Держу РУС, веду его вперед и вниз, ловлю момент, когда ручка начнет подрагивать, предупреждая о мгновении до того, как самолет свалится в штопор. В моменте приходит осознание: а бой все-таки совсем не такой, каким я представлял его на земле.

Гораздо-гораздо тяжелее в плане напряжения и ответственности за ошибку. Даже мое наработанное годами спокойствие, такое чувство, проходится по грани. Но в то же время опасные моменты — это не поток, а волны. Даже без случайностей вроде заклинившей ленты пулемета сражение в воздухе разбивается на эпизоды.

Вот враг подбирает высоту и дистанцию, словно коршун, примеривающийся к добыче. Потом наскок — очередь, и мы расходимся каждый в свою сторону. Он пытается навязать свой рисунок боя, чтобы лишить даже возможности уклониться, пытается, но пока не показывает ничего неожиданного, чтобы я не смог это просчитать.

Уход, разрыв дистанции. А вот и совсем новый прием. Немец ушел на восток, перекрывая путь к отступлению, и начал набирать высоту. Все больше и больше, словно не заботясь, что я воспользуюсь моментом и сбегу. И он прав. У меня не осталось лишнего топлива, чтобы давать крюк через немецкий тыл. А «Фоккер» уже развернулся и только теперь пошел вниз.

Очень хороший рывок: он давал ему скорость, давал возможность за ее счет нивелировать почти любые мои маневры. Очень умно, вот только «почти» не считается… Я сам никогда не видел ничего подобного, но столько слышал, столько читал. Поэтому в нужный момент, почти не думая, тоже начал спускаться. Классическая защита от пикирования: если ты медленнее врага, уходи к земле. Слишком низко и слишком быстро в это время — верная смерть.

Даже «Фоккер» со своим скелетом не из дерева, а из сваренных стальных трубок, не сможет выбраться из такого пике, если оно будет заканчиваться достаточно низко. Выход — замедляться. А как может замедлиться самолет, уже набравший скорость? Даже полностью вырубить двигатель уже точно не поможет, надо резать угол атаки, выравниваться и… Почти пять минут подготовки, десятки литров сожженного топлива, и немец сам ушел в сторону, так и не выпустив ни единой пули.

Возможно, это было красиво. Я улыбнулся, и в этот самый момент меня накрыл винтовочный залп. Проклятье! Да что за невезуха! У снижения, на которое я был вынужден пойти, оказались свои минусы. Слишком близко к земле, слишком близко к людям, почти в зоне точного поражения из обычного оружия. Снова залп, прорвавшийся через гул ветра и рокот двигателя.

И очень неприятный хруст.

Я закрутил головой, оценивая повреждения — одна из пуль зацепила задний лонжерон правого крыла. Оно пока еще держало меня в воздухе, но столь опасно ходило, что было очевидно: пять-десять минут, и все. Стало ужасно обидно. Не столько из-за того, что все может так глупо кончиться, сколько из-за того, что в меня опять попали. Все говорят, что достать самолет с земли практически нереально, а мне вот такие пули достаются уже третий раз. А еще я ведь немного, но надеялся, на правило, в которое я поверил. Пятьдесят на пятьдесят мягких и жестких посадок. И в этот раз мне ведь должно было повезти!

Черт! Черт! Черт!

Тут я увидел и тех, кто по мне стрелял. Около взвода, на первый взгляд, самых обычных солдат, но как же кучно и точно они палили. А рядом с ними группка гражданских… Что эти тут делают? Казалось бы, совершенно неуместный прямо сейчас вопрос, но какая-то чуйка продолжала убеждать, что это важно. Я сделал не очень резкий поворот влево, стараясь не нагружать поврежденное крыло, набрал метров десять высоты и неожиданно увидел его. Полевой аэродром.

