Механизм сработал практически беззвучно, стена дрогнула и отъехала в сторону, открывая чёрный провал лестницы. Ступени скрипнули под ногами, когда я спускался в подвал, неся перед собой дрожащий огонёк лампы. Внизу пахло сыростью и древностью, но теперь к этому примешивался ещё один запах, озона, тонкий и едва уловимый, словно сразу же после грозы. Узел силы словно дышал, я теперь чувствовал его присутствие ещё наверху, а здесь, внизу, оно становилось почти осязаемым, тёплым, пульсирующим, как биение второго сердца.

Я зажёг несколько масляных ламп, расставив их по столам, и подвал буквально ожил. Пляшущие тени метались по стенам, выхватывая из темноты полки с кристаллами, стопки книг, причудливые приборы. В центре главного стола уже ждали заготовленные мной ранее материалы: куски синей глины Колчина, медная проволока, тонкие металлические пластины. Отдельно, в шкатулке, лежал кристалл чистого кварца, что дал мне Вольский: прозрачный, с едва заметной голубизной, идеальный проводник, как он сказал. Рядом с ним покоилась россыпь необработанных обсидиановых осколков, которые я собирался превратить в нечто большее.

Я сел на табурет, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, проваливаясь в привычное состояние «глубокого зрения». Сначала была только темнота, потом вспыхнуло ядро. Золотистый шар в районе солнечного сплетения пульсировал ровно и успокаивающе. Я потянулся к узлу силы, ощущая, как эфирные токи вливаются в меня, наполняя энергией до предела.

Сегодня я хотел попробовать то, о чём мы говорили с Вольским, но до чего не доходили руки. Создать не просто голема, у меня уже был Галя, пусть относительно примитивный, но работающий. Нет, сегодня я хотел сделать инструмент. Нечто, что позволит мне перестать тратить часы на ручную настройку каждого кристалла для каждого нового проекта.

Идея родилась не вдруг. В последние недели я заметил, что больше всего времени в экспериментах занимает именно подготовка кристаллов. Каждый нужно было «прощупать», найти его частоту, подстроить под себя, под конкретную задачу. Это был тонкий, кропотливый труд, похожий на настройку сотен струн в кромешной темноте. Если бы существовал способ делать это быстрее, автоматизировать процесс…

Я взял в руки кусок синей глины. Она была прохладной, податливой, и я ощущал, как под пальцами пробуждается её структура, каждая частица, каждая пора отзывалась на моё прикосновение. Из неё я и начал лепить основу.

Пальцы работали машинально, а мысли текли своим чередом. Всё-таки я был инженером. Я знал, что такое эталоны, калибровка, стандартизация. Если есть один правильно настроенный образец, он может служить мерой для всех остальных. Почему бы не перенести этот принцип в магию?

Подставка вышла массивной, но устойчивой, с низким основанием и тремя опорами. В центре я сформировал углубление под главный кристалл эталон. Вокруг были три похожих гнезда, для тех, которые предстояло настраивать. Всё это я соединил тонкими глиняными «нитями», внутри которых проложил медную проволоку.

Работа заняла больше часа. Когда форма была готова, я отложил её в сторону и взялся за главное, за создание эталонного кристалла.

Чистый кварц, подаренный Вольским, лежал на ладони, слегка отдавая приятным холодком. Я закрыл глаза и погрузился в его структуру. Она была практически идеальной: ровные слои, чёткие грани, никаких примесей. И частота… Я чувствовал её как высокую, и, вместе с тем, чистую ноту, такую же, как частота моего собственного ядра.

Я осторожно начал настраивать кварц, подводя его вибрацию в точный резонанс с собой. Это было похоже на подстройку двух струн: сначала слышишь биение, несовпадение, потом постепенно, сантиметр за сантиметром, сводишь их в унисон. Энергия текла из меня в кристалл, и он отзывался, нагреваясь, наливаясь изнутри сначала едва заметным голубоватым свечением.

