Все еще лечу, мерзну… Если буду писать мемуары, обязательно добавлю, что пилотам в 1915-м нужны не только двигатели помощнее, не только кабины с остеклением, но и… Нормальные сиденья. А то рук-то у меня две, даже мозга два, головной и спинной, а задница вот — одна-одинешенька, и ее тоже нужно беречь.

За время полета я успел немного успокоиться и осмотреться. «Фоккер Айндеккер» — самолет, на полгода поставивший весь мир на колени — оказался совсем не таким, как я ожидал. Прежде всего, одно крыло вместо полутора, как на моем «Ньюпоре». В мое время такая конструкция казалась очевидной, но сейчас… Каким же дерганным он получился! Постоянно кренился то на одно крыло, то на другое, не давая ни секунды выдохнуть и заставляя постоянно работать ногами и задними рулями. Казалось бы, из-за этой резкости он и маневрировать должен был так же быстро, однако…

«Фоккер» заходил в повороты не с помощью элеронов, а с помощью скручивания крыльев. РУС через систему тросов в прямом смысле слова скручивал крыло: опускал заднюю кромку с одной стороны и выравнивал с другой, полностью меняя всю геометрию подъемной силы. На большинстве самолетов к 1915 году от этого уже отказались, но творения Энтони Фоккера благодаря каркасу из стальных трубок были достаточно крепки и могли себе это позволить. Примерно до 130–140 километров в час — потом даже у них крылья переставали держать поток воздуха, запуская вибрации и мешая управлению.

Я попробовал поиграть креном влево-вправо: сначала на небольшой скорости, потом увеличив ее. И должен признать, что после этого начал еще больше уважать своего недавнего противника. Да, пулемет, стреляющий прямо по курсу, делал «Фоккер» очень грозным оружием, но во всем остальном он проигрывал своему французскому собрату. Неудивительно, что немцы в итоге выбрали для себя тактику «налетел и ударил», стараясь при этом не ввязываться в долгие схватки на короткой дистанции.

Что самое интересное, я знал это и раньше. Однако знать в теории и прочувствовать то же самое на собственной шкуре, почему все именно так — это совершенно другой уровень понимания. Уверен, когда остальные наши пилоты тоже попробуют полетать на «Фоккере» и сами увидят его сильные и слабые стороны, это очень поможет в их будущих сражениях. Поможет пережить эту войну.

Я невольно улыбнулся, продолжил свои исследования, и теперь пришла очередь кабины. Забавно: в современных самолетах перед пилотом всегда куча самых разных приборов, в «Ньюпоре» — голая деревяшка, а в «Фоккере» — ящик для патронов. Пустой, к сожалению. Справа-снизу от него уже привычный РУС, с помощью которого можно управлять крыльями и рулями высоты, а также кнопка прерывателя.

К ней я тоже уже привык, однако… Если подумать, странная это все-таки штука. В местных самолетах ведь нет газа, двигатель, набрав обороты, всегда работает на полную мощность. А если нужно замедлиться, то ты просто зажимаешь прерыватель, и тот с характерным «блип» отключает искру, и какое-то время цилиндры крутятся уже только по инерции. Нужно снова ускориться — отпускаешь, и если ничего не сломается, то снова вперед.

— А вот это кое-что новенькое, — я постучал по паре выведенных чуть в сторону от РУСа приборов.

Первый — это стеклянная трубка, в которой невооруженным взглядом было видно, как пульсирует масло. Туда-сюда, туда-сюда. Учитывая, что в «Фоккере» не нашлось места тахометру, думаю, это его аналог. Так как масло пульсирует в такт двигателю, то можно примерно представлять его обороты, и пусть это не так понятно, как конкретные цифры, с другой стороны, в чем-то это даже нагляднее. Пока мотор работает, эта трубка, как сердце, тоже будет держать ритм.

— И настоящее сокровище, — по следующему датчику я даже не удержался и провел рукой.

И да, это оказался самый настоящий альтиметр, прибор для измерения высоты. А у меня ведь уже не раз крутились мысли, насколько полезной могла бы оказаться такая простенькая штука. В нем ведь нет ничего сложного: делается коробочка-гармошка, из нее откачивается воздух и подводится стрелка. Когда самолет поднимается, давление воздуха становится ниже, коробка разжимается, стрелка ползет вверх. Элементарно. Если бы не одно «но».