Мысли понеслись вскачь. Точно, во время игры в догонялки мы с немцем ушли на запад. Я старался держаться подальше и от Августова, и от Сувалок, где к пулемету «Фоккера» могли бы добавиться и наземные зенитные орудия — в моменте это казалось логичным. А теперь… Теперь я понимаю, что перехвативший нас самолет тоже летел не из одного из этих городов.

Он летел отсюда! Немцы начали подтягивать аэродромы ближе к линии фронта, чтобы сократить плечо вылетов, чтобы быстрее перехватывать наши разведчики. Рискованная, но очень разумная мера, о которой тоже бы хотелось доложить. Однако для этого нужно было вырваться, найти способ и… Неожиданно в голове начал складываться не самый логичный, очень опасный, но вполне себе план.

Учитывая, что других вариантов все равно не было — надо брать. Я вытянул ноги, подтягивая поближе подготовленный Лукьяновым кофр с английскими подарками, а потом аккуратно надавил на РУС. Кажется, мы идем в атаку!

* * *

Августа Виктория Прусская считала, что родилась из-за грозы. Отец и мать как-то рассказали, что уже не ждали детей после ее старшей сестры Луизы, но в ту ночь над Берлином так громыхали гром и молнии, что были отменены все дела и встречи. А потом после шести братьев и сестры родилась она.

Августа Виктория получила два имени. Одно в честь матери, второе в честь английской бабушки, чтобы подчеркнуть традиционную связь королевских домов. Как это казалось нерушимой традицией в 1894-м, и как же это выглядело наивно сейчас, в 1914-м. Всего двадцать лет, но насколько же изменился мир.

Впрочем, в чем-то Августа была этому даже рада. Ее старшая сестра была желанной и долгожданной дочерью, которой достались последние капли любви стареющих родителей. Ей же полагались только учителя, учебники и бесконечная зубрежка, чтобы дом получил заслуживающую его уровня невесту. Если бы не война, скорее всего, ее бы уже выдали за какого-нибудь графа Мекленбургского или герцога Брауншвейгского, но вот уже второй год гремят пушки, а она свободна.

Настолько, что, узнав, как дочки русского царя Николая, эти зазнайки Ольга и Татьяна, поехали на фронт поддерживать армию, она тоже выбила себе такое же разрешение. Отец просто поддержал ее порыв, старик Гинденбург встретил в Лётцене и попытался отговорить, но… Она настояла. Поехала в прифронтовой госпиталь в Сувалки, где раздала раненым подарки, а потом узнала про новый аэродром совсем рядом.

Русские, по всем донесениям, отступили, так что ни приставленный к ней оберст-лейтенант Кранц, ни командующий полевым авиаотрядом гауптман Хаузер не смогли найти причин ей отказать. И это оказалось одним из лучших решений за последнее время. Единственная неудача: на месте не оказалось Ночной Ведьмы, с которой Августе очень хотелось познакомиться лично. Зато она увидела других немецких пилотов, посидела в новейших самолетах, один из которых для нее даже завели, чтобы она успела ощутить всю ту мощь, что поднимает его в небеса, а еще прямо у нее на глазах начался самый настоящий воздушный бой.

Сначала в небе просто мелькнули черные точки, потом она услышала грохот выстрелов и наконец… Два самолета, один с крестами, другой с красно-сине-белыми кругами на крыльях, оказались совсем рядом. В небе крохотные, словно игрушки брата Вильгельма, но Августа уже знала, какие они на самом деле большие, грозные, опасные.

— Господин оберст-лейтенант фон Кранц… — девушка при общении с сопровождающими старалась следовать примеру отца. Держать дистанцию, быть вежливой, не забывать про то, что звания и титулы — это повод для гордости.

— Принцесса? — а вот Кранц предпочел использовать краткую форму ее титула. Впрочем, его тоже можно было понять: привезти дочь кайзера пусть к сражению в небе, но все равно сражению — за такое может и прилететь.

— Расскажите, почему наш аэроплан стреляет, а русский нет?

