Лечу, думаю о том, что все-таки у меня уж слишком сильное преклонение перед власть имущими.

Вон, увидел генерала, порадовался, что тот крепость на пару дней дольше удержал, и сразу поплыл. Взял и согласился слетать на разведку почти по первой просьбе. Почти, потому что сначала все-таки включил мозги, сказал, что со сломанным винтом мы не можем рисковать, но… Подлый Лопушанский открыл перед нами не до конца опустошенные запасники стоявшего тут раньше крепостного авиаотряда. В общем, новый винт нам подогнали, бензин выдали и… Я просто не смог сказать «нет».

— Домой хочется, — Мамаев пожаловался, не думая, что его услышат, но ветер снес слова прямо ко мне.

— Я бы тоже уже не отказался, — признался я.

Не то чтобы мне надоело небо, но… Тяжело столько сидеть в неудобном кресле без нормальной опоры для спины, а еще ветер. Даже за щитком он добирался до меня, и пусть глаза и были прикрыты очками, но щеки уже давно потеряли чувствительность. Немного помогала щетина, но не так уж ее у меня и много.

— Время! — Мамаев вскинул руку и постучал по часам.

Сорок минут, почти шестьдесят километров на север — на этот раз мы заметили лишь несколько небольших германских отрядов. Опять пустой полет. С другой стороны, тот же Лопушанский будет гораздо спокойнее, зная, что его пути снабжения еще хотя бы пару дней точно никто не тронет.

Разворот. Еще сорок минут ушло на возвращение в Ковно, и на этот раз нас встречали. Враг заметил наши полеты, враг подогнал откуда-то сразу два «Фоккера», но… На дистанции да с прикрытием с земли у них не было шансов. Я заложил дугу, удерживая между нами и немцами городские зенитные пулеметы. Тут был риск: если бы враг сразу полетел в обход Ковно, перекрывая нам дорогу на восток, то мог бы и запереть тут, но…

Ближайший «Фоккер» не удержался и попробовал сунуться напрямую. В итоге, получив с земли несколько очередей по курсу, развернулся и потерял на всех этих маневрах не только скорость, но и не меньше десяти минут времени. Как раз чтобы мы снизились и Мамаев сбросил на все ту же улицу специальную капсулу, где лежала бумага с результатами проведенной разведки.

Уже знакомый капитан сразу бросился к ней, а я выпустил предкрылки и, положив «Ньюпор» на правое крыло, дал максимально быстрый и резкий разворот. В итоге, пока враг понял, куда мы летим, пока мы все набрали скорость, между нами было уже не меньше километра. И это не считая того, что «Фоккерам» нужно было бы еще давать круг над Ковно, чтобы начать нас догонять. В общем, без шансов.

И, даже не оглядываясь назад, я направил нас в сторону Волковыска. В сторону дома. При этом погода была настолько хорошая, а дорога настолько знакомая, что я даже не стал делать крюки до Немана или до железной дороги. Просто проложил курс и рванул напрямик. В итоге на этом сэкономили еще минут десять, и ровно к трем часам дня впереди показались знакомые городские шпили и характерная линия холмов, за которой пряталась наша взлетная полоса.

— Дома. Наконец-то, мы дома… — хотелось выжать из самолета еще немного скорости, но наш «Гном» — это «Гном», его возможности крайне невелики, и счастье, что он умудряется поднять в небеса хотя бы такую машину, как «Ньюпор».

Хотя чего это «хотя бы». Для 1915 года наша «Десятка» — это та еще бомба. Да, без пулеметов, но уже через год ее же уменьшенная модификация «Бебе-малыш» еще даст «Фоккерам» прикурить. А там разница-то, считай, только в размере, а все остальное — как было, так и осталось. Так что хороший у меня самолет, и я, словно извиняясь, отпустил РУС и ласково провел рукой по гладкой от лака и легкой изморози окантовке фюзеляжа.

— А теперь проверка, — я сжал зубы.

По теории половины мягких и жестких посадок меня сейчас должны ждать очередные неприятности, но… Погода отличная, самолет в идеальном состоянии и повинуется малейшим движениям РУСа. У меня просто не было ни единой причины допускать ошибку. Я выпустил предкрылки, замедлил скорость и направил «Ньюпор» вниз.

Еще и встречный ветер получилось поймать — вообще идеально. Ниже, ниже, теперь задрать нос. До касания земли оставалось всего несколько секунд, когда я ничего не видел и должен был полагаться только на то, как все рассчитал. Но все точно было правильно. Ничто не могло мне помешать…

— Коза! — прорвавшийся сквозь гул замедлившегося мотора крик врезался в уши.

Какая коза?

— Осторожно, коза! — снова крик.

