Встреча с Ткачевым прошла довольно скомкано.

Сначала ее перенесли на следующий день, чтобы поговорить без спешки, но и там… Только мы встретились, только меня поздравили с официальным принятием в авиаотряд, как есаула срочно вызвали в штаб. Ну а я, устав просто ждать, решил все-таки дойти проведать Рокоссовского, и вот там-то невольно и узнал, а почему, собственно, Вячеслава Матвеевича так срочно дернули. Ковно пал, армия Эйхгорна прорвала фронт и теперь, как и в моем времени, рвалась вперед. Немного позже, конечно, без хаоса в наших порядках, но все же… История словно стремилась вернуться в свое привычное русло.

— Как они прорвались-то? — мы с Рокоссовским и прочими легкими ранеными пошли помогать принимать новое поступление, лишние руки госпиталю сейчас были очень нужны. И заодно узнавали, а что именно случилось и чего ждать дальше.

— «Большие Берты». Огромные гаубицы, у которых каждый снаряд весит по 60 пудов[1]. Враг перекинул их на юг крепости и за утро разбомбил четвертый форт.

Я невольно вспомнил, как мы летали на разведку для Лопушанского — увы, в другую сторону, на север. Эх, не оттуда генерал ждал нападения, не оттуда!

— Первый и второй форты уже давно лежали в развалинах… — чумазый от пороха и невольных слез солдат продолжал рассказывать. — А третий один уже не мог их сдержать. Они взяли его, мы их выбили. Опять они и снова мы. А потом у нас просто не осталось сил. Зря все, получается. И, главное, мы сражаемся, а наши пушки уже почти и не стреляют. При этом снаряды вроде бы экономили, должны были оставаться как раз на такой случай, но… Никто нас не поддержал.

— Странно все это, — задумался я. — Немцы же давно у Ковно «Берты» использовали. Почему раньше держали, а теперь нет?

— Наверно… — Рокоссовский тоже не знал ответа, но у него были варианты. — На старых направлениях мы собрали дальнобойные батареи, чтобы их сдерживать. А немцы схитрили, перебросили их и на штурм.

— Неужели нельзя было везде поставить? — солдат со злостью сжал кулаки.

Жалко его.

— Нельзя, — а вот Рокоссовский и не думал никого жалеть просто так. — Не было у нас сил удержать Ковно, а вот вывести оттуда артиллерию — были. Вот и спасали солдат, пушки, припасы. Оборона получалась не такая надежная, чем враг и воспользовался, но… А что, если бы комендант крепости поступил по-другому?

— Сражались бы, — усмехнулся солдат.

— Снаряды бы кончились. Не удержали бы фланги, и уже некому было бы их подвозить. Весь город оказался бы перед немцем как на ладони, и… Даже самому храброму гарнизону в таком случае пришлось бы сдаваться. И тогда враг получил бы и сорок тысяч пленных, и все крепостные орудия. Даже не знаю, сколько их было, но точно немало.

— Тысяча триста, — я вспомнил итоги этой осады из своего времени. — Немцы могли бы захватить тысячу триста орудий, из них триста тяжелых.

Огромные цифры, для восполнения в том числе и их страна в ближайший год будет работать на износ. Вернее, теперь станет хоть немного, но легче. Я вспомнил вереницы обозов и эшелонов, идущих из Ковно. Да, генерал Лопушанский не смог сделать из этого города новый Севастополь, но… Даже несколько лишних дней были использованы им на полную.

Первая волна раненых закончилась, и я тут же начал собираться. Все-таки спасать жизни — это хорошо, но тут у меня есть и другая работа. «Десятка», правда, до завтра точно в небо не сможет подняться, но надо было хотя бы узнать, какие задачи теперь будут ставить перед 21-м авиаотрядом.

От госпиталя до южной окраины Волковыска мне пришлось прямо-таки пробиваться, столько людей оказалось на улицах города. Впрочем, оно и не удивительно. Срочно поднимались и готовились к переброске на север стоящие в городе полки. На железной дороге тоже царил самый настоящий хаос. Гражданские кричали и пытались мольбами, яростью или хотя бы деньгами выбить себе место в редких поездах на восток.

— Почему отправление отменили? — кричал кто-то.

— И следующий поезд тоже! Людям нужно уезжать, а вы словно специально только меньше мест в продажу ставите!

— Это чтобы цену поднять? Все не нажретесь?

Служащий железной дороги в строгом темно-зеленом, даже почти черном мундире стоял с каменным лицом и даже не пытался оправдаться. Наверно, разумно. Вряд ли бы его сейчас стали слушать.

— Это немец! Немцы, наверно, разбомбили составы! — кто-то начал паниковать.

— Точно! Вчера днем прямо рядом с нами их аэроплан видели! — еще один крик.

