Пока Женька уехал по моему поручению, я занялся дефектовкой имущества Новикова, а заодно и распределением заказов, столь неожиданно свалившихся на меня. Ребята в кузнице еле успевают, но кое-чем я и их озадачу, иначе мне не успеть. Пока диагностировал станки и механизмы, пришла одна любопытная мысль по поводу заказанной кованной ограды. Нет, определенно мне нужна еще одна такая же мастерская с клонами Гришки и ребят, иначе никак. Стоп, стоп, определённо стоит проветриться.

Голова пухла от проектов и идей, и я решил пройтись вдоль берега, размять ноги, заодно присмотреть место, где потом можно будет устроить спуск к воде, Новиков говорил, что весной по реке пойдут баржи, и удобно было бы принимать груз прямо здесь.

Я пошёл медленно, всматриваясь в береговую линию. Место было хорошее: пологий склон, ровная площадка у воды, чуть дальше заросли ивняка, а сразу за ними небольшая коса. Идеально для небольшого причала. Я уже прикидывал, сколько понадобится досок и где взять рабочих, когда моя нога внезапно поехала вниз.

Это произошло мгновенно, я не успел ничего сообразить, только почувствовал, как земля уходит из-под ног, тело теряет равновесие, а руки сами непроизвольно летят вперёд, чтобы смягчить падение. Я ударился ладонями о что-то мокрое, скользкое, боль пронзила запястья, и я рухнул на колени, едва удержавшись от того, чтобы не покатиться вниз, к самой воде.

— Чёрт! — выругался я, пытаясь встать.

Ноги разъезжались, руки скользили, и только тут я понял, что упал не на камни, не на песок, а на глину. Скользкую, мокрую, густую глину, которая липла к пальцам, забивалась под ногти, покрывала ладони липкой серой массой.

Я поднялся на ноги, насколько смог отряхнул колени, стал искать глазами обо что можно вытереть руки, и тут же замер.

Потому что глина отозвалась.

Это было слабое, едва уловимое ощущение, как если бы кто-то негромко позвал тебя по имени на шумной улице. Ты не уверен, что не показалось, но сердце уже ёкнуло, и ты замираешь, прислушиваясь.

Я опустился на корточки, проводя пальцами по мокрой поверхности. Глина была холодной, сырой, но стоило мне коснуться её, как внутри, где-то в глубине, где пульсировало моё ядро, вспыхнуло знакомое тепло. Я закрыл глаза, проваливаясь в «глубокое зрение».

И мир перевернулся.

Подо мной, под тонким слоем осыпавшейся земли, под редкой травой и корнями ивняка, лежала глина. Та самая, синяя, пластичная, магическая. Та, которую я раньше покупал у Колчина по «золотой» цене, та, которая отзывалась на каждое прикосновение, как живая. Только здесь её было не два мешка и не десять. Здесь она тянулась вглубь, вширь, на десятки метров, уходя под берег, под косу, под речное дно. Целое месторождение.

Я открыл глаза. Руки подрагивали: то ли от холода, то ли от того, что в голове не укладывалось. Я отковырнул кусок глины, поднёс к лицу. Синеватый отлив, плотная структура, да, бесспорно, это она. Никакой примеси песка, никаких посторонних включений. Чистая, живая, настоящая.

Я рассмеялся. Сначала тихо, потом погромче, а потом вообще в голос, да так, что эхо разнеслось над рекой и где-то вдалеке испуганно залаяла собака.

Вот так оно бывает. Просто поскользнулся, и нашёл то, за чем охотился почти полгода. А она, оказывается, лежала здесь, практически в двух шагах от ангара, у самого берега, и ждала, когда кто-то на неё наступит.

Я встал, вытер руки о траву, но глина уже въелась в кожу, и я чувствовал её сквозь кожу пальцев. пульсирующую в такт моему сердцу.

— Вот это подарок, — сказал я вслух, глядя на осыпающийся берег. — Вот это удача.

Я не знал, сколько здесь глины. Может, несколько тысяч пудов. Может, намного больше. Может, целое месторождение, которого хватит на годы работы. И теперь она моя. И совершенно бесплатно, без посредников и торгов.

