой, ну или почти свой. Но что-то в этой новой роли: хозяина собственного дома, человека, который может прийти и уйти, когда захочет, заставляло меня чувствовать себя не в своей тарелке.

К двенадцати пополудни я переоделся в чистую рубашку, пригладил волосы и вышел во двор. Солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ярким, словно летним светом, хотя осень уже вовсю вступила в свои права. Из распахнутых окон столовой тянуло жареным мясом, грибами, свежей выпечкой. У меня от бесподобных ароматов свело скулы.

На крыльце меня ожидаемо встретила Таня. Она была в нарядном платье, с кружевным воротничком, и с такой напускной печатью официальной учтивости на хитром личике, что я невольно улыбнулся.

— Заходите, дорогой гость, — сказала он, с трудом скрывая улыбку. — Всё готово, мы только вас ждём.

Я шагнул в прихожую, и запахи ударили в нос с новой силой. Пахло пирогами, подливкой, квашеной капустой, всем тем, что ещё в детстве заставляло меня крутиться у праздничного стола. В столовой уже был накрыт стол. Скатерть, которую, видимо, достали из дальнего сундука, белую, с вышивкой, сияла чистотой.

Я сел у окна, откуда был хорошо виден двор и мой флигель. Таня села рядом, довольно щебеча мне на ухо. Дядя Вячеслав появился через лишь несколько минут. Он был в парадном сюртуке, но выглядел так, будто готовился не к званному обеду, а к похоронам. Лицо осунувшееся, под глазами тени, взгляд потухший. Он поздоровался со мной коротким кивком и сел напротив, уставившись в скатерть.

— Ну что, — произнёс я, чтобы нарушить возникшую тишину, — флигель готов. Спасибо, что позволили… что договорились.

Дядя дёрнул щекой, словно я ударил его. Позволили. Договорились. Мы оба знали, как это было на самом деле. Я не позволил, а взял, поставив свои условия. Но сейчас, за этим столом, с белой скатертью и пирогом с рыбой, не хотелось ворошить прошлое.

— Твоё законное, — выдавил он из себя наконец. — Ты… ты заслужил.

Тётя Элеонора вошла последней. Она была в тёмном платье, с высокой причёской, и выглядела так, будто и она собралась не на семейный обед, а на панихиду. Губы поджаты, глаза опущены, на щеках нездоровый румянец. Она села рядом с мужем, не глядя ни на кого, и замерла, как изваяние.

— Как вам флигель, Алексей? — учтиво спросила Таня, чтобы завязать разговор. — Удобно? Светло?

— Светло, — кивнул я. — Окна на восток, солнце с утра заливает. Полы хорошие, не скрипят. Печь голландская, тепло держит.

— Мебель, сказывают, столяры хорошую сделали? — дядя внезапно подал голос, словно решил, что молчать дальше совершенно неприлично.

— Добротную, — ответил я. — На совесть. Стол дубовый, кровать резная. Шкафы, полки. Мастер — человек слова, не подвёл.

Тётя Элеонора чуть повернула голову, и я заметил, как дёрнулась её щека. Зависть? Обида? Стыд? Трудно было разобрать.

— А маленькая комната? — спросила Таня, подкладывая мне кусок пирога. — Та, что кабинетом называете?

— В самый раз, — я улыбнулся ей, стараясь, чтобы улыбка получилась достаточно тёплой. — Стол у окна, полки для книг. Лампа с зелёным абажуром, с мягким светом, чтобы глаза не уставали. Буду работать вечерами.

— Работать, — повторил за мной дядя, и в голосе его прозвучало что-то непривычное, неужели уважение. — Ты, племянник, как приехал к нам, работал. С утра до ночи. Мы… — он запнулся, глянул на жену, но та даже не подняла глаз. — Мы этого не замечали… В общем, ты молодец.

— Спасибо, — сказал я, не зная, что ещё на это ответить.

Раиса суетилась, убирая тарелки, и подавая второе. Жаркое из свинины с картошкой, румяное, рассыпчатое. Пахло чесноком и тмином.

— Вы бы, Алексей, приходили обедать чаще, — сказала Татьяна, осторожно поглядывая на родителей. — Всегда готовят много, а одной есть — скучно.

— Приду, обязательно приду, — пообещал я. — Если не прогоните.

— Кто ж прогонит, — буркнул дядя, но в голосе его не было ни капли злости.

Тётя Элеонора молчала. Она почти не ела, только ковыряла вилкой в тарелке, поднося кусочки ко рту и откладывая их обратно. Я заметил, как её пальцы дрожат, когда она берёт хлеб. Она чувствовала себя словно чужой за этим столом, чужой в собственном доме. И, странное дело, мне было её жаль. Не так, чтобы сильно, не так, чтобы простить всё, но жаль. Потому что она проиграла. Не мне, а себе. И не знала теперь, как ей жить дальше.