Я даже голову почесал, потому что единственным самолетом в небе Волковыска вчера днем был мой. Немного неудобно, немного смешно. А вот служащий в отличие от меня принял подобные наветы близко к сердцу.

— Не было бомбардировок! — все-таки начал он отвечать. — Просто дороги все заняты подвозом подкреплений. Комендант станции и так делает все возможное, чтобы хотя бы в небольшие окна отправлять поезда на восток.

— Все возможное? Так вот сейчас на дороге пусто, почему никто не едет? — объяснения, как и ожидалось, никого не успокоили.

— Так впереди поезд, едет сюда, но путь-то один. Пока он не доберется, не встанет на запасную линию, встречный нам не отправить.

— Пусть прямо сейчас встает! Пусть пропускает нас! Люди важнее!

— Нне везде есть запасные пути. Вот со следующим эшелоном как раз удобно будет разминуться. Надо немного подождать.

— Врет он все! — новый крик. — Просто комендант сейчас грузит вагоны своим барахлом и не пускает никого, пока не награбится.

— Точно! Город-то уже сдали, считай!

— Либо возьмем дело в свои руки, либо… — очередной крикун так и не успел договорить, когда раздался выстрел.

К счастью, пока в воздух. Я обернулся вместе со всеми и увидел уверенно спешащего вперед жандарма Котика. В толпе было больше тысячи человек, оказавшиеся рядом нижние чины и армейские офицеры просто растерялись. Я вот тоже вряд ли бы что-то смог сделать… Ротмистр же, даже не обращая внимания на то, что у него с собой всего десяток жандармов, с ходу принялся раздавать приказы.

Этим разойтись, этим построиться, вон тех — задержать и допросить. Всего одного человека, который знал, что делать, и не сомневался в своем праве на это, оказалось достаточно, чтоб навести порядок.

— А вы, Крылов… — взгляд Котика на мгновение остановился на мне. — Что тут делаете? Разве не знаете, что есаул Ткачев сейчас всех ваших срочно собирает на аэродроме?

— Не знал, но спасибо. Я побежал.

— Стоять! — тут же рявкнул Котик. — Долго будете бегать. Приказный Ефимов, — его взгляд выцепил из толпы какого-то знакомого казака. — Подвезите пилота Крылова до аэродрома.

Сказал и тут же отвернулся, не сомневаясь, что все будет выполнено. И ведь так и оказалось: незнакомый казак подъехал ко мне с запасным конем, помог на него забраться, а потом, тяжело вздыхая от моей очередной попытки вывалиться из седла, сопроводил до аэродрома.

Задницу за эти десять минут я отбил страшно, но в итоге приехал даже не последним. Поблагодарил казака, однако тот после моего верхового позора не выказывал ни капли желания продолжать общение и сразу же уехал. Я же растер ноги, а потом по-новому окинул взглядом расположение авиаотряда. Вроде бы и действовали здесь все точно так же, как и вчера, неспешно и даже расхлябанно, но в то же время…

У каждого было дело, каждый знал, что ему обязательно найдется, что есть и где спать. Да, цена за это — жизнь, но только сегодня, увидев сходящий с ума Волковыск, я осознал, что на войне может быть и гораздо хуже. Или это еще не все?

* * *

Немец шел через лес на восток уже второй день. Чертова Корона не стала увозить его в плен — спасибо, но могла бы и высадить где-то поближе к цивилизации. Еще повезло, что это Прибалтика, где не осталось крупных хищников, а те, что еще гуляли по местным лесам, под конец лета были относительно сыты… Еда! А вот сам Немец постоянно о ней думал. Немного ягод, найденных по пути, не могли заглушить голод. А когда он попробовал пожевать обычную траву, его просто вырвало. Повезло, что хотя бы солнце иногда выглядывало, и в выбранном направлении можно было не сомневаться.

— Восток там, еще немного, — он шевелил ногами и иногда молился, чтобы за очередным холмом наконец показалось хоть что-то, кроме опостылевшей природы.

Неожиданно нос уловил что-то терпкое, противное… Запах мазута! Немец рванул вперед с удвоенными усилиями. Да! Впереди показалась петля железной дороги, а чуть дальше и целый город! Он смог, он выбрался, он будет жить! Даже нашлись силы, чтобы побежать, но расстояние оказалось обманчивым. Один километр, другой, а город как будто не становился ближе. Очень скоро Немец понял, что до него все равно получится добраться разве что к вечеру, и вернулся на шаг.

Именно в этот момент за очередным холмом показался поворот направо и деревня.

— То ничего, то все сразу, — Немец окинул взглядом заставленный телегами и деревянными щитами проход в покосившейся ограде.

