Мои веки отяжелели, словно на них положили свинцовые пластины. Усталость пронизывала всё тело, и, будто невидимая сеть опутывала каждую мою мышцу. Я сидел за столом, уставившись на новенький эфирный кондуктор, это чудесное творение магической инженерной мысли, что доступно лишь избранным. Устройство было восстановлено, кристаллы по заданию Курчатова настроены. Всё работало, и даже лучше, чем прежде, а, зная всю правду о «Стражах» — и много лучше, чем требовалось. А я… я чувствовал себя выжатым, словно тряпка после генеральной уборки.

— Алексей! — голос Курчатова прорезал тишину, словно острый клинок, заставив меня выпасть из сонного небытия и вздрогнуть всем телом.

Его фигура в дверном проёме показалась в этот момент неестественно прямой, морщины на его лице глубже прорезали кожу, а в усталых глазах читалась неподдельная тревога.

— Вы что, здесь ночевали? — произнёс профессор сиплым голосом.

— Спал, — моментально солгал я. — Но очень чутко, и с открытыми глазами.

Он приблизился, и в утренней тишине Цитадели его шаги эхом отражались от стен. Пальцы характерным жестом поправили очки, пока глаза Курчатова внимательно изучали кондуктор. Лишь затем он обернулся в мою сторону.

— Молодой человек, посмотрите на себя, — старик буквально впился в меня глазами. — Вид у вас как у покойника.

— Это новая мода, Михаил Юрьевич, — усмехнулся я, — авангардный макияж называется.

— Не остроумно, Алексей, — профессор сел напротив, сложив руки на животе. — Работа сделана, и, надо признать, сделана отлично, даже лучше, чем было. Признаться честно, не ожидал.

— Спасибо, тёплые слова согревают мою душу, — иронично ответил я.

Курчатов вздохнул, и тут его плечи словно поникли под тяжестью ответственности. Он уже привык к моим шуткам, но сегодня был обеспокоен, ну, или делал вид, что обеспокоен.

— Вот что, — резко сказал он, слегка понизив голос. — Вы мне нужны живым. Не в буквальном смысле, вернее, и в этом тоже, естественно. Но, помимо всего прочего, вы должны быть работоспособны. А такими темпами через пару дней вы кондуктор на стену повесите вместо бра.

— Это было бы эффектно, — ответил ему я, и повернулся к стене, словно уже выбирая наиболее удачное место.

— Алексей! — Курчатов хлопнул ладонью по столу, заставив кристаллы вздрогнуть. — Перестаньте паясничать. Предлагаю вам взять три дня отдыха. Уходите сейчас, приходите через три дня свежим и бодрым. Но с одним условием: через неделю вы входите в график. С такой задачей справитесь?

Я молчал, чувствуя, как надежда теплом разливается по венам. Три дня, это даже больше, чем я мог надеяться. Совсем недавно я мечтал попасть сюда, теперь обстоятельства несколько изменились. Однако, немного неожиданно. Насколько я знаю, Курчатов был известен своей скупостью на отпуска, скорее откусил бы себе руку, чем дал бы лишний выходной. Да и мой кредит доверия был уже распечатан ранее, значит, я действительно выглядел ужасно.

— Клянусь, — сказал я, поднимая свою правую руку. — Торжественно клянусь кондуктором, кристаллами и вашей любимой папкой, что максимум через неделю мы будем в графике.

— Папку мою оставьте в покое, — пробурчал Курчатов, нежно погладив кожаный бок своей неизменной «спутницы». — Давайте вашу руку.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была сухой и тёплой, моя же была холодной и слегка подрагивала, выдавая внутреннее напряжение.

— Собирайтесь, — Курчатов приподнялся со стула. — Через пять минут чтобы духу вашего здесь не было. И, Алексей…

— Да? — Я обратился весь в внимание.

— Выспитесь. Не выпивайте. Не деритесь. И не ввязывайтесь в авантюры. — Михаил Юрьевич назидательно поднял указательный палец вверх.

Я улыбнулся самой невинной улыбкой, стараясь скрыть бурю эмоций внутри меня.

— Я? — надо признать, моё удивление не было наигранным в этот момент. — Попойки, драки, авантюры? Михаил Юрьевич, вы меня определённо с кем-то путаете.

