Возвращаясь к обличениям Голицына-старшего Голицыным-младшим, надо сказать, что князю Андрею Борисовичу очень быстро начало изменять чувство меры – он стал мельчить, приплетать людей ему почему-то враждебных или антипатичных. Губернатор Ганскау – какие бы грехи за ним ни числились – только отвлекал внимание императора.
Тем более что от реальных примеров зловредной деятельности князя Александра Николаевича князь Андрей Борисович перешел к тому роду аргументов, которые были малоубедительны для Николая.
Зачем Вам, князь, все открывать и выкапывать будущее? Вам сказано, что последнее пророчество после Спасителя было Откровение святого Иоанна, а после него если бы и Ангел сошел с неба, то не велено верить. Зачем Вам допытываться, что сомнамбулы говорят? А если допытались, – ну, так знайте, что две в Германии, а одна в России уже давно предрекают, что в начале 1831 года обнаружится великий заговор и измена; ведь иногда допускают и дух Пифии признавать истину: девка кричала о Павле и Петре, что сии человеки рабы Бога Вышнего суть, не менее того, апостолы запретили ей говорить[269].
Вот Вам исполнение сего предсказания. Вы ездите часто к Турчаниновой! Я не понимаю, что Вы в бабах думаете найти? Я чаще Вашего бываю у хозяйки дома, но ни разу у нее (Турчаниновой. – Я. Г.) не был и не хочу быть[270].
Тут князь Андрей Борисович несколько запутался – то он утверждает с полной серьезностью, что пифии-сомнамбулы пророчат истину, то издевается над Голицыным-старшим за пристрастие к «бабам».
Разделавшись с «бабами» и указав на пророчества сомнамбул, князь Андрей Борисович приступил к решающей, быть может, части своей эпистолярной интриги. Обращаясь к Голицыну-старшему через Николая, он доносит императору на свою жертву, выбрав безусловно сильный вариант. Дело было за малым – нужно было, чтобы Николай захотел поверить свидетельству князя Андрея Борисовича.
Кто Вам дал право, князь, определять участь Государю Императору? Вы ей (хозяйке дома, у которой живет Турчанинова. – Я. Г.) сказали тому несколько недель уже после польского возмущения: что Государь слишком самонадеянный и что для смирения его требуются большие несчастия политические и переворот в России!
Не зря, стало быть, Голицын-младший ездил в тот дом, где постоянно бывал Голицын-старший. Он занимался сбором компрометирующей того информации…
Неправда! Ваше Сиятельство! Государь и Россия призваны и назначены Богом для прославления Веры Христовой и царства благодати; а в том, что Вы называете самонадеянность, я вижу перст Божий, и Вы со мной в том согласитесь: без сей самонадеянности и царской сильной Воли, которая вас всех еще устрашает, где бы мы теперь были, если бы Государь совершенно отдался бы Вам в руки?
Тут, естественно, вспоминается опасение Булгарина – Фока, высказанное в это же приблизительно время, что-де «партия мистиков» пытается «овладеть Государем». Мистик Голицын-младший из соображений сугубо тактических оказался на стороне «иллуминатов» Булгарина и Фока.
Какая другая сила могла бы взять перевес над коварством, клеветою целого вашего сословия (то есть секты иллюминатов. – Я. Г.). Государь один удержал Россию и спасет ее! Пять лет он боролся с Вами, принимая от каждого целование Иудово – пять лет одному устоять – не безделица! «Господи, силою Твоею возвеличится Царь! И о спасении Его возрадуешься зело, желание сердцу Его дал еси Ему, положил на главу Его венец от камени честного, живота просил у Тебя и дал еси Ему, велия слава Его и спасением Твоим славу и величие возложишь на Него, яко дашь Ему благословение во все века, возвестимши Его радостию Лицем Твоим, яко Царь уповает на Господа и милостию Вышнего не подвижится». – Псал. 20.
Тут, во-первых, чувствуется школа неистового Фотия, а во-вторых, князь Андрей Борисович прямо заявляет императору, что он окружен иудами и только иудами. Любопытно, конечно, знать, что же думал, читая этот текст, император. Да и впечатления князя Александра Николаевича тоже, надо полагать, были не из идиллических…
Пять лет стараются беспрестанно поставлять сомнения в доброжелательстве Государя. Если бы можно, объявили бы по всей России неспособность царствовать; все делалось беспрерывно, чтобы озлобить сердце Государя, и поставляло его в беспрерывную борьбу с невидимою враждебною силою; он хотел добра, но что-то удерживало, все делалось, да не так; Москва страдает, сердце отца не утерпело (речь идет о холерной эпидемии, особенно губительной в Москве. – Я. Г.), не Вы ли удерживали Государя, поневоле приходилось ему сказать: Я поставлю на своем, у меня и министры полетят, – и слава Богу. Государь поставил на Своем, но когда сие Свое и воля Царская сольется с Благодатью и с Волею Божиею, тогда против кого понадобится борьба, против кого сопротивляться? – Одно чувство глубокой благодарности и умиления к спасающему Богу обладает сердцем Государя и покорит все помышления Его воле Всевышнего!
В этом пассаже есть некоторая странность – получается, что Николай эти пять лет все же ведет себя не совсем так, как хотелось бы князю Андрею Борисовичу. Его воля сольется с волею Божию только после того, как он внемлет призывам разоблачителя. Желая подольститься к императору, князь Андрей Борисович тем не менее как человек моноидеи все время посреди восхваления сбивается на поучения, напоминающие упрек. Он недаром направил письмо Голицыну-старшему через императора, а не через одного из генералов-следователей, которые читать письмо были бы не уполномочены. Письмо, с одной стороны, разоблачало князя Александра Николаевича, с другой – поучало императора.
Бог, однако, не терпит, Он ненавидит лукавство. Высокая нравственность Государя, супружеская верность, обращение Его в кругу семейства, откровенность и правота в действиях, как и делах, прямое хождение Его Величества перед Богом – вот что неоцененно на правосудимых весах Всевышней премудрости, вот что дает благодать и дар Святаго Духа.
Все эти славословия – не просто так, это тактический ход. Николай, высоконравственный семьянин, лишенный лукавства, противопоставляется не только покровителю иллюминатов князю Александру Николаевичу, но покойному Государю, в котором и был, собственно, корень зол.
Недостаток сих добродетелей отстранил покойного Государя от многого великого, – мы с Вами можем в том согласиться.
Сказано уклончиво, но для Николая внятно.
Далее идет обширный и уже цитированный нами автобиографический пассаж относительно страшных заблуждений князя Андрея Борисовича, его мистических, магических, алхимических и каббалистических упражнений, где он выступает как пример удержавшегося на краю бездны грешника – в назидание Голицыну-старшему.