Я поднялся наверх, нашёл ровное место, обтёр ноги. В ангаре уже зажгли свет. Женька, видимо, уже вернулся. Я пошёл туда, сжимая в кулаке комок глины.

Женька копался у верстака, уже что-то прилаживая.

— Алексей Митрофанович, — бросил парень, не отрываясь от своего занятия. — А я тут подумал, может, завтра с утра вторую лебёдку обслужить? У нас времени и так в обрез, а там делов-то, да и несложно…

— Женя, — перебил его я. — Иди-ка сюда.

Он подошёл, недоумённо глядя на мои руки, перепачканные синей глиной.

— Где это вы так извозились? — ухмыльнулся парень.

— Упал, — сказал я. — На берегу. На глину.

— На глину? — он непонимающе замотал головой.

— На синюю глину, Женя. Ту самую, которая мне для работы нужна.

Он смотрел на мои руки, потом на меня, потом на дверь, за которой темнел берег.

— Много? — поинтересовался парень.

— Много, — я усмехнулся. — Очень много.

Женька помолчал, переваривая полученную информацию.

— Так это ж… — он задумчиво почесал затылок грязной рукой, уставившись на комок глины в моей руке. — Это ж бесплатно, что ли?

— Абсолютно, — кивнул я. — Вся наша.

Он хмыкнул, покачал головой, и вдруг его лицо расплылось в улыбке.

— Ну, Алексей Митрофанович, вы реально везучий! — довольно воскликнул Женька. — Я таких людей в жизни не встречал.

— Не я везучий, Женя, — сказал я, убирая комок глины в ящик, где уже лежал образец из нашего подвала. — Просто, наверное, кто-то там наверху решил, что я это заслужил.

Я задвинул ящик, отмечая мысленно в голове: «Всё, теперь Колчин отдыхает». Потом подошёл к столу, взял карандаш, набросал на клочке бумаги схему берега, отметил место находки, прикинул, откуда лучше всего будет начать разработку.

— Женя, — сказал я, не поднимая головы. — И это наш секрет, никому ни слова. Негоже Новикову голову себе подобным забивать.

— Понял, — кивнул он. — Могила.

— Вот и хорошо, — я отложил в сторону карандаш. — А пока, что ты там говорил по поводу завтрашнего дня?

* * *

Я проснулся за несколько мгновений до того, как за окном раздался первый крик петуха. Было ощущение, словно кто-то невидимый тронул меня за плечо, выводя из темноты сна в серые сумерки рассвета. Я лежал, глядя в свежевыбеленный потолок, и чувствовал, как внутри крепнет странное предчувствие. Не страх, нет, его я уже давно научился распознавать и игнорировать. Это было что-то другое. Томление? Ожидание?

Я повернул голову к окну. За тонкой занавеской уже брезжил свет: молочный, размытый, ещё не набравший силы. Двор флигеля тонул в полумраке, только крыша дома Гороховых отсвечивала первым золотом рассвета, и где-то там, за окном, тихо шуршали опавшие листья, гонимые лёгким ветром. Осень в этом году стояла долгая, щедрая на тихие, прозрачные деньки, и даже ранние утра ещё не пугали холодом, а скорее бодрили, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Я откинул одеяло, сел на кровати, и слегка поёжился от утренней свежести. Пол под ногами также был холодным, что скорее возвращало в реальность, вытаскивая из липкой паутины ещё не до конца развеянных снов. Я встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и подошёл к рукомойнику.

Вода из крана обожгла пальцы ледяной свежестью. Я умылся, фыркнул, вытираясь жёстким льняным полотенцем, и покосился в маленькое зеркало, что висело над умывальником. На меня смотрел парень лет семнадцати, с тёмными кругами под глазами (последние недели вымотали меня основательно), но с ясным, даже несколько холодным взглядом. Я усмехнулся своему отражению: «Ну что, брат, готов к новому дню?» Отражение усмехнулось в ответ, но в душе снова мелькнуло то самое предчувствие, что не давало покоя.