Сейчас этот самый альтиметр показывал, что я лечу ниже трехсот метров от земли. При том что по факту я забрался в два раза выше. Ничего себе погрешность: плюс-минус несколько сотен метров. С другой стороны, это явный минус подобных погодных альтиметров. Взлетишь в спешке, как я, не выставив давление на земле, и вот у тебя уже не прибор, а просто бесполезная стрелка. Или выставишь все, но погода резко изменится, давление скакнет и… Уровень земли опять окажется совсем не там, где ты его ждешь. В общем, как подсказка — неплохо, но вот летать в темноте или облаках по таким приборам лично я бы не рискнул. По крайней мере, если будет выбор этого не делать.

Отвлекся, и «Фоккер» тут же взбрыкнул, попробовав завалиться на левое крыло. Ноги, постоянно работавшие с этими рывками, уже давно перестали болеть и нажимали педали, словно сами подвешенные к каким-то блокам и тросам. Пожалуй, идея сделать круг побольше, чтобы точно обойти места, где меня могли бы встретить, была не так уж и хороша.

— Наверно, можно попробовать, — я выдохнул и медленно потянул РУС вправо, уходя в сторону линии фронта.

Поворот немного наугад, учитывая, что я мог лишь прикидывать, где сейчас находился, однако… Так или иначе впереди меня будет ждать либо идущая на Ровно железная дорога, либо, если даже промахнусь мимо нее, Неман. Учитывая их протяженность, чтобы пересечь хоть что-то из них, мне было достаточно и одного компаса.

Еще час полета.

Все чаще и чаще мелькали мысли, что люди вот в небольшом лесу умудряются ходить кругами. А чего я возомнил себя гением и решил, что точно так же не заблужусь в небе? Нет, линию фронта я все-таки уже пересек, но вот других ориентиров все не было, а солнце медленно, но верно уходило к краю горизонта… Неужели опять придется садиться где-то в полях на ночевку?

Если так, то, наверно, можно уже начинать искать место. Заодно хоть немного приду в себя… Если честно, я бы уже и раньше подумал о передышке, если бы не правило мягких и жестких посадок. Чушь ведь, не бывает такого, но, если бы была такая возможность, я бы предпочел садиться все-таки рядом со своими. И тут впереди показался дым… Черный, тяжелый, я словно даже на расстоянии ощутил его вонь! Но для меня в этот миг не было ничего приятнее.

Такой дым бывает только от поездов. И точно, впереди мелькнула блестящая нитка железной дороги. Я выдохнул и уже хотел было поворачивать на восток, чтобы теперь уже точно выйти к Волковыску, но тут разглядел, что медленно ползущий впереди состав выглядит как-то странно.

— И ведь мгновение назад даже садиться собирался, так устал! — выругался я про себя, но руки уже возвращали РУС в положение прямо.

Пусть краем, но я решил зацепить курс этого поезда, чтобы рассмотреть его получше. На «Ньюпоре» это могло бы стоить мне жизни — любые серьезные грузы сейчас уже не забывали прикрывать с неба. Но на «Фоккере» — вряд ли немцы будут палить по своим. Мелькнуло даже легкое сожаление, что рановато я потратил все свои гранаты. Еще парочка, а лучше побольше, мне бы не помешали.

И это чувство стало только сильнее, когда я рассмотрел, что мне на самом деле попалось. Состав действительно был необычным: вытянутые и очень низкие вагоны-платформы, словно придавленные к земле неподъемной тяжестью. И грузы были им под стать. На первой же платформе лежала какая-то длинная, метров пять, не меньше, труба. Невольно возникала мысль, а сколько же она весит, если рядом не положили больше ничего другого?

Потом взгляд скользнул к следующему вагону и замер, наткнувшись на огромный пушечный лафет с кучей торчащих во все стороны железок. В этот момент стало очевидно, что труба чуть раньше — это на самом деле ствол. Стол чудовищно огромной пушки! На третьей и четвертой платформах ехали ее основание и рампы, на пятой — всякая мелочь вроде щита и упоров. Потом несколько тракторов, огромный кран, видимо, для разгрузки или даже сразу сборки.

И шесть вагонов-теплушек с солдатами. Не знаю, сколько людей помещается в каждый, но выходило не меньше нескольких сотен человек. Серьезная сила, которую не взять с наскоку и которая могла доставить очень и очень серьезные неприятности. Вот, значит, как перевозят «Большие Берты»! Я поднялся немного выше, ожидая увидеть еще эскадрон-другой для разведки и прикрытия флангов, но… Их уже не оказалось.

Конечно, я слышал, что в отличие от России в реалиях Великой войны другие страны не спешили набирать и даже сокращали свои кавалерийские части, однако стоило ли так спешить? Те же драгуны и казаки могли ведь не только в лоб на пулеметы бросаться… В памяти мелькнуло смутное воспоминание, что вроде бы немцы использовали кавалерию во время будущего Свенцянского прорыва, но… Нет, ничего конкретного. Я снова сосредоточился на железной дороге и на мысли о том, что без мобильного прикрытия, без возможности отследить ситуацию за пределами видимости, без шанса быстро перебросить силы с одного края состава к другому — поезд с «Большой Бертой» начинал выглядеть не только опасной, но и лакомой добычей.