А затем князь Андрей Борисович простодушно раскрывает князю Александру Николаевичу – почему он не просто донес на него, но выбрал такой сложный путь. Он требует от князя необходимого свидетельства, тех доказательств, которых, как он уже чувствовал, ему недостает, чтобы убедить императора.
При всей своей страстной сумбурности князь Андрей Борисович ничего не делал без ясной цели.
Я представил по соизволению Божиему, который один мог меня на то наставить и дать достаточно сил и ясности (это несправедливо по отношению к Магницкому, Фотию, Шервуду! – Я. Г.), – весь ужасный злоумышленный 25-летний заговор против церкви, против самодержавия, против России. Вся система иллуминатства Вейсгаупта выставлена и доказана подлинными актами и документами; но не ищите в сем продолжительном письме злобы или какого-нибудь враждебного к Вам чувства, примите сие писание как христианин. Глубокое чувство любви моей к Вам, к другу моего друга Татьяны заставили меня начертать оное.
И дальше – главное:
Не лишите себя малой, но по обстоятельствам значительной заслуги ускорить несколькими часами убеждение Его Величества, признание вышеизложенных мною истин будет Вам служить ко спасению, как хлеб, кинутый с досадою нищему, сделал некогда святого. Я сознаю – трудно для человека сложить с себя такое бремя, но здесь начало снятия с себя ветхого человека и облечение в нового!
Короче говоря, князь Александр Николаевич должен был кинуться в ноги императору и признать себя покровителем иллюминатства российского и изобличить в первую очередь Сперанского как главного исполнителя.
Пример, который князь Андрей Борисович приводит далее в назидание Голицыну-старшему, – замечательное свидетельство нравов, сложившихся в окружении Александра.
Страшитесь примеру Шрадера, которого Вы с покойным Государем отправили в экспедицию для открытия острова мудрых, – Он не мог трех дней прожить после обличения в доме его против Преображенских казарм[271].
Шрадер от гордости удержал в себе духа лести, не хотел его выпустить, и состав его тела лопнул, не мог вынести ярости внутренней злобы. – Вся бездна и пучина беззаконий ныне отверсты перед очами Государя Императора; удержание Ваше не может остановить ход дела, Богом устроенного, но чем более Вы откроете Государю тайные пружины помыслов и разных взаимных отношений между собою, тем более Вы облегчите себе спасение. Я страшусь мысли, что одно только лукавство и хитрость злого духа положило подпоры и поддерживает ужасную ношу, с которой Вы явитесь на страшный и справедливый суд. Слушайте, сколько святотатств и развратов по церкви и соблазн, кто тому причиною? Вы! Сколько архимандритов, ректоров, семинаристов, разного звания людей ученых заразилось и сколько смертоубийств от учения Вейсгаупта, Феслером введенного. Кто тому виновен, кто отвечает за все сии души? Вы! Кого будут упрекать и кого проклинать несчастные отцы и матери, доверившие детей своих учебным местам правительства и находящие в чадах своих вместо просвещенных – извергов, кто тому виновен? Вы! Взгляните на груду смертоубийств, богохульств, мужеложеств – всех преступлений, изрыгнутых адом на исчадие свое, – все это истекает от учения, Вами покровительствованного, Вами введенного – страшно, страшно мне за Вас, мысль одна приводит меня в содрогание, вся груда сия покатится за Вами, ибо Вы держитесь ей всеми нитями, пресеките все одним ударом, заклинаю Вас именем Господа нашего Иисуса Христа, благого Искупителя всех душ наших, заклинаю Вас сим страшным именем, пред которым преклонится всякое колено на небесах, на земле и в преисподниях. Не подвергайтесь гневу Агнца, раскройте сердце Ваше, повергните себя к стопам милосердного Государя, столь долго Вами обиженного, не стыдитесь принести полного покаяния, выскажите все, совершенно все, переберите все изгибы Вашего сердца, вспомните, что Император помазанник Божий, представитель Его на земли, чем с большим чистосердечием Вы все откроете, тем далее оттолкнете от себя страшную глыбу, не давайте мгновения врагу нашептывать Вам, поколебать Ваше доброе намерение, перекреститесь, да сокрушится под знамением Креста вся сопротивная сила! (Можно подумать, что сам Фотий водил пером князя Андрея Борисовича! – Я. Г.) Чем ниже и презреннее Вы себя поставите перед Государем, тем выше и ближе Вы будете к Богу, слезами умиления омойте стопы Его Величества, Он милосерд, он отпустит Вам грехи Ваши! Система иллуминатская, как грязный весенний лед, ломается, и скоро Россия, как Нева, очистится. Перелом сделается у Вас в глазах – до Вас не коснется – все будут удивляться, а князь Г. что? Не знаем ничего. Тайна умрет между Государем и нас двумя, никто сего письма не видел – черновые все в пепле. Потом Вы скроетесь с горизонта нечувствительно, как яркая звезда теряет свой блеск при утренней заре, друзья Ваши спросят – куда поехал князь… На южном берегу есть древний монастырь Св. Георгия. Он напомнит Вам последние дни царствования Александра и начало царствования Николая и пять годов тяжких для христианина, там найдете Вы преддверие к другому царству и с радостию и с чистым сердцем вступите в покой вечный, туда, где зародилось время, туда, где дышит вечная любовь! Тайна злобы открыта! Откроется и тайна Божия, но не прежде трех лет. Она поручена тому, кто разрешит задачу Лаватеру![272]
Где сей таинственный крандаш? Если он у Вас, подарите его мне – умоляю Вас – Господь да наставит Вас! И будет милость его с Вами. Аминь!
Дайте мне облобызать Вас перед Государем как христианина, не убоявшегося сказать – согреших, согреших! А я пребываю Вашим ежедневным Богомольцем.
Князь Андрей Голицын
Здесь, как и во всем, что делал князь Андрей Борисович, расчет и хитрость политического интригана мешались с истинной страстью и искренним порывом убежденного мистика. С одной стороны, его пером водило отчаяние – прошло уже четыре дня с того момента, когда царь проштудировал донос и явно находился в сильном сомнении, – Голицын чувствовал, что доказательств страшных обвинений, предъявленных сильным и влиятельным людям, у него недостаточно. Он уже ощутил сомнения генералов-следователей. У него было мало надежды, что царь устроит ему очную ставку со Сперанским, а если и устроит, то вряд ли Михаил Михайлович признается в своих ужасных злодеяниях. Раскаяние слабого и внушаемого князя Александра Николаевича, за которым и в самом деле водилось немало грехов разного рода и который способствовал Александру в его антиправославных планах, могло придать делу спасительный для него, князя Андрея Борисовича, поворот. Потому он и обрушил на Голицына-старшего весь многообразный арсенал обвинений, обличений, умилений, обещаний…
С другой же стороны, он, безусловно, убедил себя в истинности всего им декларированного. Недаром он включил в эту грозную филиппику и признания в своих магических – отнюдь не одобряемых церковью – занятиях, недаром вспомнил и заново пережил свое семейное несчастие. Вполне возможно, что к концу письма он уже верил в успех, ясно представлял себе трогательную картину лобызания с раскаявшимся грешником пред лицом Монарха. А чего стоит начертанное им удаление князя Александра Николаевича в монастырь на Черном море и видение его благостной кончины…
Конечно, почуявший слабость своей позиции князь Андрей Борисович метался – на первые роли в «ужасном заговоре» у него выдвигается то один, то другой кандидат. А как человек пылкий и увлекающийся, он каждый раз отдавался обличениям со страстью. Но «в его безумье есть своя система».