Я неспешно оделся, выбрав самую новую рубашку, хотя на заводе обычно хватало и той, что попроще. Сегодня почему-то хотелось выглядеть достойно. Сюртук, жилет, тёмные брюки — всё с иголочки. Я даже галстук завязал, тот самый, что когда-то подарила мне мать, в тонкую серебристую полоску. Глупо, конечно, кому какое дело до галстука на заводе? Но рука сама потянулась к нему, и я не стал спорить с этим желанием.

Зажёг лампу, поставил чайник на плиту, достал вчерашние пирожки, что любезно принесла мне кухарка Фёкла. Есть не хотелось, но я заставил себя, день предстоял долгий, неизвестно, когда удастся перекусить. Чай заварил с мелиссой, покрепче, отхлебнул обжигающий горьковатый настой и замер, глядя в окно.

За стеклом медленно светало. Двор оживал: где-то хлопнула дверь, послышались голоса, значит, дворовые уже на ногах, хлопочут по дому.

Я неспешно зашагал к заводу, привычно сворачивая в переулки, где уже начиналось движение. Лавочники открывали ставни, дворники мели тротуары, где-то звякнули бутылки, это молочник катил свою телегу, покрикивая на лошадь. Я ускорил шаг. Чем скорее начнётся день, тем скорее рассеется это дурацкое ощущение. Или подтвердится. И тогда всё станет ясно.

Возле проходной уже собралась небольшая очередь: рабочие спешили на первую смену, переговаривались, курили, кто-то торопливо дожёвывал пирожок. Я достал пропуск, подошёл к окошку, но взгляд вдруг заметил странную фигуру у колонны.

С виду абсолютно неприметный человек стоял чуть в стороне от основной толпы, прислонившись к колонне, и, казалось, не замечая никого вокруг. Средних лет, в тёмном, хорошо сшитом, но неброском костюме, с усталым, ничего не выражающим лицом. Такие люди теряются в толпе мгновенно, их забываешь, едва отведя взгляд. Но именно его появление привлекло меня. Что-то в его позе, в том, как он держался: расслабленно, но с каким-то внутренним напряжением, настораживало. Или, может, это моё предчувствие рисовало опасность там, где её не было.

Я уже отвернулся, и шагнул к окошку, когда услышал сзади:

— Алексей.

Не Алексей Митрофанович, не господин Данилов. Просто Алексей. Спокойно, тихо, без какой-либо интонации, но так, что я остановился как вкопанный.

Я обернулся. Неприметный человек пристально смотрел на меня, но в его глазах не было ничего: ни любопытства, ни враждебности, ни дружелюбия. Просто ничего, ни капли эмоций.

— Следуйте за мной, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к неприметной двери вдали от проходных.

Обычная деревянная дверь, с тусклой латунной ручкой, она сливалась со стеной так же, как мой проводник с толпой. Я мог бы пройти мимо тысячи раз и не обратить внимания. Но сегодня дверь была открыта, и в её тёмном проёме уже исчезала фигура в костюме.

Я перехватил сумку поудобнее, сделал глубокий вдох и шагнул следом.

Внутри оказалась крошечная комнатка, размерами сходная с платяным шкафом. Голые стены, дощатый пол, да телефон на стене, вот и всё. Мой провожатый снял трубку, крутанул ручку, и поднёс её к уху.

— Прибыл, — коротко сказал он и повесил трубку, кажется, даже не дождавшись ответа.

— Куда мы? — спросил я, хотя и понимал, что ответа я вряд ли получу.

Он молча кивнул на дверь, и мы вышли обратно, но уже не к проходной, а в другую сторону, к воротам, где у тротуара стояла простая городская пролётка.

Кучер даже не обернулся, когда мы сели. Лошадь тронулась с места, и я снова попытался заговорить, но мой спутник лишь покачал головой и приложил палец к губам. Его лицо оставалось бесстрастным, но в этом жесте было что-то окончательное, не терпящее возражений.

Я откинулся на спинку сиденья и уставился в окно.