Словно кто-то решил построить тут баррикаду. Возможно, чтобы сдержать заходящие за линию фронта отряды германцев. Объяснение нашлось довольно быстро, и вместе с ним пришла мысль, что город еще когда будет, а в деревне уже сейчас можно попросить что-то поесть. Деньги были, так что он мог много чего купить, но на самом деле был бы рад даже краюхе хлеба.

— Эй! Есть тут кто? — он зашел в деревню громко, чтобы случайно не пристрелили.

Но внутри словно никого не было. Дома чистые, ухоженные. Сады тоже аккуратные. Было видно, что тут живут, только сами люди куда-то пропали. Под ложечкой засосало, захотелось уйти просто на всякий случай, но тут желудок снова забурчал, и Немец не выдержал.

— Я просто зайду в ближайший дом. Ничего же не случится, — убеждал он сам себя.

Скрипнули ворота дворика, дверь в дом тоже оказалась открыта. Немец подпер ее, чтобы было больше света и в случае чего можно было сразу выскочить, но… Внутри тоже оказалось пусто. А свет и так пробивался через открытые окна. Мелькнула мысль, что это все чем-то похоже на кладбище. Так же тихо, так же ухоженно и так же безжизненно.

— Есть кто дома? — снова спросил он.

Ответа все так же не было, и Немец, уже почти решившись уйти, шагнул напоследок к кухонному столу. Осмотрел его, какой-то ящик рядом с ним — там лежали то ли скатерти, то ли простынки. Взгляд остановился на печке. Точно! Рука потянулась к заслонке, и за ней обнаружилось два тяжелых котелка. В одном оказалась неожиданная смесь из зерна и картошки, а в другом несколько яиц и зачерствевший ломоть хлеба.

Немец сглотнул и попытался почистить яйцо. То лопнуло и обдало руки тухлятиной. Испортилось. Зато хлеб был нормальным. Немец жадно съел первый кусок, потом прямо рукой зачерпнул каши. Голод, подтачивавший все это время его сознание, начал утихать, а вместе с этим стали возвращаться сомнения и страхи. Так и не доев, Немец отставил котелок и прошел чуть дальше. За печку, за отгороженный угол, из-за которого виднелся край кровати.

И там лежали сразу несколько человек. Тела скрючены, кожа синюшно-серая, сморщенная, словно после долгой стирки, глаза запавшие. Картину дополняли провалившиеся щеки и заострившиеся, будто не у людей, а у птиц, носы.

— Вот же зараза! — прошептал Немец и попятился.

Сразу все стало понятно. Баррикады на входе были вовсе не от немцев: деревню поставили на карантин из-за какой-то болезни, разбираться с которой во время войны не было ни сил, ни времени. А когда все умерли, живые отсюда просто ушли. Или их увезли, какая разница! Он же, Немец, вместо того чтобы подумать, приперся в рассадник бацилл по собственной воле. И что дальше?

Мелькнула мысль, что у него есть прививки. Тот же туберкулез, оспа, наверно, должны обойти стороной, не все так страшно… А потом пришло осознание, что прививки были раньше, в другом теле. Это тот же Старик смог бы выжить даже тут, а он… Он может умереть! Парень развернулся и бросился на улицу. Как можно дальше отсюда, как можно быстрее!

Он бежал и бежал, пока не скрутило живот. Стало страшно. Через пару часов к поносу присоединилась рвота, и стало понятно, что в город в таком виде его теперь точно не пустят. Или пустят, отправят к врачу, а тот посадит его на такой же лечебный карантин, как и эту деревню.

— Не хочу умирать, — Немец вытер лоб, и его кожа оказалась холодной, как лед.

Не было ни малейшего понимания, что с ним, что делать дальше. Все, что приходило в голову — это идти. И он шел, пока были силы. А потом ноги подломились, и он упал. Попробовал подняться, но тело уже отказывалось слушаться. Глаза начали закрываться, и не осталось сил даже заплакать. А потом появился ангел.

— Холерный, что ли? — ангел подсунул ему под голову какую-то тряпку, а потом что-то развел и влил прямо в горло.

— Соленая, — просипел Немец.

— Правильно, так надо, — ангел говорил странным хриплым голосом, а потом начал закапывать парня заживо.

Нет, показалось. Ангел просто укутал его, а потом поджег еще какую-то странную штуку, пахнущую хвоей и мятой. Вроде бы он сказал «камфора». От нее как будто прибавилось сил, и Немец смог сфокусироваться и получше рассмотреть ангела… Который оказался древней старухой с золотым зубом и маленькими злыми глазами. Впрочем, это было последним, что его сейчас волновало.

Главное, он был не один. Главное, его пытались лечить и, кажется, даже знали, что делать. Главное, в этом мире еще были люди, которым не все равно.

* * *

Корона пила.