Попытка скомпрометировать III отделение была тактическим маневром, вынужденным шагом. Главный удар в конечном счете оказывается направленным на трех лиц – Сперанского, Кочубея, Александра Николаевича Голицына. (Все остальные упомянутые – деятели второго-третьего ряда.) Почему «спаситель отечества» выбрал именно их?
Компрометируя Голицына, с которым некогда был духовно близок, он показал, что стоит выше сословных и родовых предрассудков и что дело не в происхождении Сперанского. А в чем?
6 декабря 1826 года волею молодого императора был образован секретный комитет, которому было поручено разработать проект будущих реформ – вполне радикальных. Председателю комитета Николай, помимо прочих инструкций, вручил выборку из материалов следствия над декабристами, выборку, содержащую критические идеи государственных преступников. В начале 1830 года комитет закончил работу и представил царю свои предложения.
16 марта этого года Пушкин писал Вяземскому с воодушевлением: «Государь, уезжая, оставил в Москве проект организации, контрреволюции революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы». Пушкин здесь, собственно, излагает основные направления проектов комитета 6 декабря.
После многомесячных колебаний, подавленный сопротивлением прежде всего августейшего семейства, Николай отложил реализацию проектов. Но принципиальная возможность их реализации все же не исключалась. В конце 1830 – начале 1831 года проекты комитета 6 декабря угрожающе висели над головами консерваторов.
Кто же входил в этот крамольный комитет?
Председателем его был граф Кочубей, главным идеологом – Сперанский, влиятельным по своей личной близости к царю членом – князь Александр Николаевич Голицын. А если вспомнить, что секретарем комитета был Корф, ославленный князем Андреем Борисовичем как агент международного иллюминатства, то многое становится на свои места.
Прежде всего акция Голицына – Магницкого была атакой справа на комитет 6 декабря. И в этом глубинный политический смысл доноса князя Андрея Борисовича. Это было стратегической задачей. (Шервуд к политической стороне дела отношения явно не имел. Он, классический шкурник и нечистоплотный карьерист, просто сводил счеты с Бенкендорфом.)
Да, подоплекой действий князя Андрея Борисовича в немалой степени были старые счеты, основанные и на чисто политических, и на внутримасонских отношениях, и можно было бы считать совпадение главных мишеней доноса с именами главных деятелей комитета 6 декабря игрой случая, если бы сам князь Андрей Борисович не лишил нас этой возможности.
Излив свое негодование против профессоров, разоблачив коварные методы «иллуминатов», раскрыв дьявольские способы, коими они отравляют Россию, короче говоря, исчерпав резервы своей взвинченной фантазии, Голицын перешел к изложению вещей, куда ближе находящихся к реальности.
Вспомним только что цитированные слова Пушкина, суммировавшего основные положения проектов комитета 6 декабря, – «Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных…». И сравним с тем, что пишет Голицын уже впрямую о планах комитета:
a) Вступление прекрасное, хвалят дворян, они подпоры Престолу, их нужно поддерживать, поставить преграду к вторжению в дворянство других сословий и проч. Как же достигать сей объявленной цели? Помните, что иллуминат объявляет всегда одно, а строит другое. Посмотрим, как он достигнет цели объявленной.
b) Находится какая-то необходимость сделать средний или третий класс, соединяющий дворянство с народом. Третий, т. е. tiers etat[273]. Это необходимо, ибо известно, что сей класс сделал во Франции революцию и ему поручается оная в России. Он будет называться именитое гражданство, так как иллуминаты все делают скрытно и под видом общественной пользы, то названия и имена служат им как вору плащ, чтобы подкрасться удобно до места, в которое он идет и плащ сей скидывает в передней. Здесь именитое только плащ, под которым является le citoyen de 1791[274], откуда же набираются сии citoyens[275] и сие сословие? Отличные ремесленник, citoyen cordonnier[276], купец-банкрот, личный дворянин без места и ученый (по-нашему), следовательно, с республиканскими правилами, купцы, мещане, искусники вольноотпущенные и проч. Состав людей в массе недовольных сами по себе, и недовольных быть вместе, следовательно, готовых на все. Вот состав именитого гражданства…
c) Заметить следует, что поступающий из студентов в степени (иллюминатские. – Я. Г.) непременно будет или попович, или малороссиянин, или поляк, или немец! Поляков в Петербурге 7000 – целые столы в гражданской палате и в присутственных местах ими отправляются.
d) Далее открывается способ дворовым людям освободиться. Иллуминаты с лакейским подлым образом мыслей, как не подружиться в передних. Свой своему поневоле друг, а тут можно доехать и дворянства, которое согласно цели должно быть искоренено через кого? – каждого из нас через камердинера своего!
e) Запрещается помещику брать дворовых людей из крестьян.
f) Тут же выходит помещик на одну тяжебную доску перед правительством с своим крепостным человеком. Какая пища для ябедников и для всех ученых выгнанных, семинаристов голодных, безместных, праздных подьячих, коих занятие состоит в том, чтобы просьбами, наущениями, слухами сбунтовать по деревням если бы можно всю Россию.
g) Далее предполагается возобновить майоратства, Петром I заведенные и императрицею Елизаветою Петровною уничтоженные, потому что признаны были ею семена раздоров в семействах, причина сия, побудившая императрицу Елизавету Петровну к уничтожению сего права, уже достаточна для иллуминатства, чтобы предложить восстановление оного, а через то законодатель имеет вид работать для Аристократии и тем более затмевает ход секты. Когда все дворянство разорено и нечего передавать старшему в роде. Ловушка просто явная!
Весьма еще замечательно в сих предложениях и бракованных постановлениях есть то, что запрещается притеснение в вероисповедании и всякому оставлена свобода совести…
В конце этого пассажа князь Андрей Борисович по наивности выбалтывает вещи, подтверждающие устремленность его группы именно против комитета 6 декабря.