— Тётя, — сказал я, и она вздрогнула, словно я толкнул её. — Вы не пробовали пирог? Чудесный, с рыбой, пальчики оближете.

Она подняла глаза: в них мелькнуло что-то похожее на испуг, потом удивление, потом… Я не успел разобрать. Она кивнула, взяла кусок, отломила краешек.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… я обязательно попробую.

Мы ели молча. Таня то и дело поглядывала на меня, и в её взгляде читалось: «Видишь? Всё хорошо».

— А что с ангаром? — Спросил дядя, отодвинув тарелку, и вытирая губы салфеткой, — Новиков не обижает?

— Не обижает, — я откинулся на спинку стула. — Место хорошее, оборудование новое поставил. Горн, наковальню, верстаки. Заказов много, их уже и из кузницы передают, с чем сами не справляются.

— Дела, — дядя покачал головой. — Ты, племянник, в гору пошёл… — но не договорил, и лишь махнул рукой.

Тётя же молча смотрела в тарелку.

После обеда дядя сразу ушёл в свой кабинет, сославшись на головную боль. Тётя Элеонора, прежде чем скрыться в спальне, задержалась на пороге.

— Алексей… — голос её дрогнул. — Вы… вы простите нас. Если что не так было.

Я не нашёлся, что ответить. Она и не ждала ответа, и сразу вышла, закрыв за собой дверь.

Таня проводила меня до крыльца. Мы стояли, глядя на флигель, который уже отбрасывал длинную полуденную тень.

— Она не злая, — сказала Таня тихо. — Просто… сломалась. Папенька ей всё рассказал. Про долг, про вексель, про то, что вы… что вы нас спасли. Она теперь не знает, как на вас смотреть.

— И не надо, — ответил я. — Пусть смотрит на себя. Это её жизнь, её выбор. Я вмешиваться не буду.

Таня вздохнула, поправив выбившуюся из причёски прядь.

— А я буду к тебе часто приходить, Алексей. Можно?

— Можно, — я улыбнулся. — Всегда буду рад тебе.

Я вернулся во флигель, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В доме было тихо, пахло деревом и краской, и только где-то за стеной будто тихо гудел узел силы, напоминая о том, что настоящая жизнь скрыта от посторонних глаз.

Я заварил себе чай, сел у окна и смотрел, как солнце клонится к закату, как двор наполняется тенями, как в доме Гороховых зажигаются огни. И думал о том, что в этой жизни есть место и для прощения, и для благодарности, и для надежды.

Завтра будет новый день. Ангар, заказы, Новиков, Вольский, таинственная цитадель. Но сегодня я просто сидел в своём доме, пил чай и был счастлив. По-настоящему, и впервые за долгое время.

* * *

Ангар встретил меня запахом нагретого металла и речной воды. Я толкнул тяжёлую створку, и солнечный свет хлынул внутрь, выхватывая из полумрака знакомые очертания механизмов, верстаков, стеллажей с заготовками. И я тут же замер, потому что посреди всего этого «великолепия», там, где ещё неделю назад громоздились старые ящики и ржавые детали, стояло нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Новый горн.

Он был сложен из огнеупорного кирпича, с массивной кованой трубой, уходящей в потолок, с мехами, которые, казалось, вот-вот вздохнут полной грудью. Рядом ожидаемо находилась наковальня, новенькая, с гладкой рабочей поверхностью. Верстаки, стеллажи с инструментом, даже ящик с углём, всё было на своих местах, блестело, и жаждало работы.

— Ну, как? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. В дверях стоял невозмутимый Новиков, в расстёгнутом сюртуке и с хитрой улыбкой на лице. Он смотрел на меня, и в глазах его плескалось мальчишеское желание похвастаться, удивить.

— Гордей Лукич, — я не нашёлся сразу, что и сказать. — Это… вы?

— А кто ж ещё, — он вошёл, оглядывая ангар с видом хозяина, который наконец-то привёл дом в порядок. — Зря что ли мы тебя столько дней сюда не пускали, даже пришлось проход временно заложить. А вчера, пока никого не было, и трубу, наконец, вывели. Думал, к утру не управятся, но, как видишь, успели.

Я подошёл к горну, провёл рукой по кирпичам, проверил мехи, новые, добротные. Всё было сделано на совесть, по-настоящему, как любят делать настоящие мастера.

— Задавать вопросы уже ни к чему? — спросил я, оборачиваясь к Новикову.

— А к чему уже? — усмехнулся он, усаживаясь на ящик у стены. — Это, считай, подарок, за службу. Ты, Алексей, мою лебёдку вон как оживил, а сколько до того стояла, мастера ждала, а теперь тарахтит, как новенькая. Пресс отрегулировал так, что в полтора раза быстрее работать стал. Дробилку, сам знаешь, чуть не заново переделал. Деньги, что я тебе плачу, сущие копейки по сравнению с тем, что ты для меня сделал.