Невольно вспомнил и рассказы деда про Великую Отечественную о работе партизан в германском тылу. Тут подобные методы тоже прямо-таки напрашивались. Они же непуганые! И если бы в нужное время на пути такого состава тем или иным образом оказался бы даже небольшой отряд со взрывчаткой и пониманием, что с ней делать, то кто бы смог их остановить?

— Тем или иным образом, — я оглядел свой «Фоккер» и хмыкнул.

Тут было место только для одного пилота, и для задуманного он не годился. Но у нас ведь имелись и двухместные «Мораны» да «Ньюпоры» — как же жалко мою разбитую «Десятку»! Так почему бы на место наблюдателя не взять того самого заранее подготовленного диверсанта? Посадить самолет хоть на лесную дорогу — тоже несложно, а дальше… Определенно в этой идее еще много чего нужно было доводить до ума, но одно точно. Как вернусь, обязательно этим займусь. И не один. Опыт того же Рокоссовского мне без сомнений пригодится. Да и остальные раненые ведь успели немало чего повидать, тоже наверняка что-то полезное смогут посоветовать.

Настроение скакнуло вверх, и я даже на какое-то время забыл об усталости… И лучше бы я этого не делал. Слишком резко пошевелил ногами, и их сразу свело. Сначала одну, потом почти сразу другую. Пришлось удерживать штурвал одной рукой, скрипеть зубами от боли и разминать их, надеясь, что «Фоккер» за это время завалится не слишком сильно. А то итог ведь будет как почти с любым другим нестандартным маневром в это время. Потеряешь воздушный поток, сорвешься в штопор и…

Я постарался даже не думать о смерти, но та, кажется, уже начала ко мне приглядываться. В следующий раз ноги свело всего через полчаса, потом через десять минут, в последний — прямо когда я уже начал заходить на посадку. Естественно, я помнил, как тут встречают самолеты с крестами на крыльях, поэтому целил не на наш аэродром и не в сам Волковыск. Просто увидел их издалека, выдержал высоту, чтобы меня точно заметили и выслали кого-то навстречу, а потом пошел на снижение в сторону самой обычной дороги.

Благо их в округе было достаточно. По части, с запада на восток, шли бесконечные потоки беженцев, но вот южные и северные оставались совершенно пусты — самое то.

— Просто сбросить скорость, просто выдержать крен, просто не мешать самолету сесть, — я повторял это словно заклинание, вбивая слова в голову то ли самому себе, то ли сразу всему мирозданию.

— «Фоккер» просто чуть быстрее, но в остальном все то же самое, — одно заклинание сменилось другим, а мимо уже проносились верхушки соседних деревьев.

Быстро. На «Ньюпоре» с его полутора крыльями, а особенно с предкрылками я мог садиться, замедлившись до шестидесяти километров в час, почти шагом. Тут же… Стоило опуститься где-то ниже восьмидесяти, и «Фоккер» начинало трясти.

— Всего двадцать километров в час, разве это разница для настоящего пилота? — я выдохнул, успокаиваясь и беря себя в руки.

Даже если ты устал, даже если тело готово в любой момент предать, это вовсе не повод ставить все только на удачу. Просто нужно меньше полагаться на засыпающие инстинкты и больше контролировать каждое движение разумом, силой воли. И я умел это делать… Я нажал кнопку прерывателя, выключая искру и еще немного замедляясь. Последние мгновения до земли, сейчас можно. Заодно выровнял положение колес и заднего штыря, чтобы одновременно этим всем коснуться земли.

— И тут без этой палки не обойтись, — последняя шутка.

Некоторые не любят слово «последний», а мне все равно… Мы со смертью, конечно, не свои люди, но, уверен, сочтемся. Касание. Несмотря на все мои опасения, несмотря на большую скорость, чем у моих прошлых самолетов, «Фоккер» сел гораздо мягче. Не знаю, как германские инженеры настроили его колеса, но они словно прилипли к земле, и по ощущениям мне должно было хватить всего сотни метров для того, чтобы остановиться.

Хватило бы или нет, я так и не узнал.

— Все-таки снова! — только и успел я выругаться, когда одно из колес уже потерявшего большую часть подъемной силы «Фоккера» влетело в еле заметную ямку.