Может быть, я буду спрошен: откуда и кто мог мне передать государственную тайну? В России мало бумаг, с которой за 100 рублей не можно бы достать копии, тем легче прочесть печатный проэкт, с коего 30 экземпляров лежат у Марченки в канцелярии…
Стало быть, в стадии подготовки доноса некие единомышленники князя в собственной его величества канцелярии выкрали для него экземпляр правительственного документа, отнюдь не подлежащего разглашению…
Если встать на точку зрения Голицына и предположить, что проекты комитета 6 декабря были происками «иллуминатов», то окажется – помимо всего прочего, – что ревностным иллюминатом был и Александр Сергеевич Пушкин. Ибо Пушкин был последовательным и горячим сторонником тех идей, которые так ужасали князя Андрея Борисовича. Он был сторонником учреждения почетного гражданства и убеждал в этом великого князя Михаила Павловича. Он был сторонником ограждения дворянства от широкого проникновения в него иносословных элементов и говорил, и писал об этом постоянно. Но, в отличие от Голицына, причину размывания дворянства видел он не в чьих-то происках, а в сословной политике Петра I и его наследников, вытеснявших просвещенную и активную часть дворянства – дворянских реформаторов – с политической арены. И назначением огражденного дворянства считал он не тупой консерватизм, настоянный на квасном патриотизме, а борьбу за реформы. Был Пушкин и сторонником ограничения, а затем и упразднения крепостного права, против чего столь яростно восстает Голицын. Ведь возмущавшее его предлагаемое равенство перед законом всех сословий – «выходит помещик на одну тяжебную доску перед правительством с своим крепостным человеком» – было первым шагом к отмене рабства, постепенной ликвидацией того антикрестьянского законодательства, которым самодержавие откупалось от беспокойного дворянства, откупалось крестьянскими головами, безумно доводя социальный антагонизм в стране до смертельной черты.
И наконец, Пушкин был сторонником майоратов, которые могли предотвратить окончательное раздробление дворянских имений и фактическое разорение основной массы дворянства, превращение ее, по мнению Пушкина, в «страшную стихию мятежей».
Следуя логике Голицына, мы должны были бы, кроме Пушкина, зачислить в «иллуминаты» и Михаила Орлова, и Павла Дмитриевича Киселева, которого тот же Пушкин назвал «самым замечательным из наших государственных людей», ибо они вполне разделяли идеи комитета 6 декабря. Да и каждый здравомыслящий сторонник реформ и противник консервативного окостенения оказывается участником «ужасного заговора».
Сочинение князя Голицына – при внимательном рассмотрении – является нам не горячечной писаниной, призванной свести давние счеты со Сперанским, а крайним выражением серьезнейшего политического процесса.
И наэлектризованный этой искаженной связью с реальностью, переходя в область практической политики, князь Андрей Борисович разворачивает перед Николаем картину уже не просто проникновения масонских заговорщиков во все поры государства, но их подрывные действия и близкие к осуществлению революционные планы.
На этих страницах доноса происходит концентрация угрожающих явлений, открытых бдительностью Голицына.
Энергичная антиправительственная агитация:
Секта постоянно поджигает, дразнит все сословия и старается представить Русских бунтовщиками в глазах Государя и возбудить негодование в Русском народе и взаимно восстановить народ на Царя. Для нее ничего не упущено из виду, начиная с народных грошовых картинок и стихов; даже на табачных обертках распускают разные возмутительные статьи… Не упустим никогда из виду весьма важное обстоятельство, употребленное иллуминатами как сильный рычаг для поднятия народа. С одной стороны, они делают и имеют влияние на постановления в правительстве, а с другой – они через бесчисленных своих проученных адептов, наставленных секретными циркулярами, инструкциями, распускают толки, хвалят своих, клевещут верных, затмевают глаза народа насчет благонамеренности Государя, подстрекают народ, возбуждают дворянство, дабы понудить Русского выходить из свойственной ему преданности, из своего характера любви и привязанности к законному Государю. При всеобщем направлении учения чему удивляться, что рождаются мечты, что всякий студент думает сделаться диктатором и сделать лучше того, что есть, брожение в умах начинается, созревает нарыв, готовится 14-го декабря. Иллуминаты сами не начинают (смотр. Устав), но вынуждают, подстрекают, держат фитиль в руках, а сами остаются в стороне.
Итак, «готовится 14-го декабря…».
Все усиливается иностранное, инородческое вмешательство. И соответственно подготавливается почва: «Главная цель иллуминатства – воспитывать людей в козмополитстве». (Какая, оказывается, давняя и славная традиция!) Проникновение извне производится под самыми неожиданными предлогами и видами:
Из устава иллуминатов видно, что ученые общества и экспедиции непременно входят в состав их действий… Какая страшная была прошлого года рекогносцировка немцев-ученых! Кто мерит поверхность Каспийского, кто Эльбрус, кто Арарат, кто Черного моря, кто магнитную стрелку наблюдает… Между тем в одной из сих экспедиций я узнал славнейшего известного шпиона Метерника Beroni, который говорит на 20 языках и был под другим именем. Все записывается, везде делаются опасные наблюдения и готовятся у нас же орудия и запасы против нас… В Тифлисе губернатор поляк… Вице-губернатор поляк, посылаются поляки как Пилчинский и проч. Поляков в Грузии бездна и самых опасных людей.
Засилие инородцев приводит Голицына в отчаяние: «Русскому в России негде голову преклонить». (Непонятно, правда, почему он так доверял англичанину Шервуду.)
Голицын остро чувствовал момент – Польское восстание, французская и бельгийская революции – и страстно пользуется ситуацией:
Теперь заметим единовременное действие секты и общую ее во всей Европе связь.
Готовились в России и представлены были решительные перемены (проекты комитета 6 декабря. – Я. Г.), которые, если бы не были отвергнуты премудростию Монарха, привели бы всё в волнение.
В Англии Веллингтон закидывался камнями, целые Графства в Кенте превращались в пепел, Ирландия бушевала.
В Франции Карл X препровождался за границу и также распространялись зажигательства, приписанные (клеветою либералов) князю Полиньяку.
Бельгия восстает и освобождается. Польша присылает через графа Орлова заверения в верности и восстала.