Пролётка катилась вдоль заводской стены. Длинный серый забор тянулся бесконечно, глухой, без единого просвета. Местами он был сверху увит колючей проволокой, местами был просто голый кирпич, выцветший, облупившийся, но по-прежнему крепкий.

Мы ехали довольно долго, минут десять, не меньше, и я уже начал думать, что мы никогда не остановимся, когда пролётка наконец замерла.

Я выглянул в окно. Мы стояли у небольшого двухэтажного особняка из красного кирпича. Здание выглядело старым, но ухоженным, с высокими окнами и покатой крышей. На первый взгляд обычный дом, каких в этой части города немало. Но что-то в нём было не так. Слишком тихо вокруг, слишком пустынно. Ни прохожих, ни экипажей, даже собак не слышно.

Я поднял глаза на стену, где, чуть выше крыльца, висела полированная медная табличка. Солнце било прямо в неё, и буквы плясали, отражаясь в бликах.

— Конструкторское бюро номер два, — спокойно произнёс мой спутник, заметив, на что я щурюсь. — Проходите.

Он открыл дверцу, вышел первым, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Вахтёр на входе оказался стариком с немного осунувшимся, но очень внимательным лицом, с ясными, «молодыми» глазами. На его форменной тужурке виднелись нашивки, значения которых я не знал. Увидев моего провожатого, он медленно, с достоинством поднялся из-за стола и козырнул, бросив короткий, но оценивающий взгляд на меня.

Мы прошли через турникет, и тут я заметил то, что было скрыто от случайного взгляда. За стеной, в нише, устроенной так, что её не было видно с порога, стояли трое. В форме, с оружием, с напряжёнными лицами. Они смотрели на вход через узкие щели-глазки, и я понял, что нас видели с той самой секунды, как мы переступили порог этого странного учреждения. Мой провожатый, напротив, даже не повернул головы в их сторону.

Дальше началось странное. Вместо того чтобы подняться наверх, мы свернули вниз, в подвальное помещение. Длинный коридор с бетонными стенами, тусклыми лампами под потолком, и редкими железными дверями с ручками-вертушками по сторонам.

Я попытался запомнить путь, но коридор извивался, уходил то влево, то вправо, и вскоре я потерял счёт поворотам. Только одна мысль стучала в голове: «Куда мы идём?» Ответа не было, и это настораживало сильнее, чем скрытая охрана при входе.

Наконец коридор упёрся в лестницу, ведущую наверх. Мой провожатый посторонился, пропуская меня вперёд. Я поднялся, толкнул дверь, и будто вышел в другой мир.

Уже знакомое ощущение ударило сразу сильной волной. Мощный, плотный, почти осязаемый поток силы накрыл меня с головой, заставил ядро сжаться, а потом отозваться глубокой, низкой вибрацией, которая разлилась по всему телу, от макушки до пят. Я остановился, перевёл дыхание, пытаясь справиться с ощущением, будто меня резко и неожиданно опустили в холодную воду.

— Вам дурно? — спросил провожатый, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Всё в порядке, — ответил я, хотя это было не совсем правдой. — Просто воздух… другой.

Он ничего не сказал, только кивнул и пошёл дальше. А я, чувствуя, как внутри всё гудит от этой невероятной, почти невыносимой силы, двинулся следом. Теперь я знал точно: я в той самой Цитадели.

Провожатый остановился у одной из дверей, и постучал: три коротких, сухих удара и, дождавшись ответа, открыл. Сам он, правда, внутрь не вошёл, только посторонился, пропуская меня, и дверь за моей спиной закрылась с мягким, практически беззвучным щелчком.

Кабинет оказался небольшим, но довольно уютным, насколько вообще может быть уютным помещение без окон. Вместо естественного света было всего две лампы под зелёными абажурами, на столе и на стене. Их мягкое, ровное свечение придавало комнате какой-то старомодный, даже домашний уют. Стены от пола до потолка заставлены книгами и папками, в таких высоких шкафах, что казалось, они вот-вот рухнут на голову. Посередине находился массивный письменный стол, заваленный бумагами, чертежами, какими-то приборами, назначения которых я не мог угадать.

