Утро началось с того, что я опять не выспался. Чертёж нового Феликса лежал на столе, и я переделывал его ночью трижды, прежде чем остался относительно доволен. Глаза слипались, но привычка подниматься затемно оказалась сильнее.

Я умылся ледяной водой, наскоро проглотил чашку чая с вчерашними пирожками и вышел во двор. Солнце только начинало золотить крыши, и в воздухе пахло морозцем — зима в этом году обещала быть ранней.

До завода я добрался довольно быстро. На посту охраны, в том самом, неприметном особняке бюро я предъявил свой новенький пропуск, с грифом «Секретно» и моим снимком. Вахтёр, старик с ясными, «молодыми» глазами, изучил его, сверил с каким-то списком, и лишь после поднял на меня взгляд.

— Проходите, Алексей Митрофанович.

— Спасибо. — Я шагнул за турникет и сразу почувствовал странное покалывание, невидимое сканирование, которое проходило по мне каждый раз, когда я переступал порог. Магия? Техника? И то, и другое, наверное. Я научился не реагировать на это ощущение, просто отмечал его и откладывал в сторону.

Подвалы Цитадели встретили меня полумраком и тишиной, здесь никогда не было шумно. Только гулкое эхо собственных шагов, тусклый свет ламп под потолком да двери с редкими номерами, выбитыми на медных пластинках.

Коридоры извивались, уходили то влево, то вправо, иногда внезапно шли то вверх, то вниз, и я подозревал, что архитектура этого места специально задумана так, чтобы посторонний не мог найти выход.

Профессор Курчатов ждал меня в архиве. Я нашёл его в дальнем конце, у стеллажа с бумажными папками, перевязанными тесёмками. Увидев меня, он снял очки, и протёр покрасневшие глаза.

— Доброе утро, Алексей Митрофанович. Выглядите усталым.

— Спал плохо, — признался я, хотя начальник выглядел хуже во сто крат. — Чертёж один мучил.

— Вот как? — старик оживился. — Обязательно покажите потом.

— Конечно, — пообещал я, понимая, что свои наработки не покажу никому, но сейчас было проще ответить именно так.

Курчатов кивнул и повернулся к стеллажу.

— Сегодня у нас для вас кое-что интересное. Помните, я рассказывал вам о наследии опального алхимика Штера?

— Помню, конечно.

— Так вот, — он снял с полки толстую папку, — нам удалось получить новые материалы. Дневник, который долгое время считался утерянным. Но именно он был изъят у контрабандистов на прошлой неделе. Вместе с теми кристаллами.

Он положил бумаги на стол. Я подошёл ближе, заглядывая через его плечо.

Первое, что я увидел, была схема. Не чертёж в привычном понимании, а что-то среднее между техническим рисунком и магической формулой. Линии переплетались, создавая причудливые узоры, и я понял, что это резонатор. Не тот, который я делал, а куда более сложный. Судя по пометкам на полях, он мог работать на расстоянии до нескольких вёрст.

— Это… — я не нашёлся, что сказать.

— Это всё Штер, — Курчатов перевернул лист. — Он был гением. Или безумцем, тут мнения расходятся. Но его методы… они работали.

Я перелистал ещё несколько страниц. Дневниковые записи, чертежи, расчёты. Почерк был мелким, нервным, но аккуратным. Видно было, что человек, который это писал, знал цену каждому слову.

— Куда же он в итоге делся? — Спросил я. — Уехал за границу?

— Скорее сбежал, — поправил меня Курчатов. — После того, как его рецепты признали общественно опасными. «Масло Тихого Камня», с которым вы уже сталкивались, это тоже его рук дело. И не только оно. Недаром большая часть его записей была уничтожена по решению военного трибунала, но, к счастью, нас это не касается.

— А он сам? — я поднял глаза на профессора.

— Следы потерялись лет пятнадцать назад. Говорят, жив, скрывается где-то в Европе. Может, в Англии. Может, в Швейцарии. Но это не точно.

Я вернулся к чертежам. Схема резонатора, на которую я смотрел, была помечена пометкой на полях: «Опыт номер сорок семь. Удалось добиться устойчивой работы на восемьсот саженей. Энергозатраты на треть ниже от расчётных. Возможно улучшение!»

На треть! Мои резонаторы жрали энергии в два раза больше, а работали на дистанции раз в сто меньше.

— Я могу это скопировать? — спросил я, не отрывая глаз от листа.

— Копируйте, — Курчатов подвинул ко мне чистую бумагу и карандаш. — Но, естественно, без выноса, Алексей Митрофанович. Это правило вы должны запомнить. Всё, что вы здесь возьмёте, остаётся здесь. Записывайте в тетрадь, но записи из цитадели не выносите.

— Понимаю, — кивнул я.

