Стою, кручу головой. Сегодня в кают-компании людно. Ткачев собрал на инструктаж всех пилотов, а также знакомых и незнакомых мне офицеров-наблюдателей.
— Господа, — начал он неофициально. — Как вы знаете, враг идет вперед, полки 10-й армии уже выдвигаются им навстречу, скорее всего, генерал Радкевич будет вынужден выстраивать оборону по линии Вильно — Лида, однако… Вы все также знаете, в обороне нам германца не сдержать. Либо будем бить в ответ, заставляя его плевать кровью, либо, рано или поздно, он все равно нащупает слабое место и прорвется.
— Кто взял Ковно? — подал голос граф Орлов. Кажется, только он и мог вот так прервать своего непосредственного командира.
— Четыре дивизии генерал-лейтенанта Карла Лицманна. Именно их силы прорвали оборону крепости, открыв дорогу всей 10-й армии.
— И где теперь ожидают основной удар?
— Дальше на севере. Как германцы растягивали фронт во Франции в 1914-м, так, скорее всего, будут действовать и сейчас. Ударят на Укмерге, потом Шяуляй, это позволит им соединиться с 8-й армией фон Белова в Курляндии. А также отрежет нас от железной дороги Вильно — Рига, что даже без сражений ухудшит положение всего Западного фронта.
Я бросил взгляд на карту, рядом с которой выступал Ткачев, и его слова звучали логично. Растягивать фронт, отрезать побережье, однако… Я-то помнил, что дальше немцы продолжат действовать с размахом и ударят сразу в глубину наших позиций.
— Прошу прощения, — подал я голос. — А почему вы не рассматриваете вариант наступления немцев сразу на Вильно?
В мою сторону начали оборачиваться. При этом все незнакомые мне люди смотрели прежде всего на погоны и почти сразу теряли интерес.
— Для начала, — Ткачев в отличие от них только покачал головой, — не мне рассматривать, где и как ждать германцев. А во-вторых, мы авиация: наша задача не гадать, а узнать, что точно творится на земле, и вовремя об этом доложить. Понятно?
— Так точно, — кивнул я.
— Поэтому, — Ткачев продолжил, — на ближайшие две недели мы переходим на ежедневные вылеты. 19-я и 20-я эскадрильи будут работать из Вильно по северному направлению. Мы же с учетом вашего уникального опыта получили разрешение действовать по более широкому фронту. В том числе будем отслеживать передвижения на стыке с 12-й армией, которая как раз перебрасывается из Польши на север.
Значит, в основном южное направление, где не должно ничего случиться… И опять я мог бы что-то подсказать, помочь угадать место удара, но пока я никто, и звать меня никак — даже Ткачев не станет слушать мои советы. Что уж говорить про кого-то выше.
— Кстати, а какой такой у нас уникальный опыт? — тихо спросил я замершего рядом Микаелянца.
— Ну, как? — тот ответил немного грустно. — Мы единственные, кто встретил на фронте новые аэропланы Германии и не понес при этом потери.
Я сглотнул.
— Задача перед нами стоит важная. От нас ждут успеха не меньшего, чем от морской авиации, которая успела предупредить о Рижской операции германского флота.
Офицеры закивали, соглашаясь со словами есаула.
— Но что мы сможем сделать с «Фоккерами»? — а вот Гусев не поддался красоте момента. — Уйти — мы ушли, но вот как прорваться через них, если они раз за разом будут нас встречать?
Кажется, он уже отошел от ранения, даже стоял, но память о том, на что способны новые германские самолеты оказалась еще свежа.
— Как-то точно можно, — сразу же возразил ему Божич. — Вон, Крылов с Мамаевым сумели. Значит, есть способ.
И снова в мою сторону начали поворачиваться головы. Снова взгляды скользнули по погонам, но теперь это никого не остановило. А может, я уже и начинаю становиться кем-то? Для советов, конечно, еще время не пришло, но сама тенденция…
— Кстати, да, — Ткачев улыбнулся. — Охотник Крылов, я читал доклад подпоручика Мамаева, а вот с вами мы нормально поговорить еще не успели. Может, тогда сами прямо сейчас всем и расскажете, что именно вы придумали?
