Лежу, думаю… Разведывательный полет, о котором говорили остальные пилоты — что там, в двухстах километрах на запад? До Ковно, через которое я пролетал по пути в Волковыск, около ста пятидесяти. Выходит, нужно дальше. А значит, крепость еще стоит. И если простоит хотя бы до завтра, то, выходит, из-за меня. Из-за той нашей остановки с Рокоссовским, из-за предупреждения. Кстати, надо будет навестить ефрейтора…

— А все-таки давит германец, — повисшую тишину нарушил непривычно серьезный голос Божича.

— Давит! Но мы не даемся! — возразил корнет Марков.

— Армию не потеряли, не дали себя окружить, и это, конечно, хорошо, но… Польша уже все. А что будет с Сербией, если наши войска отбросят слишком далеко на восток? — Божич даже голос повысил. — Когда в том году германец давил француза, наши не сомневались. Две армии отправили в Пруссию, спасли Париж. А тут? Мы кровь проливаем, а им плевать!

— Григорий Гаврилович, ну ладно вам, — Орлов попытался успокоить серба, но это было не так просто. Горячая балканская кровь требовала высказать все, что накопилось в душе.

— Что ладно? Они ничего не делают, а я должен молчать?

— Делают, — а вот и еще один голос зазвучал непривычно серьезно. Микаелянц.

— И что же?

— Высадка на Галлиполи, битва за Дарданеллы. Причем, говорят, по личной просьбе великого князя Николая Николаевича.

— Я понимаю, это поможет на Кавказском фронте, но в рамках всей войны…

— Не только на Кавказе. Англо-французский десант отвлекает турецкие силы, которые иначе смогли бы сосредоточиться на резне армян. Проиграв в январе под Сарыкамышем, Энвер-паша озлобился. Вы же тоже читали газеты про изгнание армян из армии, из городов…

— Изгнание — это не резня, — задумчиво возразил вмешавшийся в разговор Гусев.

— А как проходит это изгнание? Некоторые говорят, что армянские части после разоружения просто расстреляли. Или изгнанные из Стамбула или Адрианополя семьи? Им приходилось бросать дома, все, что нажили — сколько их погибнет в дороге? А сколько потом, на месте! Турки ведь даже вместе держаться на дают: каждое поселение должно быть не ближе пяти километров от другого.

— Англичане — хорошие учителя, — как будто невпопад ответил Гусев, но все быстро стало понятно. — Придумали лагеря для неблагонадежных в Южной Африке, и вот нашлись новые последователи. И кто еще пойдет по этому пути?

— А я все равно считаю, что это не помощь! — снова заговорил Божич. — Да, армян жалко, да, на Кавказе помощь будет не лишней, но судьба этой войны все равно решится в Европе.

— Не помощь? — взвился Микаелянц. — Да они только за лето пригнали к Дарданеллам пять новых дивизий. Почти полмиллиона солдат, и сейчас идут в новое наступление. В Восточно-Прусской операции от России принимали участие всего двести тысяч.

— Двести тысяч в самом сердце врага, против главных сил! И ты сравниваешь это с возней против турок и вспомогательных германских дивизий?

— Называй это как хочешь, но полмиллиона — это полмиллиона.

— А у нас на фронте полтора миллиона! И только на Ковно идет дивизий десять. Не за лето, а вот они — уже здесь!

— Может, и не десять!

— Скоро полетим и узнаем!

Спор серба и армянина перешел на совсем уж повышенные тона, а я невольно задумался. А на самом деле — можно ли считать, что союзники в этом году сделали хоть что-то, чтобы помочь России отбиться? И если бы они пошли хотя бы в частичное наступление во Франции вместо далеких Дарданелл — смогло бы это изменить столь печальные итоги этого года?

* * *

Пауль фон Гинденбург получил звание генерал-фельдмаршала в ноябре 1914 года после того, как сумел разбить и выбить из Восточной Пруссии русские войска. Вместе с официальными погонами ему также достался неофициальный титул героя нации, который накладывал на уже почти семидесятилетнего позенского немца немалые моральные обязательства.

И пока ему удавалось с честью с ними справляться. Галиция, Польша уже, считай, взяты, но если получится быстро додавить русские крепости, Ковно и Новогеоргиевск, то это развяжет возможности и для быстрого наступления на севере. После такого даже переехать будет не жалко… Раньше-то, несмотря на все движения фронта, Пауль удерживал ставку в Лётцене. Еще в начале года русские подбирались к этому железнодорожному узлу, а теперь здесь глубокий-глубокий тыл.

— Макс, есть чем меня порадовать? — отвернувшись от окна, из которого открывался вид на бегущие по озеру Поссесерн волны, Пауль придирчиво посмотрел на своего помощника.