Курчатов посмотрел на меня, и по искоркам в его глазах я понял, что старик в этот момент вспоминал свои собственные студенческие годы, наверняка гораздо более весёлые, чем мои. После нескольких мгновений профессор словно убрал пелену воспоминаний со своих глаз, махнул рукой и вышел из кабинета.

Мне осталось лишь слушать, как его шаги постепенно затихали в пустоте коридора.

Я посидел ещё минуту, затем резко встал, чувствуя, как усталость отступает, давая место решимости.

Улица встретила меня холодным воздухом и серым, промозглым небом. Первые капли дождя уже начали барабанить по мостовой, создавая причудливую симфонию сил природы.

— Три дня, — пробормотал я себе под нос. — За три дня нужно выспаться, встретиться с Вольским и понять, что делать дальше. Нужно ускориться.

Я шёл вперёд, продолжал бормотать себе под нос, чувствуя, как холодный ветер пробирает меня до костей. Серые тучи нависали над городом тяжёлым одеялом, обещая затяжной дождь.

Университет встретил меня уже привычной тишиной. Аудитории пока пустовали, в такой ранний час студенты ещё не оклемались после ночных бдений над конспектами. Пыльные лучи света, пробивающиеся сквозь высокие окна, рисовали на полу причудливые узоры.

Я прошёл по гулким коридорам, миновав портреты бородатых старцев с суровыми лицами, чьи глаза, казалось, следили за каждым моим движением, и постучал в дверь кабинета Вольского.

— Войдите, — раздалось изнутри глухим голосом, словно профессор говорил через подушку.

Вольский сидел за столом, протирая пенсне с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. Его волосы были растрёпаны, а под глазами залегли глубокие тени. Увидев меня, он моментально нахмурился. Не удивился, нет, именно нахмурился. Будто непременно знал, что я обязательно приду, но грел надежду, что ошибается.

— Алексей? — спросил профессор, а потом интонация голоса Вольского начала скакать от слова, к слову: — Ты почему не в Цитадели?

— Я в коротком отпуске, — я сразу же закрыл за собой дверь, и прислонился к косяку, чувствуя, как холод просачивается сквозь одежду. — Трёхдневном, профессор Курчатов надо мной сжалился.

— Сжалился или выгнал? — Вольский прищурился, его взгляд сделался острым, как скальпель. — Ты выглядишь как выжатый лимон.

— Или как человек, который не спал неделю, — пробормотал я, прошёл к стулу неподалёку, и рухнул на него без всякого приглашения, отчётливо услышав, как скрипнули его старые пружины. — Давайте без светских бесед в этот раз. У меня есть кое-что, и вам это очень не понравится.

Вольский замер, скрестил пальцы в замок и кивнул мне.

— Я слушаю.

Я незамедлительно рассказал всё, от начала и до самого конца. С момента, как ночью запустил паучка-голема в вентиляцию и как он в итоге добрался до кабинета самого Меньшикова. И как я слушал, через управляющий кристалл, в режиме реального времени, ловя каждое слово заговорщиков.

Вольский меня не перебивал, только выражение его лицо менялось. Сначала он был само спокойствие. Потом проскочило лёгкое недоумение, потом тревога. А когда я произнёс «захват государя в Туле», он побелел так, что я за него испугался. Вены на висках профессора вздулись, губы сжались в тонкую нить, а руки задрожали, выдавая внутреннее напряжение.

— Ты уверен? — голос мужчины сел, став чужим, словно принадлежал кому-то другому.

— Я слышал всё рассказанное своими собственными ушами, — твёрдо сказал я, чувствуя, как внутри закипаю от гнева. — Меньшиков и Штер. Альберт Штер. Тот самый, которого ищут уже годы. Он здесь, в Цитадели. Он сделал для Меньшикова карьеру, а теперь собирает для его планов мастер-пульт, некое устройство, которое позволит управлять всеми «Стражами» одновременно.

— Мастер-пульт… — Вольский повторил это слово, будто пробуя его на вкус, и его губы едва заметно дрожали. — Этого не может быть. Штер, конечно, алхимик высочайшего уровня, но подобный контроль — это…

— Это реальность, — перебил я, чувствуя, как адреналин разгоняется по венам. — Я сам настраивал кристаллы для «Стражей». Их уже десятки, и они вполне себе боеспособны. И Меньшиков планирует использовать их для захвата государя во время смотра. Плюс отвлекающий манёвр, атака на тюрьму, чтобы оттянуть туда полицию и жандармерию. Ну да я это уже говорил.