Я сел за стол, и принялся перерисовывать схему. Рука двигалась быстро, уверенно, но в голове уже крутились свои, несколько меркантильные мысли. Если я смогу добиться такого же результата, если смогу применить эти принципы к своим големам…

— Вы быстро входите в курс дела, — заметил Курчатов, наблюдая за мной. — Многие из наших сотрудников неделями разбирают один манускрипт, а вы ухватываете суть за несколько минут.

— Мне просто везёт, — усмехнулся я, не поднимая головы и не отрываясь от чертежа.

— Везение, это когда случайность работает на вас, — он покачал головой. — А когда вы видите то, что не замечают другие, это скорее талант.

Я не стал спорить. Закончил с чертежом, отложил его в сторону, и принялся за текст. Записи Штера были хаотичны, но даже в этой хаотичности чувствовалась система. Человек, который писал это, не просто экспериментировал, он заранее строил свою собственную теорию.

— Я подготовлю вам отчёт, профессор, — сказал я, когда закончил. — По возможному применению схемы.

— Жду с нетерпением, — Курчатов улыбнулся. — Пойдёмте, я покажу вам кое-что ещё.

Сводчатые потолки сборочного цеха терялись в полумраке, и только яркие лампы над рабочими столами выхватывали из темноты людей в белых халатах, склонившихся над чертежами и механизмами.

В центре, на стапелях, стояли они. Экспериментальные големы.

Я остановился на пороге, и Курчатов, заметив мой интерес, тоже замедлил шаг.

— Впечатляет, да?

— Очень, — признался я.

Их было четверо. Один совсем примитивный, обрубок из металлических прутьев, без головы, без конечностей, только туловище и рёбра, в которых ещё не было кристалла. Второй был почти закончен, с глиняной оболочкой, мерцающим огоньком в груди, и я почувствовал, как он пульсирует в такт чему-то, чего я не мог уловить.

Третий был… странным. Маленький, немногим выше моего колена, с четырьмя конечностями, похожими на паучьи лапы, и с плоской головой, в глазах которой горел тусклый синий свет. Четвёртый — человекоподобный, но неуклюжий, с неестественно длинными руками и широченными плечами.

— Это всё прототипы, — пояснил Курчатов. — Некоторые уже прошли испытания, некоторые ещё нет. Ваша задача, когда окончательно освоитесь, будет помогать доводить их до ума.

Из-за стапеля вышел пожилой человек в засаленном халате. Лицо его было сухим, морщинистым, с резкими чертами, и я сразу понял, что передо мной тот, кто знает о своём деле больше, чем готов показать.

— Знакомьтесь, — Курчатов сделал приглашающий жест. — Алексей Митрофанович Данилов. Наш новый сотрудник. А это Стрельцов Пётр Игнатьевич, главный конструктор цеха.

— Наслышан, — голос у Петра Игнатьевича оказался скрипучим, надтреснутым. — Саша Вольский о вас говорил. Помнится, утверждал, что вы умеете с любыми кристаллами работать.

— Немного умею, — ответил я, не скромничая, но и не хвастая.

— Покажете? — он кивнул на третьего прототипа, паучка. — Вот с этим у нас беда. Кристалл нестабильный, то работает, то гаснет. Вроде и частота правильная, а толку чуть.

Я подошёл ближе, опустился на корточки, всматриваясь в автонома. Паучок был недвижим, но я чувствовал, как внутри него пульсирует что-то живое, но весьма беспокойное.

Я закрыл глаза, снова проваливаясь в «глубокое зрение».

Кристалл в груди голема был маленьким, плохо обработанным, с неровными гранями. Частота, на которую он был настроен, гуляла, не могла зафиксироваться на одном уровне, будто струна, которую постоянно дёргают.

— Настройка сбивается, — сказал я, открывая глаза. — Кристалл не держит частоту. Можно подстроить вручную, но это займёт время.

— Сколько? — несколько нервно спросил Пётр Игнатьевич.

— Минут десять, если ничего не пойдёт не так. — Задумчиво произнёс я.

— Действуйте! — Он кивнул, скептически приподняв бровь.

Я достал из сумки эфирный кондуктор, уменьшенную копию того, что стоял у меня в подвале. Здесь, в Цитадели, я мог работать с ним открыто, хотя и не показывал всех своих возможностей.

Кондуктор лёг на ладонь, привычно отозвавшись теплом. Я поднёс его к голему, и замер, настраивая нужную частоту. Моё ядро откликнулось, и я начал осторожно подводить частоту кристалла к эталону. Сначала слышал лишь биение, несовпадение, потом постепенно, аккуратно, начал сводить их в унисон. Кристалл нагревался и ярко светился, но я чувствовал, как он успокаивается, как его пульсация выравнивается, становясь спокойной и ровной.

— Готово, — сказал я, убирая кондуктор в сторону.