Максимилиан фон Хоффман выделялся короткой, почти под ноль, стрижкой, круглыми очками и Железным крестом второго класса, закрепленным на второй пуговичной петле. Большинство носило саму награду только в торжественной обстановке, в обычной оставляя только ленту, но Макс… Он предпочитал сверкать сталью и серебром каждый день.

Возможно, все дело было в неудачах, которыми для него обернулось начало этой войны. Это же он планировал сражение у Гумбинена, когда русский Ренненкампф разбил 8-ю армию фон Притвица. После этого Макс считал, что должен каждый день доказывать свое право носить погоны, а Гинденбург… Он был в чем-то благодарен своему помощнику. Ведь именно это поражение открыло ему путь к командованию восточным фронтом, и при Пауле фон Хоффман уже не подводил. Танненберг, Мазурские озера — об этом было не принято говорить, но это были и его победы.

— Новогеоргиевск держится. В Ковно мы было прорвались во 2-й форт, но русские собрались. Держатся и каждый день вывозят на восток целые эшелоны припасов, орудий, людей.

— Наших припасов, наших орудий, — Гинденбург поморщился. — А ведь мне казалось, что они уже сломались.

— Наши люди в крепости говорят, что один из русских пилотов заметил убийство коменданта, и это помогло им сплотиться.

— Мы убили коменданта? Какая-то дерзкая команда Эйхгорна прорвалась слишком глубоко в русские тылы? Я, кстати, начинаю думать, что подобный подход имеет смысл расширить. Обходить крупные узлы обороны и бить сразу в глубину.

— Надо будет проработать детали для подобной стратегии чуть ли не на уровне рот, — задумался Макс.

— Вот и проработайте. Зимой, когда фронт так или иначе встанет. Так что с тем комендантом?

— Это не наши. Более того, я запросил информацию у отдела 3-Б, и они сказали, что генерал Григорьев жив. Как оказалось, он бежал, а русские придумали его смерть, чтобы не поднимать панику.

— Ставка или тот пилот лично? — Гинденбург уже неплохо научился разбираться в том, что могли его противники. И подобная хитрость была для них нетипична.

— Скорее всего, пилот, — согласился Макс. — Кстати, он же, похоже, заметил и обход Ковно с севера, из-за чего операция начинает буксовать.

— А новые резервы нам не дадут, — Гинденбург поморщился.

Это все чертов Фалькенхайн. Полевой генеральный штаб в его лице был уверен, что побеждать в этой войне нужно на западе. Сам же Пауль считал, что, только полностью уничтожив Россию на востоке, они откроют для себя эту возможность, но… Приходилось полагаться исключительно на уже выделенные силы, ни одной новой дивизии с Западного фронта ему не дадут — и чтобы победить, ему оставалось только одно. Бить еще резче, еще неожиданнее. С учетом новых «Фоккеров», которые должны были закрыть для русских небо и лишить их разведки, шансы на это были неплохие, но… Один-единственный чертов пилот, который словно не заметил новое оружие кайзера, заставлял сомневаться.

Впрочем, если какую-то задачу нельзя решить в лоб, можно просто зайти с другой стороны. Если русские пилоты слишком уж мешаются на линии фронта, почему бы не найти им задачу в тылу.

— Свяжитесь со Штрассером, — Гинденбург нашел выход. Если дополнительные аэропланы у Фалькенхайна напрямую было никак не вытащить, то вот по дирижаблям можно было договориться напрямую. А под них уже и прикрытие какое-никакое, но отправят.

— Петр тоже грезит западом и сейчас бросает все силы на подготовку налета на Лондон в сентябре, — возразил Макс.

Гинденбург поморщился. До мая этого года кайзер официально не разрешал бомбить столицу Англии, где проживала связанная с ним родственными узами королевская семья. Но неудачи 1914 года заставили на многое посмотреть по-другому. Запрет был снят, и с тех пор Петр Штрассер, фанат этих летающих сигар, думал только об одном.

— Они же полетят из Вильгельмсхафена? Так предложите им для начала потренироваться на Вильно и Риге. Им опыт, легкие победы, а нам… Новые морские дирижабли неплохо усилят текущую группировку, оттянут силы русских и расчистят небо.

— Если как тренировку… — Макс задумался. — Можно будет намекнуть, что флот тоже работает в направлении Риги: получится, что они поддержат сразу две операции. Так Петру будет проще обосновать рост затрат.

— Вот и убедите Штрассера! Мне нужно небо! Любой ценой!

* * *

Не удержался и потянулся. Все, хватит валяться и греть уши, пора вставать.

— Иван Андреевич, — корнет Марков, оказавшийся тем самым пятым пилотом в отряде, первым заметил, что я проснулся и начал куда-то собираться. — А что вы собираетесь делать?

— Разборка «Ньюпора» согласно научному методу… — одновременно мелькнула мысль, что это будет чем-то похоже на разборку трупа.

