— Ну⁈ — окрикнул я Лукьянова, когда тот замешкался. — Выдержали? Не выдержали? Говори.

— Есть… Вернее, лонжерон выдержал.

— Нервюры?

— Тоже выдержали.

— Тогда что?

— На вид все целое. Если бы осматривали в сборе, то комар носа бы не подточил, но когда сняли… Я замерил упругость лонжерона, и он стал ходить немного больше, чем должен.

— А он из тех запасов, что ты готовил сам, — понял я. — Значит, это деформация из-за одного моего полета?

— В идеале бы еще раз подняться в воздух, подтвердить. Но похоже, — Лукьянов бросил на меня умоляющий взгляд. — Мы ведь сумеем что-то сделать? Это можно исправить?

Кажется, эта наша совместная доработка оказалась для него даже важнее, чем для меня самого. Упущенная победа — это всегда больно. А уж для молодого механика, у которого их вряд ли было много, вдвойне обиднее.

— Будем думать, — пообещал я. — Все снимем, все перепроверим, но на первый взгляд… Ничего нерешаемого тут нет.

— И что можно сделать? — заинтересовался Лукьянов. — Мне в голову приходит только та же косынка. Сделать планки из ореха. Сантиметров пять шириной и длиной метр-полтора — закрепим болтами, и по идее этого хватит.

— За сколько успеешь? — сразу уточнил я.

— Сделаю за ночь, но если вы захотите лететь с остальными, то не выйдет. Лак к утру еще не схватится. Ткань ведь тоже придется менять.

Кажется, про секретность тут все-таки не слышали. Подумал об этом и вспомнил про ротмистра Котика — еще же и к нему идти.

— Сделаем, как сделаем, — решил я. — А еще, если мы все равно будем над этим работать, как ты смотришь на то, чтобы в целом доработать жесткость наших крыльев?

— А как?

— Ну смотри, у нас они состоят из одной плоскости, — я изобразил рукой волну. — Значит, решений видно сразу два. Первое: эту плоскость укрепить — как, например, ты это предложил с косынкой. Второе: превратить плоскость в объем.

— Подождите, что вы имеете в виду? — глаза Лукьянова загорелись. А некоторые говорят, что студент — не диагноз.

— Действительно? — в дверях замерла фигура корнета Маркова.

Похоже, тот все-таки сообразил, что вечер с самолетом — это интереснее, чем вечер без самолета, и тоже решил прогуляться. Прогнать? Или пусть помогает?

— Если вы работать, — решил я, — то проходите и готовьтесь напрягать мозги и руки. Если нет, то лучше не мешайте.

— Я работать, — Марков поспешил проскользнуть внутрь. — Так что за методы укрепления лонжеронов? Вы говорите о них как о чем-то очевидном, но почему тогда другие до них еще не додумались? Граф Орлов вот считает, что вы много из себя строите, а из реальных дел — только разбитый аэроплан.

Я мысленно отметил, что мои слухи о разведке немецкого наступления еще не дошли до 21-го авиаотряда.

— А вы не слушайте графа, — ответил я вслух. — Лучше думайте сами. Это и для сна, и для пищеварения полезно.

— Как?

— Умные мысли, до которых сами дошли, повышают настроение. А с хорошим настроением и спать, и есть всегда приятнее. Что же касается лонжеронов, уверен, эти методы уже кто-то обдумывает, просто путь от теории до практики порой занимает время, а мы… Мы живем в небе, мы первые понимаем, что на самом деле нужно пилотам и самолетам, и у нас, черт побери, есть возможность пробовать что-то улучшить. Самим! Где и когда еще такое будет? Лично у меня от подобной свободы мозги так и кипят, так и ищут, что бы еще такого вытворить. Причем не обязательно прям новое, иногда бывает полезнее и какую-то старую задумку доработать. Взять то же укрепление лонжерона. Можно использовать всем известную косынку, а можно, например, взять вот эту штуку…

Я заметил в углу связку стальных прутьев и несколько рельсов.

— Это не наше, это железнодорожников, — сразу встрепенулся Лукьянов.

— Не забрали вовремя, теперь наше, — я отмел все сомнения. — Лучше подумайте, что будет, если мы возьмем передний лонжерон, вырежем в нем паз, вставим туда этот прут и загерметизируем клеем. Сделает это крыло крепче, как та же косынка?