За столом сидел человек. Пожилой, седой, с сероватым лицом, которое говорило о годах, проведённых не на свежем воздухе, а вот здесь, при зелёных лампах. Очки с толстыми, выпуклыми стёклами сидели на носу чуть кривовато, и он то и дело поправлял их привычным, отработанным годами жестом. Увидев меня, он отложил перо, поднялся, и я заметил, что он выше, чем казался сначала, да и под старомодным сюртуком угадывалась крепкая, ещё не сдавшаяся возрасту фигура.

— Профессор Курчатов, — представился он, протягивая руку. — Присаживайтесь, Алексей Митрофанович.

Голос у него оказался неожиданно звонким, без старческой хрипотцы. Я пожал протянутую ладонь, сухую, но твёрдую, с длинными пальцами, унизанными серебряными перстнями, и сел в кресло, которое он указал.

— Не буду ходить вокруг да около, — Курчатов опустился в своё кресло, сцепил пальцы на животе и посмотрел на меня поверх очков. — Вы, конечно, уже догадались, что Конструкторское бюро номер два это лишь вывеска. Для посторонних, для бумаг, для всех тех, кому не положено знать больше, чем следует.

Я молча кивнул.

— На самом деле, — он помолчал, словно взвешивая слова, — это учреждение называют иначе. Те, кто здесь работает, кто знает, чем мы занимаемся, называют это место не иначе, как… Цитаделью.

Это слово повисло в воздухе. Я ждал его, но всё равно сердце ёкнуло. Цитадель. То самое место, о котором ходили слухи, которое было окутано такой плотной завесой тайны, что даже Борис Петрович, знавший, казалось, всё о заводе, говорил о нём шёпотом.

Курчатов, видимо, заметил мою реакцию. Он чуть улыбнулся, одними глазами да самыми уголками губ, и продолжил:

— Отдельный завод в заводе. Отдел специальных исследований. Можно называть его как угодно. Суть одна: мы занимаемся тем, что выходит за пределы обычной инженерии. Тем, что на стыке механики и… — он сделал паузу, подбирая слово, — и эфирной физики. Магии, если хотите. Я предпочитаю первый термин, он, на мой взгляд, точнее.

Он снял очки, протёр их платком, надел снова и посмотрел на меня уже более пристально, с прищуром.

— Нам дали о вас блестящую характеристику. Профессор Вольский, чьему мнению я привык доверять, говорит, что вы самый одарённый эфирный инженер, которого он встречал за последние двадцать лет. — Курчатов чуть приподнял бровь. — А он, знаете ли, не склонен к преувеличениям.

— Профессор Вольский слишком добр ко мне, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал более скромно, хотя внутри всё ликовало и тревожилось одновременно.

— Не скромничайте, Алексей Митрофанович, — отрезал Курчатов. — Ваше личное дело мы изучили самым тщательным образом. Каждый ваш шаг, каждое изобретение, каждый, так сказать, нестандартный подход к решению инженерных задач. Всё проверено, всё проанализировано. И решение принято.

Он замолчал, давая мне осознать услышанное.

— Вы переводитесь сюда, — сказал Курчатов просто, без пафоса. — Работа, которую мы здесь ведём, требует особых людей. Людей с вашим… складом ума и способностями. Работа важная, особо секретная. Государственная. И, — он чуть подался вперёд, понизив голос, — отказ не принимается.

— Я понял, — сказал я, и в голосе моём прозвучало даже больше твёрдости, чем я сам от себя ожидал.

Курчатов откинулся на спинку кресла, и на его лице впервые проступило нечто похожее на удовлетворение.

— Вот и отлично. Тогда, с вашего позволения, я покажу вам, где вы будете работать.

Он поднялся, и я встал следом за хозяином кабинета. Дверь открылась бесшумно, и мы вышли в коридор.