— Благодаря изобретению выдающегося германского конструктора Антона Германа Фоккера мы научились ставить пулеметы, которые умеют стрелять прямо сквозь вращающийся винт и не задевать его.

— Ловко.

— Русским подобное недоступно, более того, они в целом не умеют сами собирать аэропланы, закупая все в Англии и Франции. Впрочем, и те тоже пока отстают от нас.

— Значит, не умеют собирать, но… Летать их пилоты, кажется, умеют.

Августа чуть рот не открыла, когда русский самолет несколько раз ловко ушел из-под пулеметных очередей. При этом он словно издевался. Подпускал германского пилота совсем близко — мол, неужели и отсюда промажешь? А потом все равно уходил.

— Им просто везет, — Кранц был не согласен с девушкой. — Лейтенант Максимилиан Иммельман лишь вчера был переведен с западного фронта и еще явно не до конца пришел в себя после поездки. Тем не менее, он опытный пилот, получил 3-й ранг и уже успел сбить двух французов.

— А зачем его перевели? — у Августы замерло сердце, когда самолеты в небе снова сошлись. — Неужели русские дают нам такой отпор? Мне казалось, генерал Гинденбург легко давит любые попытки сопротивления.

Девушка заметила, что оберст-лейтенант смутился.

— Если русские начнут вскрывать перемещения наших армий с воздуха, это приведет к ненужным потерям. А они стараются это делать. Думаете, они не знают про наши пулеметы? Знают. Но все равно летят навстречу смерти ради призрачного шанса прорваться.

— Но этот пока жив.

— Возможно… — начал было Кранц, но сам себя остановил.

— Вы хотели что-то сказать, господин оберст-лейтенант? Говорите, мне же интересно.

— Возможно, — Кранц вздохнул, — что перед нами тот самый русский пилот, который недавно уже прорывался за линию фронта у Ковно. Тот тоже летал очень ловко и маневрировал как будто за гранью возможного для своего аэроплана. Конечно, я могу и ошибаться, но там тоже была именно «Ньюпор-десятка», а их у русских не так много. Да и держат почти все остальные в первом авиаотряде на севере.

— Значит, это какой-то русский герой. Богатырь? — Августа один раз ездила в гости в Санкт-Петербург к троюродному брату отца. Тогда-то она так невзлюбила дочерей Николая, но и прониклась странным очарованием русской культуры. Цепляющие за душу трагедии Достоевского, сократовские размышления Толстого или же самые простые русские сказки. Выполненный специально для нее перевод Августа перечитала уже раз десять.

— Богатырь или нет, но сегодня ему придет конец, — Кранц указал в небо.

— Почему?

— Видите, Иммельман придумал, как его победить.

— Он улетает?

— Он набирает высоту, чтобы атаковать русского, используя все преимущество набранной скорости. Словно охотничий сокол.

— А почему русский в этот момент просто не сбежит?

— Иммельман умен: да, пока карабкается вверх, он медленнее русского, но он выбрал позицию так, чтобы перекрыть тому дорогу назад. Начав крутить свои хитрые петли, русский пилот сам дал ему такую возможность.

— То есть русский, если сунется туда, то попадет в его руки?

— Именно. Полетит на прорыв — проиграет, будет ждать — еще немного поживет, но все равно его собьют. Вот оно, преимущество германских технологий, германского разума и германской нации.

Августа кивнула. Подобные разговоры становились тем чаще, чем дольше тянулась война. Ей же… Ей было немного жалко храброго пилота, который бился как мог, но в итоге будет уничтожен из-за слабости русского царя, его проворовавшихся приближенных и генералов-неумех. Однако это ничего не значило. Они победят, потому что так и должно быть, а когда храбрый лейтенант Иммельман сядет, она лично поблагодарит его за службу. Это будет правильным решением, и отец точно ее похвалит.