Возможно, кто-то другой мог бы и дернуться, но мои руки продолжали вести самолет по идеальной прямой. Касание! Колеса и штырь скользнули по земле так же четко и мягко, как это было в Ковно. Я почти поверил, что смог обмануть судьбу, но… Потом я увидел козу. Не знаю, откуда она взялась, но наглая рогатая бестия выскочила прямо на середину посадочной полосы. Прямо у меня на пути.

Даже если бы я увидел ее раньше, на такой скорости и на таком самолете у меня не было и шанса ее объехать и сохранить управление, поэтому мозг выбрал единственное возможное решение. Продолжать держать курс и молиться, чтобы наша масса и ускорение помогли отклониться не слишком сильно… Удар! «Ньюпор» содрогнулся, во все стороны полетели кровавые брызги, и нас все-таки повело в сторону.

Я успел увидеть, как разбегаются оказавшиеся на нашем пути техники и даже кто-то из пилотов, а потом снова что-то хрустнуло. Меня пронзила мысль, что мы задели кого-то из людей, но повезло. Это все-таки не выдержали починенные на скорую руку крепления для колес, и мы снова сели на брюхо. Куда-то отлетел сломанный винт, ветровой щиток поверх крови окатило грязью и… Мы все-таки остановились. Целые, живые и почти невидимые.

Единственной жертвой нашей посадки оказалась та самая коза, оставшаяся посеченной винтом тушкой в паре десятков метров позади. И мне ее было ни капли не жалко. Наказание за саботаж, да еще в военное время, только одно — смерть. Я выбрался из самолета, помог отстегнуться перенервничавшему Мамаеву — ему досталось побольше и крови, и грязи. И молодой подпоручик, кажется, до конца это так и не пережил.

А к нам уже бежали люди.

— Ну, вы даете, Иван Андреевич! — первым рядом оказался поммех Лукьянов.

Хорошо, значит, не так уж и долго его мурыжили жандармы.

— Коза! Моя коза! Есаул Ткачев теперь меня убьет и за нее, и за самолет! — зауряд-прапорщик Микаелянц жал мне руку и радостно улыбался, не забывая при этом причитать о своей нелегкой судьбе.

Ну, вот и хозяин вредительницы нашелся, а заодно я узнал, что командир нашей эскадрильи уже вернулся.

— С вас жаркое из козлятины, — шепотом ответил я, — И будем считать, что квиты.

Микаелянц сначала замер от удивления, а потом улыбнулся еще шире. А стоящий за ним Божич так даже расхохотался. Сербский аристократ тоже не посчитал зазорным встретить других вернувшихся пилотов, и я неожиданно осознал, что именно сейчас стал для них своим. У мужчин на самом деле это совсем несложно. Рискните вместе жизнью, выживите, и все, дело сделано.

Неожиданно по спине пробежал холодок.

— А где Орлов и Гусев? — спросил я. — Они же… С ними все в порядке после вылета?

— Живы, оба, но… — Микаелянц разом помрачнел. — Не знаю, как у вас прошло, а нас засекли с земли, и еще даже до линии фронта встретили «Фоккеры». Мы с Григорием Гавриловичем, — он кивнул на Божича, — сразу развернулись. Граф попробовал обмануть немца, но не вышло, и он тоже повернул. Гусеву же не повезло, против него оказалась сама Ночная Ведьма, и пусть он даже ей не дал сократить дистанцию, но она все равно зацепила его аж двумя очередями. К счастью, «Моран» устоял, а сам вахмистр отделался парой царапин на ноге. Повезло, что не рука, и ему раз разрешили остаться в строю.

Со слов Микаелянца выходило, что случившееся и вовсе не стоит внимания. Вернулись, руки-ноги шевелятся — значит, бог на нашей стороне. И я тоже был рад этому, но что-то зацепило меня в его рассказе.

— А что за Ночная Ведьма?

— Не слышали? Немецкая графиня Мария Калерги, женщина, но пилот от Бога, а еще она каким-то образом умудряется управлять самолетом даже ночью. В начале войны на западном фронте она долетела в полной темноте до французского аэродрома и парой бомб сожгла сразу четыре самолета. Вот с тех пор о ней и заговорили.

— А как вы поняли, что это она? Все-таки день же был.

— Рисунок, — вместо Микаелянца ответил Божич. — Гусев, когда вернулся, сразу рассказал, что увидел у своего противника на фюзеляже корону из оплетенных цветами козлиных рогов. Черный и красный — это точно она.

Черный и красный… Я не мог понять, что же такое важное не замечаю. Но тут Божич окончательно сбил меня с толку.

— Кстати, Иван Андреевич, спасибо, что спасли нам всем жизнь.