— Гордей Лукич, — начал было я, но он поднял руку, останавливая.

— И не спорь, — уже с серьёзным лицом произнёс он. — Я человек старый, Алексей, но опытный. И умею ценить тех, кто работает. А ты работаешь. Не за страх, а за совесть. И я хочу, чтобы у тебя здесь было всё, чтобы ты не отвлекался по пустякам. Чтобы, когда понадобиться, мог сразу взяться за дело. А дел у тебя уже хватает.

Он подошёл к верстаку, где лежала стопка каких-то бумаг, и тронул их пальцем.

— Это тебе ещё заказы. — Купец задорно улыбался, глядя на мои округлившиеся глаза. — Я отправил приказчика своего к твоим ребятам в кузницу, но он вернулся и сказал, что они сами не справляются.

Я подошёл, взял верхний лист. Замок с секретом для купца Серебрякова, того самого, отца Анны, которому я похожий прототип там и презентовал. Кованые решётки для особняка на Дворянской, заказ как шикарный, так и большой. Механизмы для сельскохозяйственных машин, для кого неразборчиво, но шесть штук, с чертежами, правда с вольготными сроками изготовления.

— Гришка не справляется, и молчит? — задумчиво спросил я скорее у самого себя, перебирая листки.

— Гришка твой, видать, молодец, — хмыкнул Новиков. — Но у него в кузнице народу мало, а заказов валом. Ты ж сам знаешь, после ярмарки к вам очередь выстроилась. Вот, видимо, прежние заказы осиливает, а новые ему уже не по зубам. Правильно делает, между прочим.

Я кивнул. Женька, услышав разговор, вышел из-за пресса, вытирая руки ветошью.

— Алексей Митрофанович, — сказал парень, — я вчера уже начал чертёж одного механизма изучать. Там, по бумагам, всё вроде понятно, но мне кажется, что кое-где зазоры неправильные. Может, вы поглядите?

— Погляжу, конечно, — пообещал я. — После обеда.

Новиков направился к выходу, но в дверях он обернулся:

— Алексей, ты там посмотри, что ещё надо. Инструмент, материал, только скажи, вмиг привезут. Не стесняйся. — И тут он пристально посмотрел на меня, — У тебя теперь дело не только моё, а ещё вон сколько заказов. И надо людям всё в срок отдать. Но мой тебе совет, учи помощников, иначе завалит тебя по самую голову.

— Спасибо, Гордей Лукич, — совершенно искренне сказал я ему, на что он лишь махнул рукой и вышел, оставив нас с Женькой в ангаре.

— Ну, командир, — Женька подошёл к верстаку, — с чего начнём?

Я огляделся, но в голове уже зрела другая мысль, которую я вынашивал уже длительное время. Мысль об одном домике на Малой Речной улице.

— Женя, — сказал я, откладывая в сторону бумаги. — У меня к тебе разговор.

— Слушаю. — Он весь насторожился.

— Я так считаю, что жить в кузнице такое себе дело, — медленно проговорил я, глядя на парня. — Ты как думаешь, ребятам в кузнице жить, где и сейчас?

Женька пожал плечами и замялся:

— Так мы это… Привычные. Что нам, угол отгородили, койки поставили. Не дворец, конечно, но жить можно.

— Можно, — кивнул я, соглашаясь с ним я. — А нужно ли?

Он помолчал, что-то обдумывая, потом произнёс:

— Ну… не то чтобы. Тесно, душно. Зимой, поди, холодно будет.

— Вот и я о том же, — я присел на ящик и продолжил. — Я присмотрел домик на Малой Речной. Три комнаты, печь, сарай, огород. Цена подходящая. Хозяин в столицу уезжает, продаёт за бесценок. Вернее, уже купил, сейчас там ребята ремонт доделывают.

— Это вы… для нас, что ли? — Женька смотрел на меня, округлив глаза.

— Для вас, — согласился я. — Чтоб было где отдохнуть, поесть нормально, помыться. Чтобы жили по-человечески.

— Алексей Митрофанович, — Женька запнулся. — Это ж денег стоит…

— Стоит, — кивнул я. — Но и мы уже копейки не считаем. Дело наше идёт, заказов полно, пора и о комфорте подумать.

Я встал, подошёл к горну и провёл рукой по тёплому кирпичу.

— Я никому ещё не говорил, хочу сюрприз сделать. И ты молчи, ладно? — Я поймал на себе его вопросительный взгляд и поспешил уточнить. — Там работягам ремонтникам нужно деньги на материалы передать, да за работу, потому тебе и рассказал, нужно быстро обернуться, мне сегодня в ту сторону не с руки.

Набросав адрес, я выделил парню денег на извозчика и посадил его в бричку. Женька, не переставая светиться от счастья смог только произнести:

— Спасибо, — пробормотал он. — За всё.

Я кивнул, и, не оборачиваясь, направился обратно в ангар изучать заказы, что мне любезно предоставил Новиков.