— Конечно! Даже еще лучше будет! — закивал поммех, но быстро сбился. — Вот только сталь внутри дерева, а у нас при взлете постоянные перепады температур. Надо будет проверять, не вылезут ли какие-то проблемы.

— Поэтому мы и не будем спешить с этим решением, — поддержал я его. — Тем более что оно скорее не на перспективу, а так — подлатать крыло, когда больше ничего под рукой не окажется. А вот вариант с превращением плоскости в объем может нам помочь и кое с чем еще…

Кажется, я создал настолько серьезную интригу, что эти двое, пилот и механик, смотрели на меня с такой надеждой, которая не у каждого интерна даже под завершение практики бывает. Аж одна простенькая, но полезная формула под момент в памяти всплыла — вот что значит вдохновение.

— Ну рассказывайте уже, — взмолился Лукьянов.

— Что у нас происходит с лонжероном из-за предкрылка? Его скручивает, — начал я немного издалека. — Как бы это выглядело, если бы мы решили обсчитать эту силу как ученые? Подъемная сила предкрылка, умноженная на расстояние от точки приложения этой силы, то есть центра крыла, до нашего предкрылка, так?

— Так, — машинально кивнули оба слушателя и смущенно переглянулись.

Я растерянно почесал затылок. Тут разве еще нет формулы крутящего момента? Да нет, она же древняя, как мамонты и следы их жизнедеятельности.

— Это же из уравнения для рычагов Архимеда? — неожиданно встрепенулся Лукьянов.

— Точно, — закивал вслед за ним Марков. — Про него еще брат лорда Кельвина в 1884-м писал. Просто было сложно сразу представить, что у нас часть крыла превращается в рычаг, но вы как сказали, и все сразу встало на свои места.

Ну вот, вроде бы и разобрались. Я выдохнул: все-таки надо поменьше на теорию полагаться и побольше проверять на практике. А то ошибешься где-то в формуле из будущего: возьмешь не ту или пропустишь квадрат над одним из знаков, и кирдык. Смерти-то я, как и раньше, не боюсь, а вот лишиться неба так быстро было бы обидно.

— В общем, — я тряхнул головой, — теперь перед нами не абстрактное зло, когда остается только молиться, а конкретные силы природы, с которыми можно работать. Например, уменьшить подъемную силу, и это уменьшит давление на крыло. Логично? Логично, но бесполезно, так как мы предкрылок ради этой дополнительной силы и ставим. И тогда остается длина плеча. И вот тут можно схитрить.

— Но как? Лонжерон — вот он, — ткнул пальцем Лукьянов, — тут никуда крепление особо и не подвинуть.

— Все верно. Сейчас лонжерон узкий, как кость, и мы ничего не можем сделать. Но — помните, я говорил про объем? — что, если мы его расширим? Не на все крыло, конечно: это было бы слишком тяжело. А по полтора метра от фюзеляжа там, где будем крепить предкрылки. Превратим из палки в короб шириной сантиметров двадцать, обошьем фанерой и будем крепить наши предкрылки уже не к его краю, а ближе к центру крыла.

— Получается, рычаг уменьшится! — воскликнул Марков. — Как просто! Это же процентов десять падения нагрузки просто из воздуха.

— Скорее все двадцать. И еще сам короб на изгиб взять гораздо сложнее, чем одиночный лонжерон, — закивал Лукьянов. — Так ведь и при поворотах крыло не станет так сильно выкручивать. Даже интересно, в каком радиусе вы сможете повернуть с подобной доработкой. Вы это имели в виду, когда говорили, что новая идея поможет не только с предкрылками?

— Главное, понять, что там по весу выйдет, — я кивнул, но и напомнил об очевидных минусах подобного решения. — Все-таки лишнее дерево…

— Мы же не массив будем ставить, — тут же начал спорить Лукьянов. — Фанера, пара расчалок для крепости. Вот с углами придется подумать, там или рейки добавлять, или искать уголки железные, а тут — да, уже вес, но… В любом случае — ну никак больше пяти килограммов не наберется! Зато возможности какие…

— И что, вы прямо сейчас вот все это придумали и сразу начнете собирать? — глаза корнета Маркова засверкали.

— Конечно! — закивал Лукьянов.