Курчатов шёл впереди, и я заметил, что он не смотрит по сторонам: коридор был для него даже более привычен, чем для меня моя кузница. Я же вертел головой, стараясь запомнить каждую деталь, каждую дверь, ибо табличек здесь, кажется, вообще не водилось, только номера, выбитые на медных пластинках, да и те попадались не везде.

— Это лаборатория кристаллов, — Курчатов остановился у одной из дверей, толкнул её, я шагнул внутрь, и замер.

Помещение было огромным: с высокими сводчатыми потолками, с длинными столами, на которых, ровными рядами, стояли приборы. Я никогда не видел ничего подобного. В стеклянных шкафах вдоль стен хранились кристаллы. Их были сотни, если не тысячи: прозрачные и дымчатые, голубые и розовые, с вкраплениями и без, пульсирующие слабым внутренним светом и матовые, будто мёртвые. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, и я чувствовал, как моё ядро отзывается на эту мощь, как оно втягивает энергию, как наполняется ею до краёв.

— Впечатляет? — спросил Курчатов, и в голосе его прозвучала едва заметная гордость.

— Очень, — честно признался я.

— Это только малая часть, — сказал он, прикрывая дверь. — Пойдёмте дальше.

Сборочный цех оказался ещё больше. Рабочие в белых халатах, если и не маги, то явно посвящённые в тайны эфирной инженерии люди, склонились над чертежами, проверяли соединения, подносили какие-то инструменты. А в центре, на стапелях, стояли големы.

Я остановился, не в силах отвести взгляд. Они были разными, от примитивных скелетов из металла и глины до почти законченных конструктов, в груди которых уже мерцали кристаллы. Я, конечно, уже создавал и сам Феликса и Галю, но здесь, среди этих созданий, мои изобретения казались детскими игрушками.

— Это прототипы, — пояснил Курчатов, не оборачиваясь. — Некоторые уже прошли испытания, некоторые ещё нет. Ваша задача, когда вы освоитесь, будет помогать доводить их до ума.

— Моя? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания масштаба.

— Ваша, — кивнул Курчатов. — Пойдёмте, я покажу вам полигон.

Полигон был вырублен в скале, представляя собой огромный зал с мощными стенами, иссечёнными следами ударов. Я увидел выщерблины, вмятины, глубокие борозды, оставленные чем-то тяжёлым и острым. В углу, словно брошенная игрушка, лежал остов голема, разбитый, с вырванным кристаллом и погнутыми конечностями.

— Неудачный эксперимент, — коротко бросил Курчатов. — Такое бывает. Но мы учимся на ошибках.

Я кивнул, не находя слов. Учиться на своих ошибках, это я умел. Но цена таких ошибок здесь, видимо, была выше, чем в моей кузнице.

В архиве Курчатов задержался дольше. Комната, заставленная стеллажами с папками, чертежами, рукописями, тянулась вглубь, уходя в полумрак. Здесь хранилось всё, что было собрано о магии за последние сотни лет. Исследования, дневники, отчёты, чертежи. Всё, что удалось вывезти из закрытых лабораторий, всё, что конфисковали у беглых алхимиков, всё, что тайно передали из-за границы.

— Здесь вы сможете найти много полезного, — сказал Курчатов. — Наследие Штера, например. Я слышал, вы уже с ним сталкивались?

— Мельком, — осторожно ответил я.

— Не скромничайте, Алексей. Так вот, здесь вы познакомитесь с ним ближе, — пообещал Курчатов. — Но это потом. А сейчас… сейчас я хочу познакомить вас с руководителем нашей Цитадели.

Он повернулся и зашагал обратно, к выходу из архива. Всё, что я видел сегодня, было слишком огромным, слишком невероятным даже для моего понимания. Я шёл следом, чувствуя, как внутри продолжает свербеть от нехорошего предчувствия.

Курчатов провёл меня по коридорам, которые становились всё шире, светлее, уютнее. Здесь уже не было бетонных стен и железных дверей. Стены были отделаны тёмным деревом, пол застелен мягкими дорожками, лампы под абажурами давали ровный, спокойный свет. У одной из дверей сидела секретарь, молодая красивая женщина в строгом тёмном платье, с идеальной причёской и цепким взглядом. Она кивнула Курчатову, даже не взглянув на меня, и тот, не останавливаясь, открыл дверь.

