Лечу, руки твердо лежат на РУСе, в очки бьет ветер, прорвавшийся за щиток, но я спокоен, как черт.

— Ждем… Ждем… Ждем… — говорю сам себе, отслеживая заходящего за спину Казакова.

Вот он почти поймал меня в воображаемый прицел, и я качнул «Ньюпор» влево. Пока все как раньше. Вот он снова нагоняет — теперь я вроде бы должен уйти вправо, но… Вместо этого толкнул РУС вперед. Следом к земле потянулся и нос «Десятки». Хитрость, которая на первый взгляд совершенно не прошла. Казаков, как и раньше, спокойно повернул точно вслед за мной, но… «Моран Солнье Аш» — быстрый, резкий, маневренный, если пилот может удержать его в узде, но в то же время его пределы немного уже, чем у более спокойного «Ньюпора». А уж с учетом добавленных мной предкрылков…

Я повернул вниз градусов на десять резче, чем это смог сделать Казаков. Медленнее, но резче. Взгляд направо — черная ленточка как индикатор потока бьющего в нос ветра подсказывала, что можно еще немного. РУС вперед — буквально на миллиметр, и я почувствовал, как ручка начинает ходить свободнее… Верный признак того, что крылья теряют подъемную силу: доверну еще немного, упаду в штопор, затяну — все может закончиться точно так же, но… Я уже сделал все, что хотел. Выправив полет, я дал «Ньюпору» немного разогнаться, а потом снова потянул нос вверх.

— Твою мать! — выругался я.

По плану я должен был замедлиться и оказаться снизу-позади пролетевшего вперед Казакова и получить в награду тот самый короткий миг, когда он попадал мне в условный прицел, но… Этот ас — не от французского, а от английского слова — не просто успел все понять, но и нашел решение. Взял и продолжил лететь, словно ничего и не случилось, спокойно разменяв метры высоты на дополнительное ускорение и… В итоге я сам оказался в ситуации того немца на «Фоккере»: не самая лучшая реакция и очень короткий миг, когда противник буквально мелькает перед тобой. В общем, себе врать не стану: будь это настоящий бой и даже имейся у меня настоящий пулемет, я бы ничего не успел.

Настроение упало ниже некуда, а Казаков снова набрал высоту и помахал рукой, предлагая возвращаться. Похоже, он все тоже понял. Я бросил взгляд на дымы железнодорожной станции, до которой мы почти долетели, развернулся и направил «Ньюпор» обратно в сторону ожидающих нас зрителей. Посадка прошла спокойно и без эксцессов. А вот на земле вышло уже неожиданно. Сначала мне прилетело от того самого пехотного офицера, которого я обрызгал касторкой.

— Ну, ты даешь! Так испугался, что чуть самолет не угробил! — оценил он мои маневры.

— Как Александр Александрович ловко самолетом правит. Словно дорогая борзая на след встала: увидит цель, не упустит, — дамы тоже были в восторге от Казакова.

— А второй, смотри, весь потный. Не поддавался, а против настоящего пилота все равно ничего не смог.

Обе картинно зажали носики, а до меня тем временем добрался Лукьянов. Поммех сверкал красными невыспавшимися глазами и, кажется, даже хлюпал носом от обиды.

— Не получилось, Иван Андреевич? — сопел он. — Ну как же так? Неужели мы все-таки что-то не так сделали?

— Например, не научились летать? — а вот и Орлов с компанией.

— Не соглашусь, — неожиданно возразил ему Гусев.

— С чем? С тем, что Крылов проиграл тренировочный полет?

— С тем, что он не умеет летать. В третий раз он почти достал Казакова: а, будем честны, ни мне, ни вам подобное не по силам.

— Согласен с Гусевым, — вдруг поддержал меня и Божич. — Последнее пикирование вышло довольно неожиданным, не думал, что «Ньюпоры» на подобное способны. Или это из-за тех приспособлений, что вы приделали к крыльям?