— Ни в коем случае, — вернул я их обоих на землю. — Сначала соберем отдельно макет нового лонжерона! На нем отработаем все крепления, проверим надежность, нагрузки, уголки, в конце концов, подберем. Заодно, может быть, что-то придет в голову по весу… После этого уже можно будет и на самолет поставить. Но сначала только на тренировочный полет. Потом разборка, доработка, еще полет, полет под нагрузками — в идеале бы под это отдельную машину найти, но тут уж как получится. И вот только после этого можно будет поставить нашу конструкцию уже на боевой вылет.

— Этак все и на месяц может растянуться, — разочарованно протянул Лукьянов.

— Лучше так, чем… — я не закончил, но поммех прекрасно все понял и побледнел.

— Это правда, лучше так.

— И тогда что сегодня? — Марков потер руки, напоминая, что уже согласился хорошенько поработать.

— Ну, я клеем займусь, — вытер пот со лба Лукьянов. — Крыло-то я разобрал, но для новой сборки надо все пазы от него расчищать, а тут работы даже для двоих на полночи. Еще и, если повредим что, придется новые детали точить, тогда и вовсе до утра провозимся.

Он бросил на меня быстрый взгляд, словно сомневаясь, буду ли я помогать ему вторую ночь подряд или все — братство механиков и пилотов закончилось.

— Я сейчас отойду, меня приглашал на разговор ротмистр Котик, — я вздохнул, снова вспомнив о жандарме, — но потом планирую вернуться, так что на мои руки можете рассчитывать.

Лукьянов сразу засиял. А вот второй мой потенциальный помощник растерялся… Стоит, мнется, оценивая, насколько правильно ему будет остаться без меня — ох уж это благородное воспитание. Ну да кто я такой, чтобы позволять уже попавшим в сети рабочим рукам так просто ускользнуть — штатка в морге мне бы такое никогда не простила!

— Корнет Марков! — бодро гаркнул я.

— Да?

— Вы же согласитесь, пока меня нет, немного помочь механику Лукьянову?

— Помощнику механика.

— Помощнику механика. Согласитесь?

— Конечно. Я и после вашего возвращения тоже мог бы… — корнета словно прорвало, но всему нужно знать меру.

— А вот тут уже будем смотреть на время. Если у вас завтра боевой вылет, то рекомендую перед сном сначала проверить свой самолет, а потом еще и выспаться. Силы в небе нам ведь никогда не помешают?

— Никогда! — Марков разулыбался.

Так я этих двоих и оставил. Молодые они, конечно, горячие, но… В очистке клея с деревяшек ведь ничего натворить не получится? Внутри мелькнуло какое-то смутное беспокойство, но тут на меня налетела старшая мадам Вилкас. И ведь словно из засады выскочила, поймав прямо на выходе из ангара. Женщина успела сменить платье, поправить прическу, и, вообще, в ней уже ничто не выдавало недавнюю просительницу.

— Охотник Крылов, — меня окатили взглядом, в котором также не удалось заметить ни капли благодарности за участие в их с дочерью судьбе.

— Да?

— Ротмистр отдельного корпуса жандармов уже давно вас ждет. Почему вы не пошли к нему сразу, как только проснулись?

Меня строили, прямо и ненавязчиво. Процесс, столкновения с которым за годы работы помогли выработать только одну-единственную верную привычку. Когда начальство хочет загнать тебя в рамки — борись! Борись сразу и изо всех сил, не обращая внимания на страх, традиции и последствия. Потому что, если хоть раз уступишь, дальше будет только хуже. А исправить что-то будет в сотни раз сложнее.

— Не пошел, потому что договор был другой. Сначала дела, потом к вам, — я вздохнул, надеясь, что еще обойдется.

Не обошлось.

— Вы, кажется, слишком много о себе возомнили. То, что есаул Ткачев один раз заступился за вас, вовсе не значит… — мадам Вилкас собиралась говорить еще много, но я просто развернулся, ушел обратно в четвертый ангар и закрыл дверь у нее прямо перед носом.

— Кажется, я с вами еще на час, — широко улыбнулся я Лукьянову и Маркову.

— Жандарма на месте не оказалось? — понимающе кивнул поммех, даже не обратив внимание на шум за дверью.

— Скорее мы решили, что будет лучше, если он сам за мной зайдет, — я немного сгладил углы, потом покачал головой, глядя на Маркова, который как раз заметил и то, что я закрыл дверь, и попытки ее открыть с той стороны. К счастью, корнет тоже решил, что нечего лезть в чужие дела — один-один с местным воспитанием — и следующий час мы на самом деле только тем и занимались, что работали над «Десяткой». Тяжелая, долгая, нудная работа.