Вольский встал, и прошёлся по своему кабинету: медленно, тяжело, будто раненый зверь, которому каждое движение давалось с трудом. Мужчина остановился у окна и упёрся лбом в холодное стекло.

— Меньшиков Станислав Игоревич, — тихо произнёс он, но я всё равно почувствовал, как его голос дрожит от напряжения. — Уважаемый человек, доверенное лицо государя, столп империи. И он… готовит переворот.

— Он готовит захват, — поправил я профессора. — Не переворот. Он не хочет трон напрямую, он хочет контролировать того, кто на троне. По крайней мере пока.

Вольский резко обернулся, и глаза его горели, но не гневом, а страхом, ибо в них читалась безысходность.

— Это одно и то же, — голос Вольского дрогнул, но тут же в нём прорезались стальные нотки. — Если Меньшиков возьмёт государя под контроль, империя рухнет, — его лицо, обычно спокойное и рассудительное, сейчас напоминало грозовую тучу, готовую разразиться молниями. — Губернаторы, военные, чиновники, они не станут подчиняться марионетке. Начнётся смута, а затем и… гражданская война.

— Поэтому мы должны остановить его сейчас, — с душевным порывом вытолкнул я эти слова из своей груди. — Пока у него не готов мастер-пульт. Пока «Стражи» не вышли из ангаров.

— Мы? — Вольский усмехнулся, но как-то горько, безрадостно, и его губы искривились в болезненной усмешке. — Кто мы? Ты студент первого курса, который умеет чинить големов. Я профессор университета, пусть и не последний человек в учреждении, да в Третьем отделении, но всё же. У нас нет нужной власти, нет ресурсов, как и нет полномочий.

— У вас же есть связи, — я подался вперёд, и в моём голосе зазвучала отчаянная надежда.

— Связи? — Он подошёл к столу, и его движения были медленными, словно каждое усилие давалось с трудом. Профессор сел, и уронил голову на руки. — Алексей, мальчик мой, связи, это когда люди верят тебе. А если я приду к начальству и скажу: «Станислав Игоревич Меньшиков готовит захват государя», я слышал это от студента, который подслушал это големом-пауком, да меня выведут под белы рученьки, и, в лучшем случае, отправят на пенсию. В худшем — определят в психушку.

— У нас есть косвенные доказательства, — резко возразил я. — Вы знакомы с методами Штера. В архивах Цитадели хранятся его черновики, множество документов. Если попробовать систематизировать их, вывести общую линию, да сравнить с ноу-хау «молодого» Меньшикова…

— И что это даст? — Вольский поднял голову, и я прочёл в его глазах бездонную, вековую усталость, словно он уже видел все ужасы мира. — Ты думаешь, Третье отделение станет копать под военный заказ «самого» из-за того, что почерк изобретений похож? Им нужны факты, причём конкретные, железобетонные. А у нас в активе только твои слова.

— Мои слова — это не «только», — я повысил голос, в груди буквально клокотала ярость. — Я слышал, как Меньшиков называл даты, имена, объекты. Я слышал, как Штер докладывал о готовности мастер-пульта. Я и есть живое тому доказательство.

— Живое доказательство, — хмуро повторил за мной Вольский, и его голос стал тихим и зловещим. — Которое можно подкупить, или объявить сумасшедшим, или убить.

Я замолчал, чувствуя, как холодный пот стекает по моей спине. Он был совершенно прав, и от этого становилось ещё более тошно.

— Что вы предлагаете? — спросил я. — Сдаться? Забыть? Притвориться, что ничего не случилось?

Вольский покачал головой, его лицо в этот момент выражало глубокую озабоченность.

— Я предлагаю не лезть на рожон, — произнёс он в ответ. — Ты сделал своё дело, добыл информацию. Теперь моя очередь. Я попробую проверить данные через свои каналы, но осторожно, не поднимая лишнего шума. А ты вернись в Цитадель, продолжай работать, не привлекая лишнего внимания. И главное, прошу тебя, не рискуй понапрасну.

— Не рисковать? — я резко вскочил со стула. — Профессор, если мы будем ждать, Меньшиков руками Штера завершит работу над мастер-пультом. И тогда рисковать будет уже нечем, всё будет кончено!