Августа ждала обещанной скорой развязки, но… Русский опять сумел выкрутиться. Она хотела было расспросить Кранца, что именно тот придумал, но оберст-лейтенант неожиданно сорвался с места. Полетели лающие команды, а собранные со всего аэродрома команды охранения и ее гвардейцы бросились вперед. Четкая расстановка, взятое упреждение, и залпы один за другим начали накрывать снизившийся русский самолет.

Теперь его били и сверху, и снизу. Казалось бы, у того совсем не осталось шансов. Как у загнанного зверя. Но даже зайцы пытаются прорваться через загонщиков, что уж говорить про кабанов или медведей. Русский самолет дал разворот через левое крыло, делая вид, что уходит в сторону, а потом рванул прямо на них.

Сердце Августы забилось, ускоряясь с каждым мигом.

Солдаты стреляли, самолет, петляя, все быстрее и быстрее приближался к ним. Девушка уже видела дрожащие от бьющего в них воздуха крылья, видела пилота… Того самого русского богатыря, который шел в свою последнюю атаку, сжимая что-то в правой кисти.

«Почему он не держит штурвал двумя руками?» — мелькнуло у Августы в голове.

— Граната! У него граната! — заорал гауптман Хаузер, и время еще сильнее замедлилось.

Августа видела, как начали разбегаться еще недавно такие бравые солдаты. Не все, но не меньше десятка бросились в стороны. Она видела, как сжались зубы гвардейцев. Эти не струсили, они словно тонкая линия в легендах о далекой Крымской войне, что рассказывали ей в детстве, встали между ней и смертью в лице несущихся вперед русских орд.

В этот момент она смогла разглядеть лицо русского пилота. И неожиданно оказалось, что то ли из-за своей улыбки, то ли из-за блеска глаз за стеклами очков он напоминал старую римскую статую. Такой же идеальный, такой же таинственный. А потом их взгляды встретились. Всего на долю мгновения, но Августа была готова поклясться, что за этот миг они узнали друг о друге что-то важное.

И русский переложил гранату из левой руки в правую. Он точно сделал это ради нее. Сердце билось уже с такой силой, что, казалось, выскочит из груди. Неужели даже на войне возможно самое настоящее чудо? А русский аэроплан тем временем пролетел прямо над ними, заставив солдат покачнуться, а потом чуть ли не рухнул на взлетную полосу их, германского, аэродрома. Нет, не рухнул — прокатился, потом резко развернулся и замер прямо рядом с тем самым самолетом, который еще не убрали в ангар после того, как его показывали ей, Августе.

— Остановите его! — орал Кранц.

— Стреляйте! Стреляйте! — вторил ему гаптуман Хаузер.

А русский пилот просто выскочил из своего поврежденного самолета, прыгнул в германский и, не теряя ни мгновения, рванул вперед. И никто не смог ему помешать. Августа неожиданно поняла, что сорванные со своих мест Кранцем солдаты сейчас не стоят на постах, а все тут, рядом… А русский тем временем набрал скорость и снова прыгнул в небо, забирая с собой свою жизнь, новейший «Фоккер» и, возможно, крошечный кусочек ее души.

— Вот же черт! — рядом Кранц вырвал у ближайшего солдата винтовку, выпустил все пули и бросил ее на землю.

— Его не догнать? — уточнила Августа, стараясь, чтобы ничто не выдало ее волнение.

— Не сейчас! — ответил Хаузер. — У Иммельмана уже мало топлива, а у русского, наоборот, с запасом, чтобы дать круг хоть через наши тылы. И самое обидное: с крестами на крыльях никто ведь даже не будет в него стрелять! Проклятье!

— А другие самолеты не могут его перехватить? Есть же еще.

— Он бросил в них гранату. Да и если там найдется один целый — пока заправим, пока прогреем, уйдет.