— Как? Когда? — вот теперь я по-настоящему опешил.

— Когда рассказали про «Фоккеры», про пулеметы.

— Но вы ведь не пользовались моим приемом?

— Так и не в нем дело. Главное, что мы знали. Не расскажи вы, и я, и все остальные полетели бы вперед, как раньше. Германцы бы спокойно сократили дистанцию и, пока мы даже не думали ждать атаки, расстреляли бы в упор.

О том, что и такая мелочь может иметь настолько огромное значение, я даже не думал. Но приятно.

— Поэтому, — на лице Микаелянца появилось хитрое выражение, — сегодня или завтра, как освободитесь, я поведу вас, Иван Андреевич, в Волковыск. Пришло время: мне показать одно место, а вам стать настоящим членом 21-го авиаотряда.

— А что за место? — мне заранее стало интересно.

— Придем, и узнаете, — Микаелянц в этот момент походил на огромного хитрого лиса.

Божич тоже с трудом сдерживался, чтобы сохранить серьезное выражение лица. Кажется, что бы они ни задумали, ничего плохого в этом не будет, так что…

— С радостью составлю вам компанию, — пообещал я. — Но только сегодня. Завтра нам уже нужно будет готовится к новым вылетам.

И я переключился обратно на Лукьянова. Махнул Мамаеву, чтобы помог нам дотащить поврежденный «Ньюпор» до ангара. Наверно, зря. Все-таки полет закончился, и наше равенство тоже, однако подпоручик даже не подумал смущаться. Наоборот, только просиял в ответ.

— В общем, Котик думал даже отправлять нас с Марковым в тыл, — поммех тем временем рассказывал о своих приключениях в жандармерии. — Но тут очень вовремя вернулся есаул Ткачев. Правда, Котик сначала даже его не хотел слушать, но Вячеслав Матвеевич знает, как с такими себя вести. Не стал спорить или кричать, а предложил провести следственный эксперимент.

— Это как? — заинтересовался Мамаев, до этого старательно делавший вид, что ничего не подслушивает.

— Мы сделали все, как в то утро. Костер, рядом растворитель — полчаса, и он вспыхнул. Сам по себе.

— Понятно, что вспыхнул, но что это доказало?

— Что это не злой умысел, с чем нужно было бы разбираться контрразведке. А халатность, что находится уже в ведении командира авиаотряда. Так что есаул Ткачев нас сохранил, никому не отдал, но… Лишил всех доплат на три месяца вперед.

— Он лишил, а я поделюсь боевыми, — решил я вопрос. Тратить местные деньги было просто. Все-таки их ценность в мире, где мне пока не надо платить ни за кров, ни за еду, ни даже за самолет, казалась совсем небольшой.

А вот Лукьянов, хоть и тоже любил свое дело, сразу просиял. И с еще большим энтузиазмом продолжил рассказывать новости. Так, оказалось, что корнет Марков отправился в Волковыск по какому-то заданию Ткачева, некоторые — поммех не стал показывать пальцем — уже начали сомневаться в нашем возвращении, а он взялся за обустройство нового выделенного для нас с «Десяткой» ангара.

— У него четырнадцатый номер, но его уже тоже проклятым называют, — с гордостью рассказывал он.

— Тебе же раньше не нравилось это название? — улыбнулся я.

— То раньше, а теперь… У нас ангар горел, а самолет вытащили без единой подпалины. Вы вот тоже летали на четыреста верст и вернулись!

— Почти на шестьсот, — поправил его Мамаев. — Пришлось дозаправиться.

— Тем более. Шестьсот верст за два дня, да не в мирное время, а над линией фронта. Что это, как не чудо? Так что наш ангар — проклятый, но по-хорошему проклятый, понимаете?

Я не понимал, но для Лукьянова это было важно, так что… Я просто кивнул в ответ, и этого было более чем достаточно.

* * *

Константин Константинович Рокоссовский быстро приходил в себя. Скорая доставка в госпиталь, опытный врач и молодой организм сделали свое дело. Вахмистр уже на следующий день после операции почувствовал себя лучше, а на третий даже начал ходить. В госпиталь как раз привезли новую партию раненых, и он очень удачно смог узнать последние новости.

— Говорят, — молодой парень с забинтованной головой восторженно сверкал глазами, — стоило государю приехать в армию, как мы начали переламывать исход летней кампании в свою пользу. Сохранили армию в Польше, отбили прорыв на Вильно тут, отстояли Рижский пролив на море. Представляете, один наш линейный дредноут «Слава» сражался сначала с одной парой германских линкоров, потом с другой. И те ничего не смогли ему сделать, разве не говорит это о силе русского оружия?