Когда я почувствовал, что они звучат в унисон, я открыл глаза и осторожно вставил эталонный кристалл в центральное гнездо основы. Глина под ним дрогнула, словно принимая его, и медные проволочки, торчащие из неё, сами потянулись к граням кварца, замыкая цепь.

Я выдохнул, половина дела сделана.

Теперь нужно было проверить. Я взял один из необработанных обсидиановых осколков: мутный, с неровными гранями, хаотичной структурой. Обычно настройка такого камня заняла бы у меня полчаса, если не больше. Я медленно положил его в боковое гнездо.

И замер.

Кварц в центре вспыхнул ярче, и я почувствовал, как по медным жилам побежала энергия. Обсидиан дёрнулся, и вдруг его мутная структура начала… выравниваться. Неровные грани словно сами собой становились гладкими, внутренние напряжения уходили, частота подтягивалась к эталонной. Не до идеала, но весьма заметно и ощутимо.

Я сидел, не дыша, боясь спугнуть полученное чудо. Через несколько минут обсидиан засветился ровным, спокойным светом. Я вынул его из гнезда, провёл пальцем по гладкой поверхности. Настроен. Может, и не так идеально, как кварц, но в разы лучше, чем был.

— Работает, — прошептал я вслух. — Чёрт возьми, работает!

Я положил следующий осколок. Потом ещё один. Каждый настраивался быстрее предыдущего, и я чувствовал, как моя уверенность растёт. Устройство действительно работало: эталонный кристалл задавал частоту, глина и медь передавали её, и любой материал, помещённый в боковые гнёзда, подтягивался к этому эталону, как железные опилки к магниту.

К концу эксперимента я настроил полдюжины обсидиановых осколков и даже попробовал с обычным кварцем, что нашёл в лаборатории алхимика, правда грязного, с примесями. Он тоже поддался, хотя и не так хорошо.

Я откинулся на спинку табурета, чувствуя, как гудит голова, а ядро устало пульсирует. Выпил глоток настойки лунного корня, прохладная жидкость обожгла горло, и по телу разлилось приятное покалывание, быстро возвращая силы. Взял тетрадь, которую завёл для записей, и подробно описал всё: размеры, пропорции, тип глины, схему соединений и используемые кристаллы. Всё как учил профессор: дневник наблюдений есть половина успеха, когда-нибудь эти записи могут пригодиться не только мне.

* * *

На следующее утро я отправился к Вольскому. Профессор встретил меня в своей лаборатории, как всегда, с чашкой дымящегося чая и скептическим прищуром.

— Ну, Алексей, что нового? — спросил он, окидывая взглядом моё осунувшееся лицо. — Вижу, эту ночь вы не спали. Опять экспериментировали?

— Угадали, Александр Илларионович, — усмехнулся я и осторожно выложил на его стол своё устройство.

Вольский склонился над ним, надел очки и долго разглядывал, трогая пальцем медные «дорожки», проверяя соединения. Потом взял один из настроенных обсидиановых осколков, поднёс к глазам и поцокал языком.

— Частота… — пробормотал он. — Частота вашего ядра. Вы настроили эталон на себя?

— Да, — кивнул я. — Решил, что так будет удобнее.

Вольский отложил кристалл, снял очки и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Алексей, вы знаете, что вы только что сделали?

— Прибор для быстрой настройки кристаллов, — пожал я плечами. — Что-то вроде камертона для эфира.

— Камертон… — Вольский усмехнулся, покачал головой. — В наших кругах такие устройства называют «эфирными кондукторами». И их, голубчик, во всей Империи единицы. Потому что для создания нужен не просто талант, а понимание того, что вы делаете, почему это работает и как это можно повторить.

Он встал, прошёлся по лаборатории, заложив руки за спину.

— Я знаю всего трёх мастеров, у которых есть подобные приборы. Все они старики, что всю жизнь посвятили себя эфирной инженерии. А вы, Алексей… — он обернулся ко мне, — вы сделали это за ночь, один, из глины и медной проволоки?

— Так получилось, — сказал я, теперь чувствуя гордость, понимая значимость. — Просто надоело тратить время на ручную настройку каждого камня. Просто желание оптимизировать процесс.