Только сейчас Августа осознала, что русский все-таки использовал гранаты. Одна зацепила убегавших солдат, другая прилетела в ближайший ангар. Русский несмотря ни на что был воином, однако… На нее у него рука не поднялась, и от этого было приятно и тепло на душе. А еще Августа осознала, что она оказалась единственной, кто сейчас не паниковал, думая о расплате за случившийся провал.

— Возможно, все не так плохо… — заметила девушка.

Оба офицера, кажется, только чудом не нагрубили ей в ответ.

— Вы же говорили, — продолжила Августа, — что русский самолет летал за гранью возможного для обычного «Ньюпора». Так, может, русские что-то такое придумали? И их изобретение теперь в наших руках. Как думаете, такая добыча не сможет немного скрасить остальные неудачи?

Кранц и Хаузер переглянулись, теперь в их взглядах мелькнула надежда. Обычно Августа бы порадовалась тому, что смогла помочь столь опытным военным, но сейчас в ее мыслях жило только одно. Она прикрывала глаза, и снова на нее летел самолет, а простой русский пилот встречался с ней взглядом, и чувство, рожденное в морской пене древней Греции, отводило его руку. Ведь что еще это могло быть, как не любовь?

* * *

Я выжил только чудом.

Счет шел даже не на секунды — на их доли. Вот я хочу кинуть гранату в стреляющих в меня немецких солдат, а вот взгляд выцепил пулеметную позицию. Хорошо, что бросившиеся к ней немцы ее выдали. Первая граната ушла туда, вторая в ангар с еще двумя «Фоккерами».

Потом шаг к винту, но я еще в движении почувствовал жар от всего лишь недавно работавшего мотора и прыгнул сразу в кабину. Магнето, пуск — винт провернулся, выдох, и я не зря выбил из-под колес колодки… Набирать обороты на взлетной полосе нежелательно, но тут длины должно было хватить с запасом. Спасибо немцам за орднунг и предусмотрительность.

Разгон, взлет. Мелькнула мысль, что можно было бы развернуться и пройтись по аэродрому еще раз из пулемета, но… Палец лег на гашетку, и ничего. «Шпандау» стоял на месте, но вот ленту в него никто не поставил. И ладно! Главное, что бензин с маслом залили, а мне и того хватит. Я прикинул свое местоположение и повернул прямо на запад.

Быстрее было бы развернуться через Августов или Сувалки, но… Я не испытывал иллюзий. Первая причина: вражеский пилот. Он не смог меня подловить, но чем дальше, тем быстрее, тем хитрее он действовал. И если оставить такому упертому гению шанс дотянуть до какого-то еще аэродрома, то он ведь до последнего станет меня загонять. Другое дело — лететь, как сейчас, в пустоту, когда немцу придется считать топливо не только для погони, но и для возвращения.

Ну, и вторая причина еще проще: телеграф, радио и прочие средства связи. Это сейчас немцы еще не соображают, но пройдет пара минут, и они точно про них вспомнят. Тогда новые перехватчики поднимутся с новых аэродромов, и чем дальше я от них буду — тем лучше…

Я продолжал лететь прямо еще полчаса. Еще шестьдесят, а то и все семьдесят километров от фронта, когда преследователь все же сдался. Он отвернул назад, забирая в сторону своего аэродрома. Упорный, храбрый, умный. Даже думать не хочу, во что он сумеет вырасти уже скоро. Я выждал еще минут десять и дал крюк на север.

Проще опять же было бы рвануть домой напрямую, однако проще не значит лучше… Там бы на месте врага я себя и встречал, и недооценивать немцев я не стану. А севернее — там Ковно, там еще самая активная линия фронта, там даже у педантичных немцев неистребимый военный хаос, и один «свой» самолет точно сможет затеряться. Другое дело, как я с такими рисунками на крыльях буду домой возвращаться. Повторять посадку под градом пуль, как с 6-м эскадроном, мне бы не хотелось.

Ну да подумаю над этим через пару часов.