— А если ты сейчас полезешь к нему с голыми руками, всё закончится ещё быстрее, — Вольский пристально посмотрел мне в глаза, но его взгляд тут же смягчился. — Я не говорю «забудь», я говорю «не торопись». Дай мне несколько дней.

— У нас нет этих дней! — воскликнул я, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Тогда дай мне хотя бы эти три дня, чёрт возьми! — он стукнул кулаком по столу, и письменные приборы подпрыгнули над столешницей. — Я не всесилен, Алексей. Я всего лишь профессор, работающий на одно из направлений деятельности Третьего отделения. Есть ряд знакомых из числа, что должны мне или просто не откажут помочь, но нужно время, чтобы всё проверить.

Я сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает гнев, как кровь набатом стучит в висках.

— Три дня, — процедил я сквозь зубы, ведь каждое слово давалось мне с трудом. — Но, если за это время вы ничего не найдёте, я начну действовать сам.

— Знаю, — Вольский устало опустился в кресло. — Именно поэтому и потороплюсь.

Он помолчал, затем решительно хлопнул ладонью по столу.

— Ну, раз уж мы заговорили о действиях… — Профессор потянулся к кристаллу связи, и я заметил, как подрагивают кончики его пальцев. — Романова, зайдите, пожалуйста.

Я удивлённо поднял бровь, в моём взгляде явно читалось недоумение и замешательство.

— Она здесь? В такую-то рань?

— Она здесь всегда, когда я её вызываю, — усмехнулся Вольский, и его губы сложились в ироничной усмешке. — У Елизаветы Романовой нет графика, есть только задания.

Дверь позади стола открылась практически мгновенно. Елизавета вошла бесшумно, словно тень, её присутствие наполнило комнату особой аурой опасности и спокойствия одновременно. Каштановые волосы были собраны в строгий узел, а её тёмно-синие глаза оставались холодными и внимательными, словно два осколка льда.

— Вызывали, профессор?

— Да, — Вольский указал на стул рядом со мной. — Присаживайся, разговор будет серьёзный.

Она села, держа спину прямо, а руки сложив на коленях, вся её поза была воплощением дисциплины и готовности к действию. Теперь я не видел в ней девушку своей мечты, а скорее замаскированного под девушку солдата, готового ко всему.

Вольский кратко изложил суть дела, опуская эмоции и концентрируясь на фактах: Меньшиков, Штер, мастер-пульт, планы по захвату государя. Елизавета слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым, лишь пальцы в паре моментов рассказа слегка сжались на колене, выдавая внутреннее напряжение.

— Итак, — Вольский перевёл взгляд с меня на неё, и его глаза сверкали решимостью. — Вот моё решение. Елизавета, вы будете помогать Алексею. Ментальное прикрытие, разведка, доступ в Цитадель. И… — он сделал паузу, — вы будете его защищать.

Вольский повернулся ко мне, и его взгляд был твёрд и непреклонен.

— Что⁈ — Я буквально подскочил со стула. — В каком это смысле?

— В самом что ни на есть прямом, — ответил мне профессор, подчёркивая каждое слово. — Вы ценный актив, Алексей, но вы горячи, импульсивны и не имеете ни опыта, ни навыков работы в таких условиях. А у Елизаветы есть и то, и другое. У неё есть официальные допуски в любую зону Цитадели, включая те, куда даже вам путь закрыт. И, что самое главное, ей можно доверять.

— Можно? — я бросил на Елизавету косой взгляд, в котором читалось явное недоверие. — Мы уже однажды «доверяли» друг другу. После её «атаки» я себя тем ещё дураком почувствовал.

— А я более так не поступала, — спокойно ответила Елизавета. — А после того, как узнала от Александра Илларионовича, что мы коллеги, обещаю работать только по вашему приказу. И никаких самостоятельных ментальных вмешательств.

— Обещаешь? — спросил я скорее дежурно.

— Клянусь, — она уверенно кивнула головой, и та самая неуёмная прядка снова выскочила на белый свет.

Вольский смотрел на меня с нескрываемым укором.

— Послушайте, — сказал он уже мягче, но не спуская с меня глаз. — Я не снимаю с вас ответственности, вы ведущий, вы принимаете решения. Но Елизавета будет рядом, на всякий случай. Если вы согласны, конечно.