Пётр Игнатьевич подошёл, и нажал какую-то кнопку на небольшом пульте, притороченном к поясу. Паучок дёрнулся, и его лапы задвигались, нервно перебирая воздух, а затем плавно и уверенно он встал совершенно ровно, а мигание его кристалла сменилось ровным свечением.

— Работает, — голос главного конструктора звучал удивлённо. — Как вы это сделали?

— Подстроил частоту, — пожал я плечами. — Ничего сложного.

— Ничего сложного, — повторил он, и в его голосе вдруг прорезалось уважение. — Вы, батенька, или скромничаете, или не понимаете, что сделали. Я с этим кристаллом три недели мучился. А вы за десять минут, на коленке.

— Мне просто везёт, — в очередной раз за утро усмехнулся я.

— Я же говорил, Пётр Игнатьевич. — Курчатов, стоявший немного в стороне, тихо рассмеялся. — Талант.

Конструктор хмыкнул, но спорить не стал, лишь подошёл ко мне, и протянул мне руку.

— Работайте, Алексей Митрофанович. Жду вас в цехе в любое время. Нам такие люди нужны.

Я кивнул, и мы с Курчатовым вышли в коридор.

— Первое впечатление вы произвели, — заметил профессор, когда дверь за нами закрылась. — Пётр Игнатьевич человек весьма сложный. А уж если он сказал, что ждёт вас в любое время, это вообще дорогого стоит.

— Я рад, что смог помочь, — ответил я, хотя на самом деле был больше, чем рад. Я только что доказал себе, что мои навыки работают не только в кузнице, но и здесь, в сердце секретной магической инженерии.

— Пойдёмте, — Курчатов двинулся вперёд. — На сегодня у меня для вас есть важное задание. Думаю, вы справитесь.

* * *

В конце трудового дня мне в коридоре встретился Меньшиков-старший.

— Данилов, — он кивнул мне, когда я подошёл к нему ближе и поздоровался. — Я слышал, вы уже успели отличиться, Пётр Игнатьевич прислал мне свой доклад. Говорит, вы за десять минут сделали то, над чем он бился три недели.

— Мне помогло то, что я работал с подобными кристаллами раньше, — ответил я.

— Скромничаете, — он ободряюще похлопал меня по плечу. — Это хорошо. Скромность только украшает человека. Но в нашем деле иногда нужно и показать себя.

Я молчал, ожидая явного продолжения.

— Я рад, что мы в вас не ошиблись, — Меньшиков сложил руки на животе. — Курчатов говорит, что вы быстро входите в курс, что у вас чутьё на материалы, и что вы умеете видеть то, что не видят другие. Это очень ценные качества, и вдвойне ценные, потому что оказались объединены в одном человеке.

— Спасибо, — сказал я, переваривая тираду Меньшикова.

— Не благодарите, — он усмехнулся. — Я ценю результат, а не пустые слова. Если вы будете давать результат, у вас здесь будет всё: доступ к любым материалам, любая поддержка. Если нет…

Он не закончил, но я его понял.

— Я постараюсь вас не разочаровать, — ответил я.

— Надеюсь, — Меньшиков замолчал, а потом кивком головы опустил меня восвояси.

* * *

Домой, во флигель, я вернулся, когда уже стемнело. Таня ждала меня на крыльце, кутаясь в платок, и я заметил, что она успела немного замёрзнуть.

— Ты чего стоишь на холоде? — я быстро отпер дверь, пропуская сестрёнку. — Заходи быстрее.

— Я не хотела высматривать тебя в окошко из дома, — она шагнула внутрь, оглядываясь по сторонам. — Как здесь всё-таки стало уютно.

— Приятно слышать, — я закрыл дверь, и помог ей снять платок. — Иди, присаживайся, а я пока чай поставлю.

Мы прошли в мой кабинет. Таня села у стола, оглядывая полки с книгами, и чертежи, которые я не убрал.

— Как ты всё успеваешь? — спросила она тихо.

— Система, — усмехнулся я, ставя чайник на плиту. — Планирую, записываю, делегирую.

— И никогда не ошибаешься?

— Ошибаюсь, — я сел напротив неё. — И довольно часто, просто стараюсь не повторять потом своих ошибок.

Таня помолчала, потом спросила:

— А ты помнишь, что обещал мне?

— Помню, — кивнул я, едва заметно улыбаясь.

— И когда? — нетерпеливо уточнила девочка.

Я усмехнулся. Настойчивость Тани иногда ставила меня в тупик, но в ней была какая-то правильная упёртость.

— Завтра, — пообещал я. — Сегодня уже слишком поздно. Приходи вечером, чуть пораньше, я тоже постараюсь не задерживаться и покажу тебе лабораторию, но уже в другом виде.

Она улыбнулась, и в этой улыбке я вдруг увидел ту самую девчонку, которая когда-то шепталась со мной на лестнице, боясь разбудить своего отца.