— А разве ваш механик сам с этим не справится? — удивился Марков, и я заметил, что все остальные пилоты с интересом следят за нашим разговором.

Кстати, а почему они здесь? Мы живем в одном здании? Но других спальных мест я тут не заметил. А вот стол, стулья, шкаф с посудой, несколько ламп и нарисованные углем рисунки с самолетами на стенах. Когда дошел до выделенного мне места и ложился, как-то не обратил внимания, а теперь… Похоже, меня за неимением лучшего поселили в сарае, выделенном под кают-компанию отряда.

Взгляд зацепился за один из рисунков. Крошечный, словно черная галочка, самолет заходит на огромную махину дирижабля. А внизу город и пламя. В черном цвете это смотрелось даже жутче, чем если бы у художника нашлись все нужные краски.

— Механик, может, и справится, — ответил я. — Но как тот, кто будет летать на этом самолете, я тоже хочу все знать. Кстати, а чья это работа?

Я указал на зацепивший меня рисунок.

— Интересуетесь графикой? — негромко, но с какими-то новыми для него нотками удивления ответил Орлов. Значит, его. А я почему-то вспомнил Немца, который тоже хотел рисовать, даже талант был, а в итоге… Пошел туда, куда его отправила семья.

— Просто красиво и… — я не удержался. — А эти дирижабли на самом деле такие огромные? И такие опасные?

— А вы сомневаетесь?

— Нет. Просто, если вы видели, расскажите.

— Что ж, почему бы и нет, — Орлов еле заметно усмехнулся и на мгновение прикрыл глаза. — Представьте город. Он вдали от линии фронта, он не знал сражений со времен Наполеона. Война идет, но она далеко, и ночные улицы полны света. Света, по которому так легко ориентироваться из-под облаков. Длинная тень, семьдесят саженей в небе и еще больше на земле, появляется, когда ее не ждешь. Со стороны, с которой не ждешь — немцы не дураки. А пулеметных и зенитных орудий на каждый город, да со всех сторон, не напасешься. Тишина, еле слышно завывает ветер по улицам, а потом резкий грохот. Это сбросили первую бомбу. Небольшую, всего на четверть пуда, чтобы проверить розу ветров и внести корректировки…

Я слушал, затаив дыхание. Такое не придумаешь, не повторишь, такое можно только увидеть.

— А дальше? — корнет Марков тоже сглотнул от волнения.

— А дальше пойдут бомбы побольше. Уже на половину пуда, на три… — на десять и на пятьдесят килограммов перевел я про себя, а Орлов продолжал, — Они полетят прежде всего в склады, потом в железнодорожные станции, но ветер… Ветер иногда все решает за нас и сносит их на самые обычные жилые дома. Толь и дешевые, подгнившие еще в первую весну доски трущоб такие бомбы пробивают насквозь. Тонкая жесть доходных домов и хрупкая керамическая черепица среднего города тоже никого не защитит. Вот толстый природный сланец — уже лучше. Разлетается осколками во все стороны и может посечь случайных прохожих, но вот жильцы не пострадают. А все остальные… От смерти не убежишь. Фугасные бомбы опаснее в момент взрыва, но потом, если выжил, то с тобой уже ничего не случится. А вот зажигательные — эти, если разгорятся, могут стереть с лица земли целый квартал.

— И ничего нельзя сделать? Зенитки, аэропланы, в конце концов?

— Все зависит от коменданта города. Насколько хорошо он гоняет солдат и офицеров, — Орлов все еще говорил своим потусторонним голосом. — Тут ведь мало увидеть бомбы, нужно понять еще, где сам враг, а он-то с этим помогать точно не будет. Никаких огней, самые темные уголки неба, заметить его быстро — чудо. И если повезло, тогда приходит время прожектористов. Не упустить, поймать в луч света. Поймали, держат — тогда начинают работать пушки Лендера и старые, еще 1900 и 1902 годов, полевые 3-дюймовки на криво сбитых станках.

— И все? — выдохнул Марков.

Орлов не ответил, просто продолжил:

— Дирижабли в момент атаки ниже двух верст не летают. Наоборот, стараются держаться еще выше. Так что, даже если в нужном секторе будут орудия и если у них окажется толковый командир, шансы попасть не так уж высоки. А даже если попадут одним-другим случайным осколком или пулей, то большому дирижаблю это все равно, что слону дробина. Полетит дальше и даже не заметит. Перед войной испытания проводили, так несколько полных пулеметных обойм в них выпускали, а они только высоту теряли немного, и все.

— А самолеты? — напомнил я.

— Самолеты? — горько усмехнулся Орлов. — Нас в тот раз подняли в небо. Все шесть машин крепостного авиаотряда, вот только… Сколько нужно времени, чтобы аэроплан взлетел? Вытащить, залить бензин, масло, поставить на взлетную, просто мне добежать?