Я сначала удивился, что он сразу все понял и заметил, но потом осознал. И Гусев, и Божич раньше были спортсменами. Летали на соревнованиях, ставя рекорды по высоте, дальности, скорости полета. Неудивительно, что они точно знают, на что способны те или иные модели, а что было бы выходом за рамки.

— Точно из-за них, — а вот к нам присоединился и Казаков. — Я видел, как летают «Ньюпоры», и из столь резкого пикирования им просто не выйти. Что это?

— Предкрылки, — я заметил, как еще недавно морщившие носики дамы начали к нам подбираться. — Ведь в чем главная опасность резкой смены угла атаки? В том, что воздух срывается с крыла, и мы теряем подъемную силу и управление. А эти штуки… В обычном состоянии они сложены, но перед маневром я их выпустил, и ветер, ударяясь в них, продолжал обдувать крылья.

— Хитрая придумка, — заинтересованно кивнул Казаков.

— Это в Англии, где вы учились, до такого дошли? — граф проявил минимум интереса. — Может быть, нам имеет смысл тогда обратить внимание на британские «Виккерсы» и «Авро»?

— Нет, это не английская придумка, — несмотря на легенду, отдавать все лавры джентльменам мне не хотелось. — Это очевидное развитие теории Николая Егоровича Жуковского. Обычный эксперимент…

— В рамках которого вы опять рискнули аэропланом, — граф изобразил кривую ухмылку.

— Рискнул, — и в чем-то он был прав.

— И доказал, что его устройство работает, — к нам неожиданно тихо подошел Ткачев. — Уже сегодня я доложу о нем в ставку, чтобы в Петрограде и Крыму провели дополнительные испытания. Тем не менее, лично я с учетом появления пулеметных «Фоккеров» уже сейчас рекомендовал бы ставить их нам всем. Что-то подсказывает, что в ближайшие месяцы только эта маневренность и будет спасать нам жизни.

На мгновение повисла пауза. Пилоты явно думали о том, что у России и союзников просто нет и в ближайшие полгода не будет самолетов, способных остановить «Фоккеры». Для этого периода в прессе потом даже свое название придумают: «Бич Фоккеров»… А вот я почему-то думал о Петрограде. Я ведь бывал в нем, когда он назывался Ленинградом, был в Санкт-Петербурге, и вот… Если повезет, то теперь смогу попасть и в город, которому в августе 1914 года решили поменять уж слишком немецкое название на что-то более русское. Петроград…

— А насколько скорость падает с этой штукой? — Орлов был готов поспорить и с Ткачевым.

— Я не заметил падения, — вместо меня ответил Казаков, а потом подошел поближе к «Десятке», разглядывая крепления. — Вес небольшой, в полете большую часть времени сливается с профилем крыла, так что ничего удивительного.

— Я все же подожду официальных испытаний, — граф вскинул голову.

— Я бы полетал в тылу, но на боевых вылетах предпочту проверенный вариант, — согласился с ним Божич.

Остальные тоже закивали.

— Тогда… — Ткачев словно ни капли не удивился. — Продолжаем испытания и… Иван Андреевич, дальше без самодеятельности. Если что-то придумаете, обсудите это сначала с более опытными пилотами.

— Есть, — я поспешил кивнуть.

— И как более опытный пилот, — продолжил Ткачев, — приказываю вам после испытательного полета полностью разобрать «Ньюпор» и проверить каждый элемент в отдельности. Как он себя повел и не был ли поврежден из-за непривычной нагрузки.

— Но… — я осознал, что с таким разбором мой следующий полет отложится в лучшем случае на несколько дней.

— Если у вас есть сомнения в совете, тогда считайте это приказом, — улыбка исчезла с лица Ткачева, и теперь на меня смотрели только полные ярости глаза. — Я полностью приветствую поиск всего нового, что может сделать Россию сильнее в небе, но в то же время… Вот вы уже второй раз упоминаете Жуковского, так почему сами не следуете научному подходу, как он? Эксперимент мало провести, нужно и правильно оценить его результаты, понимаете?