— Желание? — Повторил Вольский с каким-то странным выражением. — Знаете, Алексей, я всё чаще задумываюсь, откуда в обычном парне такие знания. Но, кажется, это уже не важно. Важно то, что вы с ними делаете.

Он вернулся к столу, бережно завернул устройство в тряпицу и протянул мне.

— Берегите это. И продолжайте работать. Такие вещи, как эфирный кондуктор, это не просто инструмент. Это шаг к тому, чтобы сделать магию… более доступной. И понятной. А это, Алексей, гораздо дороже простого создания автонома… м-м-м, голема.

— Спасибо, Александр Илларионович. — Я аккуратно взял свёрток из его рук.

— Не благодарите, — отмахнулся он. — Работайте. И… — он запнулся, словно колеблясь, — будьте осторожны. Многие знания — многие печали.

Я кивнул, не совсем понимая, что он имеет в виду. Да и мои мысли теперь были заняты несколько иным вопросом — какие цветы могут понравиться такой девушке, как Анна.

* * *

Наконец-то я выкроил время. Это слово «выкроил» вертелось в голове последние несколько дней, пока я разрывался между ангаром Новикова, кузницей, флигелем и еженощными экспериментами в его подвале. Анна звала в парк больше недели назад, но сначала ярмарка, потом одно, другое…

Я извинялся, как мог, но чувствовал, что ещё одна такая отговорка, и она обидится всерьёз. Да и сам я уже соскучился. По-настоящему.

Парк встретил меня запахом прелой листвы и звенящей тишиной. Осень в этом году выдалась на редкость красивой: золотой и багряной, с прозрачным холодным воздухом и низким солнцем, которое уже не грело, но ещё щедро разливало свет. Я шёл по главной аллее, слушая, как шуршат под ногами листья, и думал о том, как давно не позволял себе просто так гулять. Без цели, без задачи, без мыслей о том, что нужно успеть.

Анна ждала на условленном месте, у старого фонтана, который давно не работал, но был окружён скамейками и, очевидно, служил местом встреч для влюблённых парочек. Она сидела, закутавшись в тёмно-синее пальто с меховым воротником, и смотрела куда-то в сторону. Из-под шляпки выбился локон волос, и ветер шевелил его, когда она изредка поворачивала голову.

Я остановился на секунду, просто чтобы посмотреть на неё. Красивая. Не той холодной красотой, которой привлекала Елизавета (если забыть про её ментальный дар), а тёплой, живой, настоящей.

Она заметила меня, и её лицо осветила улыбка. Я подошёл, чувствуя, как глупо, наверное, выгляжу со стороны: стою и улыбаюсь как мальчишка, пряча за спиной букет роз.

— Алексей! — она поднялась, шагнула навстречу. — А я уж думала, ты опять окажешься занят.

— Занят, — честно признался я. — Но для тебя нашёл время. И хватит уже отговорок. А вот это тебе.

Я протянул девушке великолепный букет роз с мелкими каплями росы на лепестках, блеснувшими в вечерних солнечных лучах словно первые звёзды. Девушка улыбнулась, принимая букет, вдохнула носом аромат цветов и посмотрела на меня. Кажется, в этот момент её глаза слегка увлажнились.

— Спасибо, — еле слышно произнесла она, при этом её лицо выглядело абсолютно счастливым, на щеках заиграл румянец, эти розы для неё сейчас значили гораздо больше, чем просто цветы. — Они такие красивые…

— Всё равно не такие красивые, как ты, — так же тихо сказал я, окончательно вгоняя девушку в краску. Чтобы немного отвлечь, я протянул ей локоть и чуть громче добавил: — пройдёмся?

Она взяла меня под руку, и мы пошли по аллее. Анна прижала к себе букет свободной рукой и продолжала вдыхать его аромат.

Опавшие листья шуршали под ногами, где-то вдалеке кричали дети, возившиеся в куче листвы, пахло дымом, видимо, где-то жгли ветки.