— Проходите, — сказал он и посторонился, пропуская меня вперёд.

Я шагнул в кабинет и огляделся. Здесь не было ни книг, ни чертежей, ни приборов. Только тяжёлые шторы на окнах (окнах! Здесь были окна!), массивный стол красного дерева, телефон, чернильный прибор, стопка бумаг. Угол занимал высокий железный шкаф, закрытый на ключ. На стенах висело несколько пейзажей, а место позади стола занимал портрет государя в тяжёлой золочённой раме.

И под ним сидел человек.

Он поднялся, едва я вошёл, и я сразу понял, что это тот, кто здесь по-настоящему главный. Не по возрасту, ему на вид было лет сорок пять, не больше. Не по одежде, на нём был такой же скромный сюртук, как и у Курчатова. Но по тому, как он держался, по его твёрдому взгляду человека, привыкшего принимать решения и нести за них ответственность.

Он обошёл стол, и протянул руку. Рукопожатие оказалось по-деловому крепким.

— Станислав Игоревич Меньшиков, — представился он. — Глава этого учреждения.

У меня внутри всё оборвалось.

Меньшиков. Станислав Игоревич. Отец Аркадия. Того самого, который нанимал убийц, подсылал головорезов, пытался уничтожить мою репутацию, даже организовал диверсию на заводе. Того, чья ненависть преследовала меня с первого дня в этом чудесном городе.

Я сжал протянутую руку, стараясь, чтобы лицо не выдало того, что творилось внутри. Сердце колотилось, в голове шумело, но я держался, даже вежливо улыбнулся.

— Очень приятно, Станислав Игоревич, — сказал я не дрогнувшим голосом.

Меньшиков смотрел на меня со смиренной, даже отеческой улыбкой.

— Мне много рассказывали о вас, Алексей Митрофанович, — произнёс он, возвращаясь за стол и жестом приглашая меня сесть напротив. — Вольский, да и другие люди. Говорят, вы настоящий самородок, талант, каких мало.

— Профессор Вольский немного преувеличивает, — ответил я, присаживаясь в кресло напротив.

— Не думаю, — Меньшиков покачал головой. — Он человек строгий, не склонный к пустым похвалам. Если он это сказал, значит, так оно и есть.

Он замолчал, рассматривая меня. Я тоже молчал, ощущая, как внутри меня всё закипает от воспоминания всех «проделок» Аркадия. И вот теперь я сижу в кабинете его отца, и этот человек смотрит на меня с интересом, с уважением, с чем-то ещё, что я не могу пока определить.

— Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания, — сказал Меньшиков наконец. — Работы здесь много. Интересной, настоящей работы. Думаю, вы не пожалеете, что оказались в Цитадели.

— Я благодарен за подобное доверие, — возможно, даже излишне официально произнёс я.

Меньшиков кивнул, отпуская меня. Я встал, пожал протянутую руку ещё раз, и вышел в коридор. Профессор Курчатов так и ждал меня у двери.

— Ну как? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от кабинета.

— Впечатлён, — честно сказал я. — И несколько ошарашен.

Курчатов усмехнулся, и повёл меня обратно через местные лабиринты. А я шёл рядом и думал. Думал о том, что только что пожал руку отцу человека, который неоднократно пытался меня убить. О том, что отец Аркадия, кажется, понятия не имеет о нашем конфликте. И о том, что теперь я в Цитадели, в самом сердце тайных знаний, что я так хотел разгадать. И о том, что игра только начинается, на лучшее развитие событий я даже надеяться не мог.

Теперь моя задача — жадно впитывать чужие знания и опыт, чтобы потом использовать всё это для достижения своей цели. Для того, к чему я стремился всё это время в этом мире, я получил этакий трамплин для решительного прыжка.

«Но твою мать! — снова пронеслось у меня в голове. — Это же отец Аркашки!»

Впереди был первый, совершенно иной рабочий день. И, кажется, достаточно долгий.