— Понимаю, — я на самом задумался.

— Тогда выполняйте и… — Ткачев чуть помедлил. — Разборку начнете ближе к вечеру. А пока еще один приказ и вам, и поммеху Лукьянову — идите отсыпайтесь после бессонной ночи, и все проверки уже только на свежую голову.

На этом инструктаж закончился, и наш небольшой кружок начал расходиться. Снова старые пилоты отдельно, я — отдельно. Или нет?

Граф еле заметно кивнул мне на прощание.

— Нормальный полет, — Гусев изобразил кривую улыбку.

— Хороший! Хороший полет! — эмоционально потряс меня Микаелянц.

— Согласен. И я бы одолжил ваш «Ньюпор» на одну-другую тренировку, как только вы его проверите, — Божич блеснул глазами.

— И я бы тоже! — последний пятый пилот тоже поспешил подать голос. — Если вы не против, вместе с вами, Иван Андреевич.

Я только кивнул, и молодой тут же сорвался с места, поспешив догнать уже почти дошедшего до края поля графа. Я проводил их взглядом, зевнул во все горло, и мы с Лукьяновым принялись заталкивать «Ньюпор» в четвертый ангар.

— Разберем? — поммех сверкнул красными глазами.

— Нет. Спать.

— Да у меня еще есть силы.

— Слышал, что Ткачев сказал?

— Про не рисковать? Да что тут случится?

— Нет, про научный подход. Ты же студент, атеист — кому, как не тебе, ему следовать?

— Я следую…

— Нет. Да и я вчера ночью не следовал. Собирать что-то новое в спешке, в ночи — это ненаучно. Мы могли допустить ошибку из-за сонливости, а все бы решили, что это на самом деле предкрылки не работают. В итоге у нас бы их никто не делал, а враги, наоборот, собрали и за счет этого начали бы сбивать наших пилотов. Хорошо это?

— Но они же сработали.

— Повезло. Но повезет ли так же в следующий раз? Проверить все лонжероны и тросы после новой нагрузки — это минимум, что мы можем сделать.

Молодой я, наверно, вместе с Лукьяновым бросился бы разбирать самолет. Чтобы побыстрее, чтобы спешить жить, но сейчас… Я на самом деле был согласен с Ткачевым, а еще у меня на самом деле не было сил. Похоже, дежурство в морге и полет в небе после бессонной ночи ощущаются все-таки по-разному.

Попрощавшись с Лукьяновым и договорившись встретиться в ангаре вечером, я пошел в сторону канцелярской палатки. Надо было все-таки оформить документы, получить какие-то вещи первой необходимости и, наконец, узнать, где тут будет угол, который мне выделят для сна.

Неожиданно мое внимание привлек разговор на повышенных тонах.

— Вам нужно покинуть расположение авиаотряда. То, что поручик Божич пригласил вас сюда посмотреть полеты, вовсе не значит, что вы можете тут остаться, — пожилой ротмистр в жандармском мундире вежливо, но упорно выпроваживал дамочек куда подальше.

Похоже, я был все-таки неправ, решив, что в отряде нет совсем никакой контрразведки.

— Но Григорий Гаврилович говорил, что мы можем задержаться, пока паника из-за эвакуации не успокоится. Вы не представляете, что творится в Волковыске: все забито военными эшелонами, и обычным людям просто не уехать! Нас с дочерью вчера чуть не ограбили! И это в лучшем случае.

Еще недавно я считал эту парочку охотницами за острыми ощущениями, а оказывается, им было просто страшно. Я на мгновение замер, всматриваясь в их лица… Одна действительно была постарше, просто с очень хорошо сохранившимся кукольным личиком, идеально сочетающимся с копной словно взбитых венчиком пшеничных волос. Дочь была похожа на мать, но выделялась более пухлыми щеками и еще детскими веснушками.