Сначала обработка паром. Лукьянов брал специальный прибор, похожий на чайник, грел его на огне и направлял пар из носика на шов, если тот был достаточно толстым. Если нет, чтобы не повредить дерево, на него сначала наматывали тряпки, и пар подавали только через них. Когда клей немного размягчался, в дело шел нагретый на том же огне специальный нож — им не столько резали, сколько поддерживали температуру клея, пока детали медленно и аккуратно, чтобы ничего не повредить, разводили в стороны. А потом уже механическая зачистка.

Я, когда до нее дошло, потянулся было к самой обычной шкурке, но Лукьянов чуть глаз не лишился, так яростно ими завращал.

— Нельзя, Иван Андреевич, — зашипел он. — Дерево же этой пылью мелкой забьется, потом ни новый клей, ни лак нормально не лягут. Это мебельщикам можно так халтурить, а у нас — только цикля.

И показал мне тонкую железную пластинку, похожую на шпатель. Только на самом кончике, если присмотреться, можно было разглядеть еле заметный крючок вдоль кромки. Получалось что-то вроде миниатюрного рубанка — ведешь им по клею, снимаешь тончайшую шкурку, одну за другой, и в идеале дерева даже не касаешься. Поммех был уверен, что без опыта ни у меня, ни у Маркова с циклей справиться не получится. И корнет действительно сразу пустил волну.

Ну, а я… Взял, прикинул баланс, линию движения, а потом четко и быстро снял верхний слой клея с тренировочной нервюры. На самом деле не сложнее, чем сделать ровный надрез на трупе.

— Вот это рука у вас твердая, Иван Андреевич, — уважительно покачал головой Лукьянов.

Марков обиженно засопел, попробовал еще раз и окончательно запорол выданную ему заготовку. После этого я прекратил эксперименты, пообещал показать корнету пару упражнений на твердость руки, а пока назначил главным на зажимы. А то даже после небольшого пропаривания деревяшки могло повести, и от греха подальше их лучше всего было ставить в специальные тиски.

Мелькнула мысль, что, когда мы меняли поврежденные детали целиком, было проще. А вот сохранить дерево, когда этого запаса уже нет, было гораздо сложнее. Но в чем-то интереснее. Я словно ненадолго вернулся в свой старый подвал — не думал, что буду хоть немного, но скучать по нему. А потом, примерно через полтора часа после побега от мадам Вилкас, меня пришли арестовывать.

— Охотник Крылов, выходите, и лучше без глупостей! — громкий крик ротмистра Котика и несколько крепких ударов в дверь прервали нашу работу.

— Я ненадолго, — улыбнулся я своим ошалевшим помощникам и пошел сдаваться.

— Вы понимаете, Крылов, что вы нарушили предписание офицера Отдельного корпуса жандармов? — Котик, стоило мне показаться снаружи, сразу же начал на меня давить.

И словами, и тоном, и сделавшими еле заметный шаг вперед двумя жандармами сопровождения. Если бы умел бояться, возможно, меня даже могло бы пронять.

— Покажите, — я ответил гораздо проще.

— Что показать?

— Подписанное мной то самое предписание. Меня же с ним ознакомили? Не забыли? А еще желательно приказ, где меня или наш авиаотряд переводят в ваше подчинение.

— Вы забыли наш разговор? — Котик нахмурился.

— Кажется, это вы его забыли. Мы договорились, что я приду, но мы не договаривались, что я ради этого брошу все свои дела. Когда другая сторона забывает свое слово, то и я за свое держаться не собираюсь. Так покажете бумаги?

Жандарм нахмурился еще больше. Стало понятно, что он просчитывает детали, которые умолчала или исказила при пересказе мадам Вилкас. И в то же время отступать, даже будучи неправым, ему не позволяла профессиональная гордость. Или честь? Забавно: на какие порой бесчестья идут люди, чтобы сохранить именно ее.

— Вы понимаете, Крылов, в какие неприятности себя загоняете? Будете ерепениться, я вас просто арестую и допрошу не как добровольца, не как русского солдата, а как преступника и возможного шпиона. Вам оно нужно?

— Хотите — арестовывайте, — я пожал плечами. — Мне скрывать нечего, но сразу скажу. Молчать ни о чем не стану.