— Неужели дежурных самолетов не было?

— Дежурных? — Орлов на мгновение задумался. — Не было дежурных, а даже если бы и были… Подготовка — это еще не все. Мы вот успели взлететь, но… Чтобы подняться на две версты, «Морану» нужно 15 минут. «Ньюпору» не меньше. И все это время нужно следить за тенью дирижабля. Выпустят его хоть на мгновение из луча прожектора, и ты его моментально теряешь из виду. А даже если нет, там еще на такой высоте всюду облака — сориентироваться почти невозможно. Мы тогда час кружили, а врага так и не нашли, а он… Поджег склады, несколько домов, а еще поручик Наумов не удержал самолет при посадке в темноте и разбился. Так что опасные машины эти дирижабли. Очень опасные, и только полный глупец станет их недооценивать.

Звучало так, будто граф сражался со мной в каком-то необъявленном споре, но… Мне на самом деле было интересно узнать его историю, услышать впечатления того, кто лично видел боевые дирижабли в деле.

— Спасибо, — поблагодарил я, и Орлов дернулся, словно получив удар. — После такого… У меня стало еще больше причин разобраться со своим самолетом и подготовить его к встрече с подобными противниками.

Я дошел до выхода, и мне уже никто ничего не сказал и не остановил. О завтрашнем вылете тоже не предупредили — впрочем, с учетом задания Ткачева, они на меня и не рассчитывали… Я закрыл за собой дверь и огляделся. Вечерело. Мимо проходил дежурный взвод пехоты из охраны лагеря: судя по разговорам, идут сменять секреты и посты где-то в паре километров к западу.

Возле канцелярии, кухни и складов, что ютились в сараях, похожих на тот, из которого я только что вышел, тоже было людно. У всех были дела, все чем-то занимались, кроме… Пилотов и следующих их примеру механиков. Прямо навстречу идущим на ночной пост солдатам прошла группа из десятка мастеров и помощников. Зеленые гимнастерки и петлицы с крылатым пропеллером не оставляли в этом никаких сомнений.

— Кто старший? — я сделал шаг им навстречу.

— Ефрейтор Кузин, — прищурившись, мне довольно дерзко ответил крупный мужик с кустистыми черными бровями.

И его можно понять. С одной стороны, я пилот, но с другой — меня еще даже рядовым не приняли, а он, хоть и всего лишь шажочек по служебной лестнице, но сделал.

— Ефрейтор Кузин, доложите, что сейчас с работами на аэродроме.

Тот замялся, но, учитывая, что его лично никто ни в чем не обвинял, решил ответить.

— Работы закончены. Аэропланы 19-го и 20-го авиаотрядов упакованы в ящики и подготовлены к транспортировке в Вильно и Ригу.

Ну да, я же слышал, что отряды Ткачева и Казакова будут туда перебираться.

— А что по нашему 21-му?

— Ничего срочного нет. Проверку будем делать уже перед вылетом, все по наставлениям из отдела воздушного флота.

Еще одна галочка: уставов в авиации пока еще нет.

— Свободны, — я опять же не мог командовать механиками, но пока никто не имел ничего против этих приказов, то и спорить было некому.

Было немного странно, что столько ценных — без капли иронии — специалистов предоставлены сами себе и просто прожигают время. Что пилоты, что механики. И, с одной стороны, все вроде бы объяснялось самым простым и очевидным способом — нехваткой самолетов — но все равно даже смотреть на это было как-то непривычно. После суточных смен в морге — даже неуютно.

К счастью, есть тут и другие люди. Те, с кем мы на одной волне. Пройдя мимо горы ящиков — видимо, с теми самыми самолетами — оставленных прямо под открытым небом, я повернул в сторону взлетной полосы и уже скоро оказался перед четвертым ангаром. Двери приоткрыты, внутри горит тусклый свет — так знакомо. Или… На мгновение мелькнула осторожная мысль — а вдруг туда кто-то посторонний забрался. Но нет.

Изнутри раздался грохот, потом тихий мат дорвавшегося до настоящего дела студента. Я улыбнулся.

— Поммех Лукьянов, и кто вам разрешил начинать без меня? — я раскрыл дверь и шагнул внутрь.

Взгляд сразу же зацепился за снятые с «Десятки» детали. Лукьянов уже успел ослабить расчалки, вытащил передний лонжерон и несколько нервюр, которые крепились как раз напротив наших предкрылков. При этом, если короткие детали выглядели нетронутыми, то вот длинная была вся исчеркана карандашом. Сердце забилось быстрее. Если есть пометки, значит, что-то Лукьянов уже проверил. Причем не раз…

— Что-то нашел? — я смотрел на всклокоченного поммеха и ждал ответа.