Эти эсхатологические настроения появились в «партии мистиков» не в 1830 году. Еще в 1823 году Магницкий заклинал министра народного просвещения князя Александра Николаевича Голицына:
Посвятив пять лет на неусыпное изучение сего предмета и на бесполезный вопль против неизбежной и близкой опасности, которою церковь Господня и правление отечественное угрожаются от открытого распространения в народном воспитании разрушительных иллюминатских начал, в последний раз еще решаюсь я, представляя неоспоримое сему доказательство, умолять ваше сиятельство всем, что есть святого, решительно поразить сие страшное чудовище, спокойно подрывающее у нас алтари и трон открытым проповедованием своих начал во всех университетах наших и во всех тех высших училищах, где установлены философия и политические кафедры; ибо доселе в одном Казанском университете данные ему инструкции во всей строгости исполняются и философия предподается в виде обличительном. Прошло уже то время, когда мы рассматривали изучения сии как вредные только теории вольнодумствующих профессоров. С тех пор бунтующие войска опрокинули уже несколько тронов, а ныне три государства разрушительные начала сии проповедуют, и одно из них, глава сего адского союза, противопоставленного врагом союзу священному, посреди своего парламента объявило торжественно, что, по мнению его, власть державная получает свое начало от народа. Если справедливо устрашил нас, в свое время, сей нечестивый догмат Марата в книге профессора Куницына, то неужели не страшен он в устах Каннинга, по слову которого могут двинуться многочисленные войска и на всех морях владычествующие флоты Англии на подкрепление сего правила? Итак, врагу Божию три года только нужно было, чтобы довести дело сие от кафедры Куницына до потрясений Неаполя, Мадрита, Турина, Лиссабона и до сей торжественной исповеди английского парламента: от одной строки профессора – до 200 тысяч штыков и ста линейных кораблей, до государств, обливаемых кровью![277]
Разумеется, министр народного просвещения, будучи человеком не без странностей, но вполне вменяемым, отнесся к этому страстному призыву равнодушно. Очевидно, у него не было уверенности, что труды профессора Куницына есть ежели не прямая причина, то хотя бы звено в цепи, ведущей к европейским мятежам. Где Куницын – где Неаполь!
Но обращения Магницкого 1823 года – прямой аналог и пролог решающего демарша князя Андрея Борисовича в январе 1831 года. После этого обращения были предприняты еще более резкие действия с участием других лиц – и князь Александр Николаевич Голицын лишился своего поста. Тогдашний успех, безусловно, вдохновлял князя Андрея Борисовича и самого Магницкого и теперь.
Если сравнить тон и стилистику писем князя Андрея Борисовича к Николаю, то обнаружим чрезвычайно много общего с воззванием Магницкого 1823 года.
Глубоко убежденный в сих истинах, горестных для сердца, преданного вере своих отцов, готов будучи запечатлеть их моею кровью… как верный сын церкви, как нерушимо присягнувший моему Государю подданный, как Русский, оберегающий для потомства своего доброе имя отечественной истории, как христианин, долженствующий предстать некогда на страшное судилище Божие, – я почел себя обязанным, устранив все соображения, все ухищрения приличий, сказать почтенному начальству моему истину, самоважнейшую по моему мнению. Я истребил за собою мост, по которому мог бы отойти некогда к другому образу мыслей…[278]
Фотий, Магницкий, Голицын-младший – священный союз.
За семь лет ситуация несколько изменилась. Если в 1823 году генеральный штаб иллюминатства находился в английском парламенте, а сам вселенский заговор персонифицировался в английском премьере Каннинге, то в 1831 году центры заговора, как мы помним, уже переместились в Гамбург и Париж… Наступил 1830 год – кончился назначенный Вейсгауптом пятидесятилетний срок! – и обнаружил совокупные действия иллюминатов по всему свету. Но главное, то, что происходит в России – проекты Сперанского, Кочубея, Александра Голицына, – важнейшая часть попытки «разрушения вселенной». Убежденный в этом, князь Андрей Борисович и заклинал императора принять немедленные меры.
Для чего же нам история? для чего знать события времени нашего, если не извлекать из них плоды опытности? Мало будет нам утешения рассуждать после беды от хитрости ли, глубокой клеветы начальника 3-го отделения собственной Его Величества канцелярии (фон Фока. – Я. Г.) или от невинности и неприкосновенности к оной начальника его (Бенкендорфа. – Я. Г.), что Россия погибнет, если (отчего Боже сохрани!) произошла здесь вспышка 7000 поляков в Петербурге, да еще сколько студентов и безбожников семинаристов, кроме праздношатающихся шалунов между 300 тыс. народа. Много ли надобно головорезов, чтобы ворваться во Дворец с Невы, подкрасться под стеною набережной и ужас наделать? Кто успеет их удержать? Дворцовая ли рота поодиночке или главный караул, на который они забегут с тыла и мигом обезоружат? В Тулоне 200 шалопаев всем флотом французским овладели в 1830 году. Стыдно будет нам, Русским, имея у себя в глазах пример вторжения в Бельведер студентов (мятеж в Варшаве. – Я. Г.), не предвидеть возможность повторения такого случая.
Все здесь характерно – и тяжкая травма 14 декабря, и постоянное ощущение российскими верхами взрывоопасной обстановки, брезгливое недоверие к собственному народу, и этот, впервые, быть может, с такой четкостью определенный состав «внутреннего врага», который сохранится на десятилетия, – поляки и студенты. И с какой проницательностью увидел князь Андрей Борисович будущего противника – разночинца.
Он не просто обличает и доносит, он пророчествует о конце света, имеющем вот-вот наступить.
Его Императорское Величество может удостовериться в истине всего здесь изложенного в один день через одну неделю, через месяц. Если же угодно будет Государю Императору еще выждать, то я не поручусь, чтобы через несколько месяцев сила обстоятельств не привела бы вас к тому же убеждению после пароксизма опасного и, может быть, не отчужденного от крови самой драгоценной и сопровождаемого всеми ужасами безначалия.
Я далек от мысли представить чудовища небывалые или думать пугать Государя, какую цель могу я в том иметь. Я не говорю – все пропало и нечего делать, напротив того – все спасено, познайте только гнездо, где кроется опасность!
Голицын – по причинам, от него не зависящим, – и оказался пророком. Через полгода начался «пароксизм опасный» – кровавый мятеж военных поселений, когда десятки тысяч вооруженных людей, доведенных до отчаяния и остервенения, бушевали в нескольких переходах от беззащитного Петербурга, ибо гвардия ушла усмирять Польшу. (Хотя «иллуминаты» к этим событиям не имели ни малейшего отношения.) Но и в январе накаленная обстановка в Европе и внутри страны воздействовала на Николая таким образом, что, несмотря на бесспорную для него нелепость индивидуальных обвинений, он с вниманием отнесся к более общим заявлениям Голицына. На полях против последней цитаты царь написал в некоторой растерянности: «Где доказательства и на чем буду основывать свои действия, если мне согласиться приступить к каким-либо мерам осторожности?»
Стало быть, он все-таки думал о некоторых мерах, основанных на доносе, но не хотел показаться смешным. Как мы увидим, и весь донос вовсе не был отметен им как вздорная фантазия, но привел к целому ряду действий…
Мы были бы несправедливы к князю Голицыну и вообще глубоко не правы, если бы сочли его просто истерическим фантазером или корыстным лжецом. Сквозь мутную призму своей бредовой идеи он искренне пытался рассмотреть действительность. И увидел немало важного.