Я и рассказал. Про теорему синусов, про то, как она ложится на векторы ветра и самолета, как с помощью этого можно быстро и точно строить маршруты. Подумал было, что перемудрил, но… Люди тут собрались опытные. Им хватало образования и не на такое, а главное, у них был опыт, чтобы соотнести теорию и практику.
— Значит, можно вносить корректировку по ветру чуть ли не на коленке, — довольно кивнул Ткачев. — Если это сработает, то мы сможем добавить более сложные маршруты для выхода к фронту.
— Немцы все равно нас просчитают. День, максимум два, и там тоже начнут встречать. Корректировки Крылова — это, конечно, хорошо, но для разведки они принципиально ничего не изменят, — Гусев продолжал спорить.
На фоне спокойного и рассудительного Ткачева выглядело это не очень выигрышно, однако я не мог не признать, что его вопросы и скепсис приносят общему делу гораздо больше пользы, чем молчаливое согласие остальных.
— Вы правы, — Ткачев тоже это чувствовал и благодарно кивал бывшему спортсмену на каждый вопрос. — Именно поэтому я хочу изменить стратегию наших полетов. Начиная с сегодняшнего дня вы будете летать двойками.
— Двойками? — выдохнул я, пытаясь прикинуть, насколько такое решение опережает время. С другой стороны, в будущем суть двойки в том, что один прикрывает другого, но… Для этого нужно оружие, а у нас-то его нет.
— Именно, двойками, — кивнул Ткачев. — Немцы чаще всего летают поодиночке, вы летите вдвоем. При встрече будете разделяться, расходясь как можно дальше. Враг… — есаул сжал кулаки, словно злясь на самого себя, но продолжил. — Враг будет вынужден выбрать кого-то одного и продолжит его преследование. Возможно… Даже скорее всего, этот аэроплан в итоге будет сбит. Однако второй получит возможность прорваться дальше, собрать информацию и, зная, куда будет уводить врага его напарник, еще и спокойно вернуться. Вопросы?
Есаул обвел всех тяжелым взглядом, словно проверяя, всем ли хватит смелости принять свою судьбу.
— Вячеслав Матвеевич, — я задрал руку.
— Крылов? От вас сомнений я точно не ожидал.
— У меня не сомнения, у меня вопрос. А когда нам пулеметы дадут?
Дежавю. Третий раз на меня все смотрят, и третий раз с новыми эмоциями. Однако теперь в глазах каждого пусть на мгновение, но мелькнул мечтательный блеск.
— Пулеметы, чтобы они могли стрелять, как у германцев, сквозь винт, пока только разрабатываются. Тульский завод обещает бросить на это направление лучших мастеров. В Англии и Франции уже тоже над этим работают, так что, надеюсь, еще пара месяцев, и мы получим свое оружие.
Если бы…
— А если без кулачковых механизмов?
— Каких кулачковых?..
— Ну, у немцев же на валу стоит специальный кулачок. Когда лопасть находится напротив ствола пулемета, он блокирует импульс спускового крючка. Когда проходит, снова все работает.
— Тоже в Англии узнали?
— Так точно, — обрадовался я подсказке. — Так вот я, конечно, буду рад такому пулемету или даже пушке, но сойдет ведь и обычный. Вон, на крыло сверху поставим, чтобы выше винта бил, и уже хоть что-то.
— Есть у меня сомнения, — неожиданно нахмурился Ткачев. — Вы же, если пулеметы получите, сразу в бой полезете. Жизнями рисковать станете, когда нужно и не нужно, вместо того чтобы просто отступить. А пулемет в носу всегда будет бить точнее того, что стоит наверху. Его же еще и заряжать непонятно как. Встанете во весь рост и полезете к нему прямо в полете?
Как опытный пилот он с ходу понял чуть ли не половину проблем, которые должны были вылезти у еще даже не выпущенных новых французских самолетов. Однако в главном я был с ним не согласен.
— Будет непросто, зато мы сможем сражаться. У армии вон пушки не такие дальнобойные и не такие надежные, как у германцев, но они же дают им бой. Вот и нам бы возможность защищать себя и огрызаться не помешала. Пусть немцы поскорее вспомнят, что на Восточном фронте не только они могут быть хищниками.