Из-за задержавшейся под Ковно армии ей даже успели выделить дом, в котором, кажется, раньше жила какая-то местная семья с волчьей фамилией. Тут было удобнее, чем в палатке, а еще в офицерский паек входило хорошее вино. Раньше она спокойно отдавала его товарищам по эскадрилье, но теперь ей было что отметить.

— За что пьешь? — унтер-офицер Удет заглянул к ней, сверкая ошалевшими глазами.

Еще совсем молодой парень. Сегодня он вернулся из полета с перебитым крылом. В прямом смысле перебитом, пулеметной пулей. Оно не отвалилось только по какой-то прихоти судьбы, и напарник Удета удерживал его почти час заледеневшими пальцами, ну а сам Эрнст даже в таком виде сумел довести самолет до аэродрома, умудрившись не сильно приложить его при посадке.

Храбрые, немного безумные и очень талантливые ребята. Раньше Корона этого не замечала: почти год жила только воспоминаниями и сожалениями о старой жизни, но потом встретила Немца. И все сломалось. Его рассказ про Старика, который не сдался что в том мире, что в этом, что-то разбудил в ней. Стало обидно. Почему тот, потеряв зря половину жизни, продолжает на что-то рассчитывать, а она опустила руки? Она что, хуже? Нет!

Апатия сменилась злостью, потом давно забытым ехидством, а дальше… Она отпустила Немца, высадив его в лесу где-то за линией фронта. Кого-то после такого могли и под суд отдать, но ее репутация была идеальной. Девушка просто сказала, что безумный русский выпрыгнул в полете, и вопрос был закрыт. Для других, но не для нее.

— За что я пью? — она переспросила с улыбкой, правда, та вышла немного кривой. — Я пью за то, что я все еще человек.

Для кого-то это был бы глупый и бессмысленный тост, но не для нее. Той, кто снова начал чувствовать. Не так, как раньше — например, сегодня она снова летала и снова без сомнения стреляла по врагам — но что-то точно изменилось. Что-то погибшее в день переноса в этот мир, снова вернулось. Чтобы потерять себя, ей хватило всего суток, а чтобы восстановить хотя бы часть… Ушел год. Но это же только начало?

— Хороший тост, — Удет мог бы уже уйти, но он явился сюда не с пустыми руками. И, кажется, понял ее по-своему. — Когда весь мир начинает состоять из подделок, хочется хоть чего-то настоящего.

— Ты о чем?

— Да вот, морковный торт, — непонятно ответил он, вытащив из-за спины тарелку с лакомством.

— Не понимаю.

— Ну, из-за блокады же в Германию шоколад не возят. В четырнадцатом году шведы помогали, но в этом их французы за горло взяли, и вот… Люди выкручиваются как могут. Цикорий вместо кофе, морковь вместо шоколада. Еще картошка, говорят, померзла: будут всех кормить брюквой.

Корона усмехнулась. Цикорий, брюква, морковный торт — ей казалось, что это слова совсем из других эпох, других ситуаций, а оказывается… Все родилось гораздо раньше, в одно время. И почему еще вчера ей это было совсем не интересно?

— Кстати, — Удет, обрадовавшись, что его еще не прогоняют, продолжил болтать. — Приходили из штаба, предупреждали, что будет больше вылетов.

— Почему?

— Так взяли Ковно. Теперь будем прорываться дальше. Тылы, как обычно, отстанут и… Если пропустить невовремя удар, русские могут Эйхгорна и окружить. Поэтому вам и приказали: лишить их воздуха.

Удет говорил «вам», потому что сам летал на разведчике. На всех новых «Фоккеров» еще не хватало, но Корона не сомневалась, что им достаточно и того, что есть. У русских просто нет ничего, что могло бы их остановить… Внутри что-то шевельнулось: сегодня опять же впервые за год она сказала «у русских», не «у врага».

Неправильно это. Надо брать себя в руки!

Она собралась, но вместо этого почему-то представила, что скоро сможет встретиться в бою с еще одним знакомым. Или уже встречалась. Сбежавшие от них вчера русские разведчики откуда-то знали, чего стоит бояться, а это значило, что Старик был где-то рядом. Точно был. И тут же следующая мысль: а пощадит она его, если встретит, как пощадила Немца?

Взгляд остановился на бокале, который она выпила за человечность, и… Не пощадит. Все-таки одно дело отпустить пленника, и совсем другое дело — бой. В бою проснувшиеся у нее в этом времени инстинкты и жажда крови не знали пощады.

— Или тебе в очередной раз повезет? — Корона облизала пересохшие от алкоголя губы.

— Что? — Удет ошалело завращал глазами. Кажется, она только что заговорила на русском.

— Я говорю, оставь меня. Как ты сам сказал, завтра много дел.

— Точно!

Эрнст быстро закивал и поспешил выскочить из ее дома. Корона долго смотрела ему вслед, а потом отставила так и не добитый бокал. Пока рано.

[1] Примерно тонна.