Он видел прежде всего тяжелейшую кризисность ситуации: «Голод, мор, безденежье, упадок в продуктах, карантины, все теперь стекло вместе. Каждая минута драгоценна, чтобы признать настоящий источник бедственного положения России…»
Более того, как уже говорилось, он разглядел один из главных источников. Но не узнал его… Ярко и устрашающе представив грядущую картину внутренних катаклизмов, князь Андрей Борисович завершил свой трактат «Заключением», которым стремительно расширил пространство ужасного заговора. Он писал:
Обнаружив все действие иллуминатов в России, мне еще осталось коснуться слегка одной струны, которую может совершенно настроить Магницкий, а именно выказать кем, и как, и какими лицами велось и поддерживалось иллуминатство в России. Я сказал, что поручено было трем разным Пропагандам действовать на нее и каждой разделены предметы. Гамбургская имеет здесь своего агента денежного Штиглица, у которого лежат большие суммы, секте принадлежащие. К нему адресуются все адепты, братья вояжиры, какие бы ни были штукари, и ему поручено направлять их действие и влияние. Власть сего человека на двух министерствах чрезвычайно опасна по тесной его связи и сношениями с главами оных. Он ежедневно у графа Нессельрода и у графа Канкрина, который решительно без него ничего не принимает без его совета, и наша финансовая система совершенно ему передана связанной и на полный произвол Гамбургской пропаганды. К оной принадлежит как весьма деятельное лицо граф Блом, который Россию знает отменно, и все связи и все отношения в большом Петербургском кругу. Наполеон держал нить в Париже, но все через Гамбург и Готу. Сие было сказано герцогом Отрантским в Дрездене в минуту откровения моему родственнику князю Ивану Голицыну, родному брату того, который был в Гааге[279]. От него я это узнал в 1823 году и донес покойному Государю, что усмотрите в моем письме. Магницкий мог то же самое подтвердить, никто лучше и вернее его не знает всех подробностей и всех удивительных потаенных ходов иллуминатства в России, свойства всех каменных материалов, употребленных на фундаменты всего здания нашего правления. Исследование сие не только важно как политический документ, но даже как историческая нравоучительная быль о Сердце и о лукавстве Человека.
Он объяснит вполне все то, что у меня может казаться неясным, и его труд уполновесит представляющиеся ныне в моей Записке посторонними предметами рассуждения.
Здесь, как видим, князь Андрей Борисович решительно выходит на международную арену и прямо указывает на связь двух ключевых министров – иностранных дел и финансов – с иностранными подрывными центрами. Но все это требовало конкретных доказательств, и Николай готов был их рассмотреть. Мало было заявить, что придворный банкир Людвиг Иванович Штиглиц, которого Николай «за оказанные правительству услуги и усердие к распространению торговли» вскоре после вступления на престол – в 1826 году – возвел в баронское достоинство, на самом деле агент Гамбургского иллюминатского центра. Надо было это доказать, и только тогда Нессельроде и Канкрин попадали под реальное подозрение.
Доказательств не было. Как не было доказательств, что датский посол Отто Блом, представлявший своего короля в Петербурге с 1804 по 1841 год, по совместительству представляет и Вейсгаупта. Однако, как и во многих других случаях, князь Андрей Борисович строил свои обвинения не на пустом месте.
6 июня 1828 года Булгарин сообщал в III отделение во время Русско-турецкой войны: «…Русские, даже приверженные к нынешнему порядку вещей, боятся иностранного влияния на образ мыслей Государя и думают, что как императора Александра умели обмануть за границею иностранные дипломаты, так и нынче они принимаются за то же самое, преследуя Государя даже в самом лагере. Датского посланника почитают эмиссаром Меттерниха»[280].
Шла совершенно реальная международная политическая игра – с интригами, скрытыми альянсами, коварством и обманом. Но игроков было много, каждая группировка преследовала собственные интересы, а отнюдь не ориентировалась на некий один – иллюминатский – штаб.
Однако пусть искаженная, но очевидная связь инвектив князя Андрея Борисовича с действительностью придавала его сочинению видимость правдоподобия и мешала Николаю просто от него отмахнуться.
Голицын писал:
Из превосходной книги графа Жомини мы видим, что распространение революции было одним из первейших способов, употребленных французскими генералами, и они перестали употреблять сие опасное орудие, когда укрепилось самодержавие Наполеона. Он заколотил все якобинские клубы, придавил республиканцев, которые, однако же, после его самого доехали.
При взятии Парижа в 1814 году началась новая эпоха блистательной славы для России, которая взяла первенство над всеми по всеобщей доверенности Европы к лицу Императора Александра I. Мы были свидетелями сего восторга и в Париже, и в Лондоне. Светозарная слава России сделала ее неприступною открытым мрачным ковам. Ненавистникам надо было втайне приступить.
Князь Меттерних после свадьбы Наполеона был с 1810 года в Париже фамильным послом. Свойственное ему проискательство, связи, знакомства с разными лицами посвятили его в тайну всего устроенного иллуминатами систематического действия против России.
Как мудрый и тонкий государственный человек, он в 1814 году не оплошал и тайно овладел в Париже оружием, оставшимся без хозяина, Лудовику 18-му бесполезным и несвойственным с его христианскими нравами. Зная уже все концы, он присвоил себе весь узел системы Пропаганды Наполеона и продолжал тем же ходом, тем же порядком действия против России. – Ему здесь представлялась большая выгода в том, что, если бы все раскрылось Александру Павловичу, он оставался в стороне и мог приписывать все продолжение действия обрушившейся Наполеоновой системе, которую он на всех конгрессах выставлял опасною перед покойным Государем, дабы более склепить добровольные оковы, накинутые на Россию Священным Союзом, а чтобы еще вернее вкрасться в доверие Императора, он предсказывал действия, им приготовленные, и успевал в своей цели! В числе оных я почитаю Семеновского полка историю, о чем подробно в моих письмах изъяснено.
Из этих откровений можно сделать вывод, что, во-первых, Наполеон тоже был иллюминат и решал задачи, поставленные Вейсгауптом, во-вторых, что после падения Наполеона главным исполнителем дьявольской воли баварского профессора стал Меттерних, который, очевидно, делил эту функцию с британским премьером Каннингом, в-третьих, главной целью всех этих злодеев была именно Россия, оплот истинного христианства и монархизма. Тогда понятно, почему все, что случалось в стране дурного, инициировалось иллюминатами самого разного обличья – от деятелей комитета 6 декабря до банкира Штиглица и датского посла Блома.
Очень важно упоминание – не первое! – о разоблачительных письмах, которые в свое время Голицын писал Александру – в частности, о Семеновской истории. Было бы крайне интересно узнать, каким же образом Меттерних спровоцировал неповиновение семеновцев и почему князя Андрея Борисовича не устраивала существовавшая версия происшедшего, подтвержденная десятками незаинтересованных свидетелей.
Эти письма, до поры до времени оказывавшие влияние на действия Александра – как, по утверждению Голицына, было с разгромом Петербургского университета, в конце концов стали производить на императора тягостное впечатление своей иллюминатоманией и стали причиной его разрыва с князем Андреем Борисовичем. Если Бенкендорф и в самом деле, выполняя волю царя, сжег эти письма – мы лишились любопытнейшего комплекса документов…
Оригинален в «Заключении» и взгляд Голицына на роль Священного союза:
Священный Союз, коего первоначально цель была антииллуминатство, заключен был на иллуминатском поле и вместо того, чтобы охранять моральную сердцевину государств, сделался политическим чудовищем и покровом властолюбия Метерниха.