— Ладно, — Ткачев задумался, но в итоге кивнул. — Будут вам пулеметы. Не много, не сразу, но обещаю. Привезу как можно скорее.
Я победно обернулся к другим пилотам. Микаелянц и Гусев были задумчивы, Божич хитро щурился, а вот Орлов… Этот неожиданно ответил мне такой искренней и радостной улыбкой, что на мгновение напомнил корнета Маркова. Кстати, что-то давно его не было видно.
Я отвлекся и уже решил было, что на этом собрание и закончится, но Ткачев, как оказалось, приберег для нас еще один сюрприз.
— И последнее, — он почему-то даже взгляд опустил. — С учетом стоящих перед нами задач я принял решение не ставить на эти вылеты офицеров-наблюдателей. Заметить врага смогут и одни пилоты, а запас в полсотни килограммов, возможно, даст кому-то шанс спасти себе жизнь.
А вот теперь точно все. На несколько секунд в воздухе повисла тяжелая тишина.
— Завтра же вылет, стоило ли уходить в город? — спросил я у Микаелянца, который вел меня в Волковыск какой-то хитрой незаметной тропой. И ведь даже с воздуха ни разу ее не видел.
— Вы обещали составить мне компанию, а я обещал вам кое-что особое, — армянин хитро улыбался. — Тем более мы ненадолго. Думаю, до полуночи уже вернемся, так что еще успеете накопить силы.
— Что бы там ни было, в десять вечера я пойду назад, — предупредил я.
На самом деле обещание — не главная причина, почему я пошел с зауряд-прапорщиком. Именно Микаелянца Ткачев поставил мне в напарники, и я решил воспользоваться возможностью узнать его немного лучше. Все-таки полет — это не только самолеты, но еще и люди.
— Нормально, успеем, — Микаелянц уверенно пер вперед. — Заодно Маркова заберем, а то его одного из города могут и не выпустить. Говорят, Котик совсем уж лютует.
— А чем он занимался? — я неожиданно открыл тайную сторону зауряд-прапорщика. Он был тем еще сплетником.
— Бился с канцелярией, — хмыкнул Микаелянц. — У Маркова отец — большая шишка в Петрограде. Как пошли тревожные новости этим летом, так уже третий раз пытается сына выдернуть к себе в столицу. Вот корнет и отбивается. Пишет отказы на переводы, на повышения, а потом еще и ругательные письма отцу. Хотя можно ли на того ругаться, если тот все делает из добрых побуждений?
— И не обижается?
— Отец? Нет, — хмыкнул Микаелянц. — Мне кажется, он даже радуется, что хотя бы на день выдергивает сына из круговерти войны. И поверьте, нашему корнету это тоже на пользу.
— Чем же?
— Даже небольшие победы дают уверенность в себе и… Один день без войны. Это на самом деле очень много. Я бы тоже так не отказался, а то уже и вино начинает лишь притуплять, а не вымывать боль.
Вот почему они пьют… Не из прихоти или безделья, а чтобы хоть немного забыться.
— Неужели вас не отпустят вот так на день в Волковыск?
— Отпустят, конечно, — Микаелянц только рукой махнул. — Но тут же важна не поездка, а то, зачем ты едешь. Я вот даже там, где мы скоро окажемся, не могу забыть про войну. А корнет… Эта забота отца словно ненадолго возвращает его в то время, когда он был дома.
— Понимаю, — я ответил и выдержал долгий взгляд немигающих черных глаз.
— Кажется, на самом деле понимаешь. Ну да ты взрослый, — Микаелянц, неожиданно перейдя на «ты», хохотнул. — Раньше я был в нашем отряде дядькой, а теперь твоя очередь. Так что понимай дальше и запоминай все мои хитрости и секреты.
Его улыбка стала еще коварнее, чем раньше.
— Что ж, если ты передал мне звание дядьки, — я ответил не менее коварно, — давай обсудим, как станем летать завтра.
— С надеждой, что это не последний наш вылет, — Микаелянц отвел взгляд в сторону. Чего это он?
— Думаешь, шансы вернуться настолько невелики?
— А ты думаешь, Ткачев просто так снял офицеров с полетов?
— Он же сказал, дело в весе. А вес — это маневренность, скорость, запас хода.