Мы сидели, болтали о разном, пили ароматный напиток и слушали, как за окном шуршит осенняя листва.

Потом Таня ушла, а я всё же решил спуститься в своё алхимическое подполье. Подвал встретил меня уже привычной пульсацией узла силы, которую я чувствовал, как второе сердце. На рабочем столе, заваленном бумагами, горела лампа, выхватывая из темноты россыпь кристаллов, стопки книг, и недопитый, давно остывший чай.

Я сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на чертежи Штера. Они лежали передо мной уже час, и я успел выучить каждый изгиб линий, каждый значок на полях. Резонатор, который Штер нарисовал почти двадцать лет назад, был безупречен. Почти. Я прищурился, мысленно убирая лишнее, и добавляя своё, уникальное.

Феликс.

Первый Феликс развалился на моих глазах, оставив после себя груду искореженного металла и горький привкус поражения. Тогда я не учёл многого: слабый каркас, плохую глину, он просто не выдержал нагрузки. Но теперь всё иначе.

Я провёл ладонью по столешнице, нащупал шкатулку с кристаллом, тем самым, что нашёл той ночью в лаборатории. Камень лежал на бархате, и даже сквозь дерево я чувствовал его многообещающую силу.

— Теперь ты меня не подведёшь, — сказал я тихо, хотя знал, что кристаллы не слышат.

Я взял чистый лист, и придвинул ближе лампу. Карандаш привычно лёг в пальцы, и я начал рисовать. У меня уже были разные наброски, но теперь я решил привести это в завершёный вид.

Сначала шёл каркас. Не тот, громоздкий и неуклюжий, что я сделал для первой попытки. Новый сплав, который мы освоили, был легче и прочнее. Я набросал форму корпуса, руки и ноги, суставы, а ещё надо не забыть про голову. Хоть она в принципе и не нужна, но смотреться будет как-то неэстетично.

Гришка справится с ковкой, Митька подгонит детали, Женька соберёт сочленения. Руки у ребят золотые, если правильно поставить задачу.

Следующей шла глина. Синяя, пластичная, та, что, как оказалось, лежит у самого ангара, на берегу, целым месторождением. Я даже усмехнулся, вспомнив, как нашёл её. Поскользнулся на берегу, упал и вдруг понял, что под ногами сокровище.

И, наконец, самое главное — его сердце.

Я пододвинул к себе шкатулку, и открыл крышку. Кристалл тускло мерцал в полумраке. Я взял его в руку, и привычное тепло разлилось по пальцам, поднимаясь всё выше. Камень был кристально чистым, и я чувствовал, как он отзывается на моё ядро, как частота моего тела и его частота начинают сливаться в унисон.

Я положил кристалл обратно и принялся за схему резонатора. Идея Штера была хороша, но слишком сложна, ведь была рассчитана на иное представление магии. Я же упростил его задумку, убрав лишние контуры, и добавил медную обмотку вокруг кристалла, что, на мой взгляд, должно было стабилизировать подачу энергии.

Но мне нужна была помощь.

Анна.

Я отложил в сторону карандаш и потёр переносицу. Она уже знала о магии, но видеть, как я оживляю глину, и заставляю металл слушаться, это, конечно, несколько иное. Испугается? Вряд ли. Скорее, начнёт задавать вопросы, и тогда мне придётся объяснять больше, чем я хотел бы.

Но без неё вряд ли получится справиться. Она может помочь мне сложить всё воедино, а, может, я просто хочу всё чаще находиться рядом с ней.

Я снова взял карандаш и дорисовал последние линии. На листе, покрытом сеткой размеров и пометок, стоял человек. Не скелет, не набросок, а почти живое существо, с широкими плечами, с встроенными в предплечья резонаторами, с грудной клеткой, в которой пульсировало сердце из уникального камня.

— Феликс, — сказал я вслух. — Второй.

Слово повисло в воздухе, и узел силы за стеной вдруг словно отозвался: пульсация стала чуть чаще, чуть глубже. Или мне показалось.

Я откинулся на спинку стула, в очередной раз разглядывая чертёж. Хорошо. Не идеально, но хорошо. Завтра начну собирать команду, для этого творения мне потребуются все возможные ресурсы.

Я погасил лампу и поднялся наверх. В кабинете было темно, и только луна заглядывала в окно.

Феликс первый развалился, но он, как первая шокирующая в какой-то степени неудача, помог мне научиться всему, что я знаю теперь. И этого знания хватит, чтобы следующий не просто стоял, а шёл. Бежал. И сражался, если понадобится.

Я лёг, закрыл глаза, но уснул не сразу. В голове всё ещё крутились схемы, цифры, пропорции. И где-то на задворках сознания теплилась мысль: получится. Должно получиться.