— Думаете, кого-то будут интересовать ваши истории?

— Думаю, что когда начнут внедрять новые предкрылки или когда вспомнят о том, кто первым заметил последнее немецкое наступление, то могут и удивиться, что меня вместо награды взяли и арестовали.

— Если арестовали, значит, было за что.

— В любой другой ситуации согласился бы с вами, но… После отступления этого года могут начать искать виноватых. И жандарм, который сажает своих солдат и привечает неизвестных местных дворянок, может вызвать вопросы.

— Вы про семью Вилкас? — опешил Котик. — Вы же сами убедили меня взять их под присмотр!

— Тоже покажете бумагу про это с моей подписью? Нет? Тогда помните: ни одно доброе дело не останется безнаказанным. Я вот помог бедным женщинам, и, видите, пригодилось.

— Крылов! — жандарм потер лоб и скривился, словно от сильнейшей головной боли. — Какой же вы сложный человек.

— Это что. Я еще и крестиком вышивать могу.

— Что? — Котик потерял нить разговора, разозлился от этого еще больше и в итоге пришел к единственному разумному решению. — Вон!

От его крика и яростного взгляда жандармы сопровождения поспешили отскочить в сторону, поммех Лукьянов бросил извиняющийся взгляд и тоже прыснул подальше, а вот корнет Марков… Ни слова не говоря, подошел и встал рядом со мной. Котик несколько секунд мерился с ним взглядами, но в итоге так больше ничего и не сказал. Словно корнет — это не такое уж и мелкое звание, как я думал все это время. То ли из-за фильмов в моем будущем, то ли из-за возраста Маркова, но до этого я представлял его кем-то вроде юнги на флоте, а тут… Настоящий офицер, который готов стоять за своих до конца.

Два-один в пользу местного воспитания.

— Черт с вами, Крылов, — Котик махнул рукой. — Давайте начнем сначала и поговорим, как будто ничего этого не было.

А я и раньше не был против поговорить по-хорошему. В общем, согласился, поговорили, и я снова рассказал и про побег из плена, и про соревнование с Казаковым, которого очень хотелось победить и ради победы на кем я и придумал такую удачную штуку, как предкрылки. На самом деле в моей истории было куда копнуть, но Котик уже не получал никакого удовольствия от беседы и моей компании, поэтому прошелся по вопросам довольно формально. Что-то почирикал у себя в папке, а потом с кислым лицом отпустил меня обратно работать.

Из плюсов: кажется, я отстоял себя и окончательно тут легализовался. Из минусов: возможны последствия, а еще я пропустил ужин, и теперь придется искать, как тут можно перекусить, если не со всеми. Погруженный в эти мысли и звуки урчащего желудка, я вернулся в четвертый ангар, где меня снова уже ждали.

— Простите, Иван Андреевич, я… — поммех Лукьянов стоял красный и мял в руках тряпку, которой только что протирал клей. — Я и так на карандаше у особого отдела за старые студенческие дела, поэтому испугался. Раньше был храбрым, но кончилась та храбрость, вышла.

— А и ладно, — я хлопнул Лукьянова по плечу. — Это нормально. Одни рождены строить, другие — воевать, но это не значит, что кто-то лучше, а кто-то хуже. На вас я буду рассчитывать в ремонте и улучшении моего самолета, а на вас…

Я повернулся к настороженно смотрящему на меня Маркову.

— На вас, — продолжил я, — я буду рассчитывать в бою. Спасибо, корнет, что прикрыли спину.

— Пожалуйста, — Марков покраснел, но улыбнулся до самых ушей.

— Только, — мой тон сменился на грозный, — разве мы не договаривались, что вы перед вылетом отправитесь отсыпаться?

— Договаривались, — на лице корнета мелькнула хитрая улыбка. — Но погода испортилась. Говорят, завтра будет ветер и дождь.

— И что?

— Полет перенесли на послезавтра. Так что мы теперь все вместе сможем полететь. И вы тоже!

Боевой вылет на двести километров, в том числе и за линию фронта. Туда и обратно, буквально на пару часов! И почему я так искренне радуюсь, что не пропущу это приключение? Хотя тут бы лучше не радоваться, а подумать… Например, расширить стандартный ремкомплект, куда помимо пилы да клея вполне могло бы поместиться и еще кое-что полезное.