— Сказать можно много чего, но… Офицеров в армии не так много, и просто так ими стараются не разбрасываться, понимаешь? Я ведь тоже видел немецкие «Фоккеры», видел, как точно они кладут очереди даже с сотни метров. Гусев, Божич — они еще помнят, как летали под аплодисменты зрителей, и не верят, что могут умереть. А я вот видел, как аэростаты поднимали под пушечным огнем японских артиллеристов и германских инструкторов. Одну команду собьют, в шаре с полсотни дырок, но он еще держится, и поэтому сажают новых наблюдателей, и снова наверх. Армии нужна информация, артиллерии нужны наводки, а жизни тех, кто их добудет — это лишь малая цена за столь ценное сокровище. Малая для них, но не для нас.
Микаелянц говорил немного сумбурно, его можно было легко прервать, даже переспорить, но… Я уже видел подобных людей в свое время. Тех, кто впервые брал скальпель и вставал над трупом. Не над тем, что еще напоминает живого человека, а над синим нечто, что вытащили из сточной канавы, или кусками мяса, из которых уже нам нужно было сложить обычное тело… Есть что-то противоестественное в том, чтобы и резать трупы, и рисковать своей жизнью. А в то же время — и без того, и без другого никуда. С этим не нужно спорить, это нужно просто принять.
— Ты прав, — ответил я Микаелянцу. — Будет непросто. Погода еще портится, «Фоккеры» смогут выскочить совсем близко.
— Точно, — армянин вскинул голову, глядя в небо.
— Однако, — продолжил я, — тяжело будет завтра, послезавтра, через неделю, зато потом… Нам привезут пулеметы, и мы сможем отвечать. Выжившие офицеры пройдут курсы пилотов и смогут летать вместе с нами уже не на соседних креслах, а на отдельных самолетах. Будут прикрывать нам спины. Каждый, кто выживет в эти недели, станет частью той армады, что поднимется в небо через год.
Я не врал. Просто представил, что может нас ждать, если каждый будет делать свое дело, и рассказал об этом. Получится ли, другой вопрос. Однако верить я хочу именно в это будущее. Верить и стараться воплотить его в жизнь.
— Красиво, — Микаелянц на мгновение забыл про уныние и улыбнулся, а потом резко прихватил меня за плечо. — Подожди!
Он указал на мигнувший впереди красный фонарь. Один раз, второй.
— Что это?
— Патрули ходят, Котик навострил своих, но добрые люди, которые хотят заработать, помогают бедным солдатам.
Внутри меня проснулись всякие нехорошие предчувствия, и так оно и вышло. Да, патрулям жандармов мы так и не попались. Прошли в город, ориентируясь на мигание неизвестного фонаря, добрались до какого-то приличного двухэтажного здания, а там… Оказался бордель.
И ведь мог бы догадаться: я вспомнил все шутки про мужчин, про расслабление. Вместе с ними всплыли и истории про всякие срамные болезни, которые в этом времени либо вовсе не лечили, либо… Лучше бы не лечили. А то втирать для профилактики какую-то свинцовую мазь, да в самые ценные для мужчин органы мне совсем не хотелось.
— Это лучшее заведение на нашем участке фронта, — Микаелянц словно не замечал моего потухшего настроения. — Главное, все официально. Конечно, не как в столице два раза в неделю, но каждый месяц все девушки проходят обследование у врача, обновляя желтые билеты, так что можно ничего не бояться.
— Я, наверно, воздержусь, — я не спешил проникаться надежностью системы. С одной стороны, конечно, лучше, чем ничего. С другой, а сколько за этот месяц у девушек будет шансов заразиться и осчастливить этим меня?
— Думаешь, что ты выше этого? — Микаелянц, кажется, решил обидеться.
— Нет, просто любовь, — я же нашел идеальное оправдание.
— Любовь? — из ряда кресел, где можно было дождаться нужной девушки и комнаты, к нам повернулся высокий мужчина лет тридцати. Огромными ушами он почему-то напомнил мне портреты молодого Хрущева. — Говорят, в наше время про любовь почти забыли, но вот пришла война, и романтика снова вернулась. Ой, простите, Юренев Константин Константинович, рядовой, призван в феврале этого года.
— А вы не верите в любовь? — заинтересовался Микаелянц, пока я пытался вспомнить, где же слышал или читал про человека с фамилией Юренев.