— Как твои дела? — спросила Анна. — Ты ведь теперь совсем большой человек: ангар в аренде, рабочих нанимаешь.

— Слухи не совсем верны, — усмехнулся я. — Ангар не снял, мне его выдал Новиков в обмен на обслуживание его техники. Из рабочих у меня всего четверо парней, да один подмастерье. Но вообще да, дел прибавилось.

— Ты устало выглядишь, — она посмотрела на меня с тревогой. — У тебя глаза красные, под глазами тени. Ты хоть спишь иногда?

— Сплю, — соврал я. — По ночам, иногда.

Она покачала головой, но спорить не стала. Мы прошли мимо пруда, где плавали утки, лениво перебирая лапами. Солнце садилось, окрашивая воду в розовато-золотистые тона.

— Красиво здесь, — сказал я, останавливаясь у самой кромки воды.

— Очень, — согласилась Анна. — Я люблю это место. Особенно осенью. Летом тут шумно, много народа, а осенью, наоборот, тихо и спокойно. Можно думать.

— О чём ты сейчас думаешь? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Она помолчала, глядя на воду, затем тихо произнесла:

— О разном. О тебе, например. О том, какой ты странный, Алексей.

— Странный? — искренне удивился я.

— Не в плохом смысле, — поспешила добавить она. — Просто… ты не такой, как все. Я это сразу поняла, ещё когда мы познакомились. Ты смотришь на мир как-то иначе. Будто знаешь что-то, чего не знаем мы. И иногда мне кажется, что ты смотришь на нас… откуда-то издалека, словно со стороны.

Я молчал, переваривая её слова. Она была в какой-то степени права. Я действительно смотрел издалека: из другой жизни, другого мира, другого времени. И эта дистанция никогда не исчезала до конца, даже когда я был с ней.

— Анна, — начал я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я должен тебе кое-что рассказать.

— Я слушаю. — Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула тревога.

Мы сели на скамейку у пруда. Я собрался с мыслями, понимая, что обратного пути не будет. Если я сейчас скажу ей правду, всё изменится. Навсегда.

— Ты помнишь ярмарку? — спросил я.

— Конечно, — кивнула она. — Ты был великолепен. Особенно когда с этими городовыми…

— Дело не в этом, — перебил её я. — Ты заметила, что мои изделия прочнее обычных?

— Ну… да. — Анна нахмурилась. — Отец говорил, что замок, который ты ему подарил, это чудо какое-то. Его работники вскрыть попытались, так там даже царапины, и те неохотно появлялись.

— Это не просто закалка, Анна. — Я глубоко вздохнул. — У меня есть… дар. Я могу чувствовать материалы. Видеть их структуру, их слабые места. Могу усиливать их, делать прочнее. Могу даже… оживлять.

Она смотрела на меня не мигая. В её глазах не было страха, только изумление и любопытство.

— Оживлять? — переспросила она. — Как это?

— Ну да. — я замялся, подбирая слова. — Ты же не видела Галю.

— Кого? — теперь девушка нахмурилась.

— Ночью у нас в кузнице теперь живёт некое… существо. Из глины и металла. Я его создал. И оно ходит, смотрит, охраняет.

Анна молчала долго. Я смотрел в её карие глаза и чувствовал, как у меня внутри всё сжимается в ожидании её реакции. Сейчас она либо встанет и уйдёт, либо…

— Алексей, — сказала она наконец. — Это… это невероятно. Ты волшебник?

— Нет, — я покачал головой. — Не волшебник. Маг, если хочешь. Но это не сказки, не фокусы. Это работа. Тяжёлая, сложная, иногда опасная. И я не знаю, откуда у меня это. Просто есть, и всё.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, и я сжал их, пытаясь согреть.

— Ты боялся, что я испугаюсь? — спросила она тихо.

— Боялся, — честно признался я.

— Глупый, — тихо сказала девушка и улыбнулась. — Я всегда знала, что ты особенный. Просто не знала, насколько.

Мы сидели молча, глядя на пруд. Солнце почти село, и вода потемнела, став свинцово-серой. Где-то зажглись первые фонари, и их свет дрожал вдали, отражаясь на поверхности пруда.