Он очаровал сердце Государя и в лице Его околдовал всю Россию. Сколько разных честных слов, обещаний было дано на конгрессах, сколько исторгнутых согласий на предметы совершенно вредные для нас, сколько домогательств и происков со стороны Австрии. Метерних успел уверить Государя, что нет уже политики русского кабинета, но одна Европейская политика все отношения в себе заключила, а между тем всем пользовались во вред нашему отечеству. Таким образом, Священный Союз обращен был на гибель России, когда миллион русских солдат содерживались для охранения ненарушимости сего Союза от призраков Метерниха, который рассчитывал по-австрийски на 10 лет разорение России через содержание столь огромной армии.
Надо только поражаться здравости наблюдений князя Андрея Борисовича, усмотревшего корень экономических несчастий страны в непосильном военном бюджете (вспомним де Местра и Мордвинова!), его проницательности в отношении своекорыстной политики Венского двора и совершенному затмению, когда речь заходит об истоках происходящего.
Я несколько раз атаковал сей Союз. Но Его Величество до такой степени в него положил всю свою славу, что я заметил… что Государь хотел приноровить к славе России ход отвержения от житейских попечений, свойственный монаху в келии своей, и вот тайна нашего политического времени – смещение с высокой степени, на которую Бог поставил Россию. Мы поступили в превратное против самих себя отношение и, следовательно, очутились в таком же превратном отношении со всеми державами.
Если Голицын и в самом деле столь решительно выступал против провальной внешней политики Александра и его любимого детища – Священного союза, – то это делает честь политическому чутью князя Андрея Борисовича и совершенно объясняет изменившееся к нему отношение царя, исполнителем воли которого стал Бенкендорф. Отсюда и резкий взаимный антагонизм между бывшими товарищами по Ордену русских рыцарей.
Иллуминатство в России, сделавшись выморочным, политическим старанием князя Метерниха продолжение Пропаганды дает ключ участию Австрии во всех интригах и происках в России.
Лебцельтерн (австрийский посол в Петербурге. – Я. Г.) перенял все дело от последнего уполномоченного графа Блома, отлично ему помогали Богульянский и Фон-Фок, и разные другие лица. Особенно первый бывал всякий день у Австрийского Посланника, и множество вещей делалось здесь под непосредственным влиянием Метерниха. Одни шпионы служили Лебцельтерну и Иностранной комиссии; а что всего доходнее было – это наглость князя Метерниха, который брал ежегодно деньги от Государя на содержание своей пропаганды. Немец и жид в денежных расчетах никогда не потеряют голову. Лебцельтерн получил здесь до 80 000 червонных, которые поступали в экстраординарные его суммы на содержание Наполеоновской пропаганды, которая поддерживалась австро-русскими деньгами и передана Лебцельтерну уполномоченным графом Бломом.
По отдаленности моей в течение пяти лет от сего круга я много потерял из виду, но мне недолго будет опять приноровиться и отыскать прежние следы.
С другой стороны, англичане не дремлют и имели в лице г. Дизборо отличного и проворного фокусника, но впрочем уступающего нынешнему. Этот из всей Великобритании искуснейший и как либерал, довольно откровенно обнаруживает свои мнения, все смотрит, замечает и улыбается.
Я накинул сии строки, чтобы представить из некоторых исторических отношений в сродстве с Запискою об иллуминатах, в каком политическом и философическом состоянии Император Николай Павлович принял Россию. Кто может не признать, что решительно мудрости, высокому духу и нескрытности сердца Его Императорского Величества мы обязаны, что громада, столь уготовленная к разрушению и столь наклонная к падению, могла до днесь удержаться.
Наполеон придушил якобинцев.
Мочная десница Императора Николая скрутит в одно мгновение хитрую главу змеину и вырвет у нее смертоносное жало.
Замечательное выражение князя Андрея Борисовича – «хаосная глыба» – можно с полным основанием применить к его трактату. В конце концов, в иллюминаты попадают все – Наполеон, Меттерних, австрийский посол Лебцельтерн[281], почтенный законовед Богульянский, глава политической полиции фон Фок, – Бенкендорф под большим подозрением! Уже непонятной становится роль еще недавно главного кукловода – Вейсгаупта, ибо трудно поверить, чтобы Наполеон, а затем Меттерних выполняли его указания. Становится совершенно непонятно соотношение заговоров внешнего и внутреннего.
Князь Андрей Борисович и так-то находился последние годы в состоянии болезненного напряжения, а последние недели тем более не способствовали его душевному равновесию.
Чувствуя, очевидно, недоверие императора и ужасаясь возможному провалу своей атаки, понимая, чего это может ему стоить, страдая от сознания, что Россия гибнет, а ему не дают спасти ее, убрав с политической сцены давних заговорщиков, Голицын пытается выстроить универсальную систему защиты и нападения.
А защищаться было от чего – разъяренный всем происходящим Бенкендорф готов был пустить в ход против своего давнего сотоварища по Ордену русских рыцарей все, что было ему известно о князе. А знал он, разумеется, достаточно много. И прежде всего – репутацию князя.
В основном тексте доноса, жалуясь на несправедливость по отношению к его сподвижникам Руничу и Магницкому, князь Андрей Борисович писал:
…С 1821 года надели на меня колпак сумасшедшего, я износил его на берегах Ефрата (то есть опроверг клевету заслугами в турецкой войне. – Я. Г.), но здесь мне возобновили колпак. Генерал Бенкендорф заявил мне, что я несомненно безумен и что мое место в больничной палате, и приказал мне именем императора ни во что не вмешиваться. Я ему молча поклонился.
Но этим разговор не кончился.
14 января, в тот же день, когда подан был донос на высочайшее имя, Голицын адресовался к графу Чернышеву, главному посреднику и доброжелателю, с письмом, содержание коего тоже было предназначено для императора. Но это не наступательный, а оправдательный документ.
Милостивый государь граф Александр Иванович.
Так как в столь важном отношении, в коем я ныне поступил, ни малейшее недоумение насчет моих правил не должно иметь место, то я нахожу не излишним пояснить Вашему сиятельству два обстоятельства, за которые я получил весьма чувствительные выговоры от генерала Бенкендорфа.
Он меня назвал другом Вангалена, с торжеством необыкновенным повторяя сие название, намекая мне, что я разделяю его правила.
Вот в чем состояла сия дружба.