— Верю.
— Но все равно пришли сюда?
— Сюда я все-таки больше по делу.
Тут Микаелянц бросил взгляд на погоны Юренева и странно хмыкнул, словно о чем-то догадавшись. Вот только расспросить я его не успел: к нам выглянула какая-то дама с красными пятнами на щеках. То ли от жары, то ли от аллергии на не самый качественный алкоголь — определил я. А вот Микаелянц только расцвел в улыбке.
— Иван Андреевич, увидимся завтра, однако… — он на мгновение отвернулся и что-то прошептал на ухо своей спутнице. — Если все-таки решите, то в комнате номер тринадцать вас будут ждать.
— Сколько жизни, — еще раз удивился Юренев. — Иногда начинает казаться, что в армии все погружены в какую-то черную тоску и нет надежды ни на что, кроме быстрой смерти. А потом встретишь офицеров или пилотов — вы же пилоты? — и понимаешь, что есть еще те, кто верит в такие эфемерные конструкции как красота и победа.
— А вы не верите?
— Скажу так: я не могу отрицать того, что вижу своими глазами. На земле ведь совсем не так, как в небе. Грязи больше. Кстати, а это ведь вы тот пилот, что вчера последним вернулся из разведки? Вчера к немцам, сегодня с утра помогали в госпитале, а теперь еще и сюда заглянули. Кажется, что вы даже слишком активны для своего почтенного возраста.
— Мне всего тридцать пять. И не слишком ли много вы обо мне знаете?
— Случайность, — Юренев развел руками. — Если вам так будет спокойнее, могу рассказать и свой секрет. Тем более ваш друг его уже заметил.
— И какой?
— Видите у меня на погонах номер части? А она сейчас стоит в Польше, а не в Волковыске.
— Дезертир? — понял я. — Испугались той смерти и безнадеги, о которой рассказывали? Кстати, я ведь видел не только небо. Довелось встретить и бежавшего из плена поручика с солдатами, и эскадрон драгун — и ни там, ни там я не видел людей, которые уже сдались.
— Так эти сражаются. Идут вперед или назад, двигаются и поэтому живут. А вот у солдат, что вынуждены месяцами сидеть в одних и тех же окопах — там все по-другому. Я, когда увидел это, когда осознал разницу, только тогда по-настоящему понял, почему и самой России нельзя стоять на месте.
— Вы большевик, — неожиданно я вспомнил, где читал фамилию Юренев. Один из помощников Троцкого по Реввоенсовету и формированию будущей Красной армии: не самый большой человек в системе, но один из тех, кто хоть немного, но успел пройти еще и через царскую службу.
— Не большевик, межрайонец, — мужчина в кресле подобрался, и его взгляд блеснул огнем. Не ожидал, что его узнают? А осторожнее нужно быть с пропагандой.
— Есть разница?
— Большевики считают, что война — это повод усилить агитацию и даже способствовать поражению царизма. Меньшевики — против царя, но за поддержку России. Ну и мы тут с ними согласны.
— Точно, — вспомнил я. — Из ваших же в итоге только Ленин не отказался от решения 2-го Интернационала о мировой революции.
— Не так! — Юренев вспыхнул. — Вы так сказали, будто мы предали общее решение, но так поступили лидеры коммунистических партий во всех странах. Тот же Муссолини в Италии в 1912-ом выступал чуть ли не ярче всех, но сейчас свернул в сторону защиты своей родины и даже новую партию организовал. И это на самом деле единственное разумное решение. Во-первых, мы, межрайонцы, не верим, что пораженчество может стать идеей, за которой пойдут люди. А во-вторых, революция одной страны лишь подарит победу другим. И пока пролетарии всех стран не смогут объединиться все разом, нам не изменить мир.
Если сам поход в бордель оказался для меня сюрпризом, то разговоры о судьбе России внутри стали неожиданностью еще большей. Вот только, какими бы притягательными ни показались эти идеи, связываться с революцией я пока не собирался. Более того, один этот разговор, если невовремя всплывет, может лишить меня неба. Иллюзий о том, что тот же Котик будет разбираться, случайность это или нет, я не испытывал.