— А я слышал, — возражал ему склочный ефрейтор уже с седыми усами, — что все не так гладко было.

— Мало ли что и кто говорит! — замахал руками молодой. — Главное же не слова, а факты. И мы знаем, что Рига за нами.

— Факты? Придумают же слова всякие умные, чтобы повторять их друг за другом и голову не включать. Ну, давай посмотрим твои факты! — старый тоже начал заводиться. — Проспала разведка выдвижение германцев, только с летающих лодок их заметили. Чудом. А не заметили бы, и разобрали бы они наши минные постановки вообще без помех. Дальше «Слава». Я тоже читал газеты, вот только я-то еще в свое время успел в Порт-Артуре против японца посидеть. Сражались мы тогда вместе, пехота и моряки, и они нам немало тогда рассказывали про то, как все на самом деле на море устроено.

— И что же они такого важного рассказали? — молодой прапорщик с отрезанной ногой до этого безучастно смотрел куда-то в пустоту перед собой, а тут словно очнулся.

— А про дистанции боя. Газеты вот написали про храбрость, про героизм, но еще и расстояние, на котором корабли друг в друга стреляли, упомянули. 120 кабельтовых — знаете, сколько это?

— Сколько?

— Двадцать две версты или двадцать два километра, если по-новомодному. А при той же Цусиме бой начинался на сорока, а иногда доходил и до двадцати кабельтовых, то есть до шести раз ближе.

— А что, если бы наш полк начал перестреливаться с немцем через версту, это уже не бой? — молодой не сдавался.

— Бой, — согласился старый. — Вот только и с ближней сечей его не сравнить. Если по нам, по пехоте, так палят с дальней дистанции, то это не чтобы уничтожить, а чтобы подавить, подвести другие войска поближе. Думаю, на море так же. «Слава» хорошо бился, но… Оба раза он в итоге отходил, а враг продолжал разбирать наши минные поля.

— С опаской, — неожиданно поддержал молодого одноногий прапорщик. — Не было бы «Славы», эти же линкоры не дали бы ни одному нашему кораблю помешать своим тральщикам. А так… Теперь не могут немцы не беречься, теряют время. А мы новые мины ставим, подводные лодки подтягиваем.

— А еще! — Рокоссовский не выдержал и тоже вмешался в разговор. — Немцы ведь не просто так шли на Ригу. Хотели поддержать наступление по суше, а мы его остановили. Нечего им теперь поддерживать, только корабли терять. А без смысла даже пруссаки не так уж и горят жизнью рисковать.

Рокоссовский увидел, как от его слов на лице потерявшего ногу прапорщика хоть немного, но расслабились морщины. Его небольшой подвиг стал еще немного важнее… И они еще несколько часов сидели, обсуждая все подряд, пока не пришли врачи и не разогнали всех по местам. И за это время Рокоссовский неожиданно понял еще кое-что важное.

Раньше чужие сражения его не особо интересовали, но сегодня… Словно в тот раз, взлетев над полем боя и увидев фронт на десятки верст во все стороны, он стал и думать шире. А еще его начали интересовать самолеты. Обычные, морские, всякие хитрости их применения. И то, как это принято сейчас, и то, как они еще бы могли помочь тем же драгунским частям. Он чувствовал, что ответ где-то рядом.

— А вот я вас и нашел, — знакомый голос вырвал Рокоссовского из его мыслей.

Оглянулся, и в самом деле в дверях палаты стоял улыбающийся пилот Крылов. Целый, здоровый, с оливковыми защитными погонами на плечах. Без нашивок — значит, рядовой.

— Рад вас видеть, — молодой драгун поприветствовал своего спасителя.

— И я. Пришел проведать вас и похвастаться, — Крылов кивнул на свои погоны. — С сегодняшнего дня официально. Охотник, пилот и просто очень хороший человек.

Он хохотнул, и Рокоссовский неожиданно понял кое-что важное. Для всех остальных Крылов был старым конем, тем, на кого уже никто и не думает рассчитывать, но он сам… Как говорится, старый конь борозды не испортит. И Крылов верил в себя, он радовался даже крошечным победам, которые не то что в его возрасте, а и в восемнадцать лет не выглядели серьезными. А ему было плевать, он жил так, как того хотел, и это… вдохновляло!

— Поздравляю, — Рокоссовский искренне пожал протянутую ему руку, когда у входа в госпиталь раздался неожиданный грохот.

Словно кто-то с размаху врезался в дверь, а потом закричал.

— Раненых везут! Много! Очень много! Готовьте места!

— Что? Что случилось? — обычно спокойные медсестры поддались панике и тоже перешли на крик.

— Ковно! Ковно пал! Немец снова вперед идет!