Нервный момент, но его нужно было просто перетерпеть, и самолет еще можно было выправить, но… Сведенные судорогой ноги просто отказались нормально меня слушаться. Вместо легкой работы задним рулем я зажал тормоз, самолет резко повело вправо и… Очередные сломанные колеса, очередной улетевший куда-то в сторону винт и наполовину превращенный в стальное месиво двигатель.

Твою мать, вот и добыл редкую машину!

* * *

Ротмистр Отдельного жандармского корпуса Кирилл Германович Котик всегда был честен с собой. Еще шесть месяцев назад он упивался властью, которую подарило его управлению дополненное в начале года «Положение о полевом управлении». Оно подчинило отделы контрразведки напрямую штабам армий и дало право на аресты на линии фронта даже без санкций сверху.

Огромная сила, огромная власть, однако… Котик арестовывал солдат и офицеров, а отступление армии не останавливалось. Даже наоборот, именно самые наглые и дерзкие, кого так и чесалось поставить на место, но кого он временно оставлял в покое, в итоге и приносили больше всех пользы. Возможно, поэтому он и пошел навстречу есаулу Ткачеву, когда тот потребовал разрешить новенькому Крылову доступ к полетам. Оба наглецы, но Котик уже научился не принимать это близко к сердцу.

Дал добро, и новенький почти сразу принес пользу. И в первый свой вылет, и вот сейчас. Все-таки Котик не был дураком и прекрасно понимал, насколько рискуют жизнью пилоты, насколько ценны любые мелочи, что помогают им возвращаться целыми и невредимыми. И так же он осознавал всю пользу, которую принесет России даже покореженный, но относительно целый «Фоккер». В Аэродинамическом институте и Воздухоплавательной школе будут в восторге, когда получат такой подарок. А уж как порадуется Тульский оружейный, когда им передадут и вовсе новенький авиационный «Шпандау», о котором только и говорят последние недели.

Однако… Жандарм понимал, что пусть Крылов и сделал даже больше, чем еще недавно казалось возможным, вот только и он сам не должен был забывать о своих обязанностях. Таков закон армии: пилоты рвутся на волю, он, как жандарм, как строгий отец, должен заставлять их помнить об ошибках, о той цене, что с них могут спросить в любое время. Тем более, вон один раз он пошел навстречу госпоже Вилкас, дал ей возможность проявить себя, и чем все кончилось? Трупом и слезами Эмилии.

Нет, никакой больше самодеятельности.

— Простите, — Крылов, словно не оценив доброго к нему отношения, оборвал мысли жандарма.

— Да?

— Я так понял, вы заберете себе «Фоккер», — тот начал загибать пальцы. — Свой же «Ньюпор» я потерял, выполняя задание штаба и добывая эту ценнейшую машину.

Второй палец.

— И что?

— На чем мне теперь летать? — Крылов, узнав, что его не арестуют, мгновенно потерял всякий страх. Ну, как же он раздражает!

— Уверен, командир авиаотряда найдет вам что-то из запасов.

— Нет у нас запасов. А если просить у начальства в ставке, то они же мне какой-нибудь заднеприводный «Вуазен» пришлют! Или вообще допотопный «Фарман», который еще лично мсье Анри собирал! И что мне делать с этой летающей табуреткой?

— Поуважительнее к аэропланам, которые закупались за огромные деньги.

— Когда это еще было. А сейчас это табуретка с крыльями. Вы что, их не видели ни разу? На самом деле же табуретка. И, главное, пользы для разведки ноль. На ней километров на пятьдесят улетишь, и то счастье. А что на таком расстоянии разведывать?

— Так чего вы от меня хотите? — раздражение сменилось спокойствием.

— Самолет. Пусть жандармерия, контрразведка или кого вы там еще представляете выпишет мне новый самолет.

— Вы мне условия ставите?

— Забираете мой, давайте новый, — Крылов уперся.

А ведь он летал сегодня в два раза дольше других, учудил самый настоящий подвиг — надо же, самолет прямо из-под носа немцев угнал, ноги дрожат, сам стоит, качается, но не сдается. В какой-то мере это вызывало уважение и интерес: а что еще он вытворит, когда в следующий раз выберется в небо?

— Хорошо, — решился Котик и кивнул своей помощнице, чтобы подошла поближе. — Завтра Эмилия к вам подойдет со списком свободных аэропланов в других авиаотрядах. Сегодня было много смертей, возможно, что-то и освободилось, что получится для вас выделить.

Крылов на мгновение побледнел — неужели и его можно чем-то зацепить? Не успел Котик додумать эту мысль, как пилот покачнулся и начал заваливаться набок. Если бы не подхватившая его Эмилия, то так бы и рухнул на землю.

— Кажется, мне нужно немного поспать, — он даже успел улыбнуться и пошутить напоследок. Одно слово, летчик.