— А если нет? — почему-то мне захотелось услышать ответ на этот вопрос.

— Тогда вы действуете в одиночку. И я не гарантирую, что вы доживёте до момента, когда очень понадобитесь.

Я задумался, в моей памяти всплыли неприятные воспоминания. Вспомнил, как Елизавета тогда, в прошлый раз, легко управляла мной через бурю чувств и эмоций. Это ощущение до сих пор вызывало у меня дрожь.

Но сейчас… Сейчас она действительно могла быть полезна для дела.

— Ладно, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Но запомни, Романова: если ты ещё раз залезешь мне в голову без команды, я найду способ выжечь твой дар.

— Не придётся, — ответила она спокойно всё тем же прохладным тоном. — Я же сказала: клянусь.

— Слова — это воздух, — проворчал я, разжимая рефлекторно сжавшиеся кулаки.

— Тогда проверяй делом, — она чуть приподняла уголки губ в ухмылке, а её глаза блеснули. — Работай со мной и убедись в этом лично.

Вольский кашлянул, привлекая наше внимание, его лицо выражало явное нетерпение.

— Значит, договорились. Алексей, ты же не против?

Я вздохнул, понимая, что профессор прав. Елизавета действительно могла быть полезна.

— Не против, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри борются весьма противоречивые чувства, затем принял окончательное решение — использовать её в своих интересах, но делать это очень осторожно. К тому же Вольский всё равно настоит на своём, а он мне точно очень нужен, ему я открыто перечить пока не хочу.

— Отлично, — Вольский встал, его движения были решительны и уверенны. — Тогда не теряйте времени. Алексей, ты держи меня в курсе. Елизавета, учти, за него отвечаешь головой.

— Не в первый раз, — тихо ответила она, но её голос прозвучал угрожающе.

Мы вышли. В коридоре я остановился, и повернулся к ней, недоверчиво смерив взглядом.

— И какая твоя роль на самом деле во всём этом мероприятии? — спросил я.

Она не смутилась, лишь слегка приподняла бровь, но её лицо так и оставалось непроницаемым.

— Та самая, которую тебе только что озвучили, — уверенно ответила Елизавета. — Но со мной после, начнём с тебя. Ты выглядишь как человек, который узнал, что завтра конец света.

— Хуже, — мрачно ответил я ей. — Ко всему прочему я узнал дату и место этого самого конца. И у меня крайне мало времени, чтобы всё это предотвратить.

Она молчала, внимательно изучая моё лицо, и лишь после проронила.

— Значит, мы будем работать вместе.

— Мы? — Я поднял бровь, и я уверен, в моём взгляде явственно читалось сомнение.

— Мы, — подтвердила она твёрдым голосом. — Раз Вольский за тебя просил, добавив, что ты без присмотра сам себя угробишь.

— Милый человек, — усмехнулся я, пытаясь скрыть внезапно возникшую тревогу. — И заботливый.

— Идём, — Елизавета толкнула дверь на улицу плавным движением руки. — Расскажешь по дороге, что ты на самом деле за птица.

Мы вышли под серое небо, воздух был тяжёлым, как перед грозой, пахло озоном и приближающимся дождём.

— По дороге куда? — спросил я, чувствуя, как крупные капли уже начали барабанить по зонту, который она, конечно же, уже предусмотрительно держала в руках.

Её губы едва заметно дрогнули в полуулыбке, словно она прочитала мои мысли.

— Ко мне, — ответила она, голосом спокойным и будничным, будто она уже давно всё решила за нас обоих. — Обсуждать намечающийся государственный переворот на улице довольно глупо, а у меня есть чай. И печенье.

— Печенье? — хмыкнул я, пытаясь скрыть своё удивление её предусмотрительностью, и, что скрывать, некоторой приземлённостью.

— Не смотри на меня так, — она чуть улыбнулась, и её синие глаза на мгновение потеплели. — Я могу быть человечной. Иногда.

Я усмехнулся, пожалуй, так тепло и искренне впервые за сегодняшний день, и чувствуя, как напряжение ночи понемногу отпускает.

— Ладно, Романова. Веди меня, — сказал я уже более спокойно, насколько это было возможно. — Печенье с чаем — это хорошо.