— Госпожа Вилкас, — офицер в отличие от меня ни на каплю не смягчился. — Я понимаю ваши опасения, но как прикомандированный к штабу 10-й армии ротмистр Отдельного корпуса жандармов я не могу допустить нахождения рядом со взлетным полем посторонних.

— Мы не посторонние, — нашлась мать. — Можете проверить, в Волковыске и даже в Вильно нас все знают.

— Не сомневаюсь, — жандарм говорил и незаметно уводил вести дам за собой. — Однако подумайте вот о чем. Если сейчас вы не интересны как добыча никому, то что будет, если немцы решат, будто вы видели что-то важное. Вот тогда за вами и самую настоящую охоту могут устроить.

Младшая Вилкас от такого предположения даже пискнула. Старшая было ругнулась, но потом у нее просто опустились плечи.

— Господин ротмистр, буду честной, — ее голос звучал странно, словно через сжатые изо всех сил зубы. — У нас нет денег, наше поместье было захвачено германцами. Ну или будет в любой момент. Мы бы хотели попросить помощи у армии, разве храбрые офицеры могут оставить дам в беде?..

Судя по лицу жандарма, он слышал подобные речи не в первый раз и не собирался обращать на них внимание. У него была задача, разумная и полезная, и он планировал выполнить все, что должен. Первым на войне умирает благородство.

— Ничем не могу помочь. Если вы не пройдете за мной сами, то я буду вынужден позвать солдат.

— Господин летчик… — младшая заметила меня и уставилась своими огромными карими глазами.

Словно овечка. Вилкас — это же по-литовски «овечка»?[1]

Губы девушки дрожали, а она продолжала смотреть на меня, будто на супергероя, который не должен никому и ничего, но все равно идет и зачем-то сражается со злом. А пилоты в это время ведь как раз супергерои, которые покорили законы мироздания. Глупая наивная вера в людей, над которой я всегда смеялся. Вот только тот же Ткачев в меня поверил. И Казаков, кажется, тоже. И ротмистр Козлов, который не должен был давать мне самолет, но дал. И поручик Котлинский, вернувшийся ко мне под пулями и прикрывший взлет.

Есть легенда, что все русские богатыри погибли в битве на реке Калке, именно поэтому об их подвигах ничего не было слышно в следующие века. Так вот, возможно, последние рыцари погибли как раз в первые годы Великой войны, а все, что было потом, это просто следствие того, что мы перестали верить друг в друга?

Как глупо, как наивно… Впрочем, научный подход ведь требует проверять все с помощью эксперимента.

— Господин ротмистр, — я остановился, когда уже почти разминулся с этой троицей.

— Иван Андреевич Крылов, с вами мне тоже нужно будет поговорить, — жандарм словно ни капли не удивился моему вмешательству. — Собственно, я ради вас и приехал, но есаул Ткачев попросил дать вам время до вечера прийти в себя.

— Вы не представились, — напомнил я.

— Кирилл Германович Котик, — ротмистр поморщился. — Отдельный корпус жандармов.

— Кирилл Германович, можно вас на минуту? — я кивнул в сторону, предлагая продолжить один на один.

— Если вы про госпожу Вилкас с дочерью, то не надо. Понимаю ваши мотивы, но…

— Какие мои мотивы?

— Красивые женщины, молодая кровь… — ротмистр, кажется, вспомнил мой возраст и сбился.

— Что ж, вынужден вас расстроить, но вы ошибаетесь. Не буду оценивать ничью красоту, но мы сегодня испытывали новое приспособление для самолетов. Его пока нет ни у Германии, ни у союзников, а госпожа Вилкас с дочерью не только видели его в деле, но и стояли совсем рядом, когда мы его обсуждали.

— Специально? — подобрался Котик.