— А кто ещё знает? — спросила Анна.

— Вольский. Гришка и ребята. И ты, больше никто.

— А твоя семья?

— Я боюсь они не поймут, — пожал я плечами.

Она кивнула, принимая это.

— Тяжело, наверное, — сказала она после небольшой паузы. — Носить в себе такое и никому не говорить.

— Уже привык, — пожал я плечами. — Но скрывать от тебя это я больше не мог.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вдруг блеснули слёзы.

— Спасибо, что сказал. Это… это очень много для меня значит.

Я обнял её за плечи, чувствуя, как она прижимается ко мне, пряча лицо от холодного ветра. Пахло от неё духами, яблоками и ещё чем-то неуловимо родным.

— Пойдём, — сказал я. — А то замёрзнешь.

Мы встали и пошли обратно, к выходу из парка. У ворот она остановилась.

— Алексей, — сказала она, глядя мне в глаза. — Когда мы увидимся снова?

— Постараюсь выкроить время, — улыбнулся я. — Теперь у меня есть ради чего.

Она покраснела, быстро чмокнула меня в щёку и, прежде чем я успел что-то сказать, побежала к ожидающему её экипажу.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время я был просто счастлив. Без расчёта, без стратегии, без задней мысли. Просто счастлив.

Осенний ветер шевелил листву, где-то вдалеке лаяла собака, и жизнь сейчас казалась удивительно простой и понятной.

* * *

Утро следующего дня началось обычно. Я встал затемно, умылся ледяной водой, наскоро проглотил чай с бутербродом, который Фёкла принесла мне в комнату, и отправился на завод. В голове ещё кружились обрывки вчерашнего вечера: тёплые пальцы Анны, запах её духов, шорох листвы под ногами. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и тут же одёрнул: не время расслабляться.

Город просыпался: лавочники отворяли ставни, дворники мели тротуары, где-то заливался петух, хотя в центре города это теперь было редкостью. Я смотрел по сторонам и думал о том, как сильно изменилась моя жизнь за последние месяцы. Из приживалы в доме дяди я превратился в человека, у которого есть дело, команда, планы. И даже девушка, ради которой хочется сворачивать горы.

В цеху уже было шумно: станки гудели, шипел пар, перекликались рабочие. Я кивнул знакомым, прошёл к своему верстаку, разложил инструмент, но тут из кабинета вышел Борис Петрович. Увидел меня и, не говоря ни слова, кивнул, мол, иди за мной. Лицо у него было серьёзное, даже, пожалуй, встревоженное. Я нахмурился и пошёл следом.

Стоило мне переступить порог, Борис Петрович резко закрыл дверь и прислонился к ней спиной, словно боялся, что кто-то войдёт следом.

— Садись, Алексей, — кивнул он на стул.

Я сел, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Что-то случилось, Борис Петрович?

— Тут такое дело, Алексей. — Он вздохнул, и потёр ладонью лицо. — На тебя запрос пришёл. С самого верха.

Я ждал, понимая, что это только начало.

— С какого верха?

Борис Петрович помолчал, словно собираясь с мыслями.

— С самого наивысшего руководства завода, — сказал мужчина, пристально и немного тревожно глядя мне в глаза. — Твоё личное дело затребовали, изучать все твои разработки, чертежи, отчёты. Всё, что ты делал с тех пор, как здесь появился. И тебя довольно настойчиво приглашают, можно сказать забирают на отдельное производство.

Внутри похолодело. Отдельное производство. Это могло означать что угодно, от почётного перевода с повышением до ссылки в закрытый цех, откуда не выходят.

— Какое производство? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Я пытался узнать, Алексей, — Борис Петрович подошёл ближе, и понизил голос до шёпота. — Честно, пытался. Но мне сказали, — тут он нахмурился. — Не твоего ума дело. И только одно слово назвали…

Он замолчал, снова глядя мне в глаза. В его взгляде читалась теперь целая буря чувств.

— Какое слово? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то у горла.

— Цитадель.