— Наверно, я все же прогуляюсь в тринадцатый номер, как предлагал мой друг, — я нашел способ безболезненно закончить опасную беседу. Все-таки и с коммунистами заранее ссориться мне тоже не хотелось.
— Даже интересно, какие из моих слов вдохновили вас пусть на вечер, но забыть о любви, — Юренев помахал мне рукой, однако задерживать не стал.
Я выдохнул, поднялся на второй этаж и огляделся в поисках нужной двери. В воздухе витал тяжелый мускусный аромат, без особого успеха пытавшийся перебить запах потных людских тел. Из-за ближайшей двери раздались стоны, и я покачал головой. Нет, такой секс мне был не нужен. Просто зайду, немного посижу и выйду. Заодно Микаелянцу будет приятно, что его подарок не пропадет зря.
Я дошел до двери с нарисованными мелом черточками. На остальных номера были на табличках, а тут римские цифры, все неаккуратно, но… Какая разница. Я вздохнул, потянул ручку, и в лунном свете увидел лежащее на полу тело. В позе совершенно не характерной для живого человека. И лужа крови под белым платьем не оставляла сомнений. Труп.
Твою мать. Я выглянул в коридор, прикидывая, как бы отсюда побыстрее убраться, и неожиданно заметил табличку следующей двери. Нормальный номер тринадцать — значит, я заглянул не туда. Не вовремя, не в ту дверь. С другой стороны, решение уйти и оставить чужие проблемы другим людям теперь выглядело только разумнее.
— Всем стоять! Никому не двигаться! — снизу раздались крики.
Потом выстрел, хотя и без него я уже узнал голос ротмистра Котика. И это меня Юренев назвал деятельным? Да на фоне этого жандарма я, считай, только ем и сплю… Впрочем, сейчас это не важно. Единственное, что имеет значение — труп и я в одной комнате. Если заметят, будут копать. И даже если не посадят, то вот подложные документы точно найдут. Нет, полагаться на закон в моей ситуации никак нельзя.
Сразу из нескольких соседних комнат донесся звук шагов, и я принял решение. Тихо прикрыв за собой дверь, я зашел в неправильный тринадцатый номер. На мгновение присел рядом с телом, осматривая рану, и тут увидел лицо. Это была старшая мадам Вилкас… Еще и знакомая. Шансы отвертеться в случае поимки стали еще меньше. Выругавшись и стараясь ничего не трогать, я подошел к окну и выглянул наружу.
Было слышно скрип крыши и голоса жандармов, но подручные Котика еще не успели перекрыть все еще и с этой стороны. Вот и хорошо. Я выпрыгнул на улицу и чуть не наткнулся на еще одного человека, точно так же убегающего из здания.
— Пилот? — тот узнал меня.
— Юренев, — выдохнул я.
— Кто бы знал, что у вас тоже есть желание держаться от закона подальше.
— Обстоятельства.
— В любом случае — если вы планируете идти по этой улице, то вас схватят. Жандармы не дураки и все перекрыли, просто чуть дальше, чтобы такие, как мы, успели себя выдать.
— И что тогда делать?
— Радоваться, что вам попался я, — революционер усмехнулся. — С должным опытом и от жандармов можно бегать.
Юренев завел меня в какой-то подвал, и через него мы вышли уже на соседней улице. Там поднялись на крышу и перебрались еще на одну, ближе к окраинам. Здесь наши пути уже разошлись. Беглый межрайонец пожелал мне удачи и, беззаботно насвистывая, отправился в сторону вокзала. Ну а я почесал лоб и, стараясь не думать, в какие неприятности чуть было не влип, поспешил на аэродром.
Завтра вылет, завтра дело, а над всем этим подумаю, когда вернусь. Не если, а именно когда.
Утро. До последнего были опасения, что Котик все-таки выйдет на мой след, но нет. Расследование так и осталось в Волковыске, даже Микаелянца не стали задерживать, и вот последние минуты перед вылетом. Оба самолета уже готовы, двигатели стучат, прогреваясь перед стартом, мы перечитываем полетные задания. Маршрут: Гродно-Августов-Сувалки и дальше вдоль железной дороги, сколько получится, чтобы оценить, перекидывает ли Эйхгорн силы в этом направлении или нет.
Минутная готовность. И снова в небо!