— Не могу знать, но точно так же не могу гарантировать, что они потом где-то не упомянут что-то совершенно лишнее. Даже без злого умысла. Если есть такая возможность, может, было бы разумнее придержать их где-то рядом? Хотя бы на месяц-другой.

Жандарм молчал, думал.

— Умеете же вы создать неприятности, — наконец выдал он.

— Это значит?..

— В канцелярии Отдельного корпуса мне могли бы пригодиться пара помощниц. Там и они пользу принесут, и за ними самими присмотрят, — он говорил и буравил меня взглядом.

— Если это поможет сохранить наши секреты, то, мне кажется, это хорошая идея.

— Сегодня вечером… — Котик поморщился, мое спокойствие его явно раздражало. — Как отоспитесь и закончите со всеми своими делами, найдите меня в канцелярии. Нам нужно будет серьезно поговорить.

— Есть, — я с трудом удержался, чтобы не зевнуть прямо в лицо жандарму, и так же размеренно и немного заторможенно двинулся дальше.

Подписать бумаги, получить форму и оружие… Наверно, надо было все осмотреть, воспользоваться моментом и познакомиться с полезными людьми, но меня уж слишком тянуло в сон. Только уточнил, куда идти, добрался до своей койки, развернул матрас да так и рухнул сверху.

* * *

Проснулся я от того, что желудок начал бунтовать от голода и, кажется, попытался освоить если не целую арию, то уж точно ее часть. Еще тело затекло от сна в одежде — хорошо, что хоть обувь догадался сбросить. Хотелось в туалет. В общем, причин подняться было более чем достаточно, но я услышал знакомые голоса и решил еще хотя бы немного подождать.

— Сергей Денисович, а почему вы так новенького невзлюбили? — зауряд-прапорщик Микаелянц спрашивал кого-то обо мне.

Конечно, имя он не назвал, но о ком еще могла идти речь?

— Не нравится он мне, — ответил ему граф Орлов.

— А мы сейчас о нем не как о человеке говорим, а как о летчике, — к первым двум добавился еще и немного вальяжный голос Божича. — Вы же тоже видели его маневр, но все равно стали ругать.

— Не видел.

— Видели-видели. Я даже приметил, что вы прищурились в тот момент, чтобы ничего не пропустить.

— Ладно, видел, но… — Орлов замялся. — Неважно, как сильно ты старался: если проиграл, то проиграл. Мы на войне, господа, и медали за участие или старания тут не предусмотрены.

— А мне однажды давали такую, — хохотнул Божич. — Летали мы тогда в Каире, у меня «Блерио» заглох, садился без мотора, записали в зачет последним, но… Медаль подарили. И люди хлопали и поили потом, пока мы не уплыли оттуда, бесплатно весь месяц.

— А мы тебя и тут напоим, — заурчал баском Микаелянц. — Настоящий, армянский… Чай!

— Ай! — кто-то зафыркал. — Это же коньяк!

— Корнет Марков, — впервые за все мое знакомство с 21-м авиаотрядом граф Орлов рассмеялся. — Неужели вы забыли о вкусах нашего зауряд-прапорщика? Чтобы он в свободное время и пил чай?

К смеху графа присоединились и остальные, и я уже хотел было подниматься, когда разговор свернул на новую интересную для меня тему.

— Что думаете по поводу задания из ставки? — нарушил общее веселье Гусев. — От нас ждут перелета почти на максимум возможного: двести верст туда, двести обратно. Еще и немцы постоянно в воздухе, как мухи, кружат. Кто-то ведь точно не вернется.

— Не каркай! — обычно спокойный Микаелянц рявкнул и врезал по столу своим огромным кулаком.

— Я не каркаю, я правду говорю, — Гусева было не смутить. — Вы же знаете, потери в дальних вылетах за последний месяц в среднем двадцать процентов. Новенький пока без аэроплана, нас как раз пятеро будет, то есть один точно не вернется. Это не рок, не мистика — обычная математика.

[1] Нет, главный герой ошибается.