Вангален приезжал в 1821 году (на самом деле в 1819-м. – Я. Г.) в С.-Петербург. Сын барона Ралля (барон Ралль – придворный банкир, в доме которого собирались знатоки и ценители искусств, сын барона был талантливый музыкант. – Я. Г.) меня пригласил к себе и там его представил мне, прося убедительно помочь ему войти в Русскую службу. Он успел сказками своими о инквизиции выиграть приветствие многих особ, между коими г. Бетанкур (главноуправляющий путей сообщения. – Я. Г.) мне его очень расхваливал, знав его отца в Гишпании. Я действительно просил 3 раза покойного Государя об определении его на службу в Грузию, и он после 4-х месяцев с большим трудом был определен в Нижегородский драгунский полк по поручительству генерала Бетанкура. Я Вангалена обмундировал, посадил в бричку и отправил, в том сознаюсь и весьма сожалею, что он изволил сделать из меня романтическое лицо в сочинении своем.
Как бы ни оправдывался князь Андрей Борисович, знакомство выглядело весьма «компрометантно».
Дон Хуан Ван Гален, граф Перкампос, молодой испанский офицер (впоследствии – генерал), участвовал в заговоре против короля Фердинанда II, в самом деле прошел тюрьму инквизиции, бежал и оказался в России. О его тираноборческих и конституционных настроениях Голицын не знать не мог – Ван Гален их не скрывал. Для того чтобы так настойчиво ходатайствовать за него перед Александром, пользуясь своим положением флигель-адъютанта, надо было иметь серьезные причины. Александр не любил приставаний, и князь Андрей Борисович рисковал расположением императора, то есть – карьерой. Тут мало было просьб младшего Ралля. Очевидно, испанский вольнодумец очень понравился Голицыну. Но, как мы увидим, дело было не только в этом.
Во-первых, любопытно и показательно, что Голицын знаком с записками Ван Галена о его пребывании в России, которые совсем недавно вышли в Европе. Скорее всего, судьба испанского инсургента продолжала живо интересовать князя Андрея Борисовича, а возможно, они поддерживали связь между собой.
Во-вторых, Голицын рассказывает историю отношений с Ван Галеном чрезвычайно близко к тексту записок испанца, но с некоторыми существенными умолчаниями.
Ван Гален повествует о тяжелом и двусмысленном положении, в котором он оказался, приехав в Петербург. Привезенные им рекомендательные письма – в том числе к начальнику императорского штаба князю Петру Михайловичу Волконскому – не оказали ни малейшего действия. Репутация мятежника пугала официальных лиц. Потеряв надежду вступить в русскую военную службу – для чего, собственно, он и ехал в Россию, – Ван Гален решил отправиться в Швецию и попытать счастья там. Но в этот момент судьба свела его с князем Андреем Борисовичем, и все изменилось…
Ван Гален (автор записок говорит о себе в третьем лице. – Я. Г.) обратился к барону Раллю, у которого были торговые связи в Швеции. Он хотел как можно скорее покинуть город, с которым связаны были его надежды, и просил, чтобы барон Ралль помог ему отправиться в Стокгольм, хотя он сам не знал, что он будет там делать. Барон Ралль готов был помочь ему, но, однако, один из его сыновей, который по возрасту был ближе к Ван Галену, узнал о его сложном положении и заставил выбросить из головы этот авантюрный план и остаться в Петербурге. Он был связан с людьми, близкими ко двору, и как-то за обедом познакомил его с князем Андреем Голицыным, адъютантом императора. Этот юноша, наделенный живым воображением и прекрасным сердцем, потребовал, чтобы Ван Гален отложил свой проект, заверяя его, что пока нет причин отчаиваться, и обещая поговорить с императором.
После обеда Андрей Голицын привел Ван Галена к себе домой, представил его своей семье, одной из старинных семей империи, и решил познакомить его со всеми, кто, по его мнению, мог принять в нем участие. Вскоре Ван Гален был знаком со многими людьми, которые хотя и не имели влияния при дворе, но могли благоприятно повлиять на общее мнение. Через несколько недель пребывания в Санкт-Петербурге круг дружеских связей Ван Галена вырос, каждый день он узнавал новых людей, которые могли служить образцами принципиальности, щедрости, твердости характера[282].
Записки Ван Галена существенно корректируют позднейшие характеристики князя Андрея Борисовича. Очевидно, он мог производить на людей непредубежденных весьма благоприятное впечатление. Из Записок ясно, что князь Андрей Борисович обладал широчайшими связями в петербургском обществе и уже в 1819 году был полон готовности вмешиваться в чужие судьбы. Недаром Ван Гален называет двадцатидевятилетнего полковника (оба они родились в 1790 году) «юношей, наделенным живым воображением и прекрасным сердцем». Бурные порывы князя воспринимались им как пылкость молодости.
Как уже говорилось, показания Голицына относительно Ван Галена в январе 1831 года иногда почти дословно совпадают с текстом записок. Так, подтверждается одна из причин расположения генерала Бетанкура, главноуправляющего путей сообщения России, бывшего испанского подданного, к эмигранту с сомнительной политической репутацией – знакомство с отцом Ван Галена. Но некоторые важные обстоятельства Голицыным или опущены, или искажены.
Так, из письма Голицына Чернышеву можно понять, что князь Андрей Борисович расстался с Ван Галеном в Петербурге. А Ван Гален пишет – и вряд ли ошибается, – что их трогательное прощание произошло в Москве: «Андрей Голицын проводил его (Ван Галена. – Я. Г.) до околицы Москвы, обнял его, может быть, в последний раз…» Голицын, стало быть, провожал своего испанского друга целых шестьсот верст… Провожал он его на Кавказ, куда в конце концов – 16 мая 1819 года – определен был служить Ван Гален. Он был принят в русскую службу майором и направлен в знаменитый Нижегородский драгунский полк, принимавший активное участие в войне с горцами.
Поручителем эмигранта выступил генерал Бетанкур, но можно с уверенностью утверждать, что настойчивые обращения к Александру его флигель-адъютанта сыграли немалую роль. Тем более что в это время князь Андрей Борисович явно занимал особое положение при императоре.
Прежде всего он умалчивает об одной из причин – быть может, главной! – по которой флигель-адъютант, рискуя раздражить императора, неоднократно ходатайствовал за своего нового друга. Во время следствия по делу 14 декабря, когда проверялась и возможная причастность к подготовке мятежа членов запрещенных масонских лож, чиновник Министерства иностранных дел Рейнеке, занимавший в 1819 году пост секретаря Великой ложи Астреи, сообщил на допросе, что «испанский полковник фон-Гален (Ван Гален был подполковником. – Я. Г.), будучи в Петербурге, предлагал ему установить связь с испанскими масонами, эмиссаром которых полковник являлся…».
Это чрезвычайно важное свидетельство. В 1826 году Ван Галена давно уже не было в России, и сочинять этот эпизод Рейнеке не имело никакого смысла. Ясно, что Ван Гален пытался войти в отношения с русскими масонами, рассчитывая на масонскую солидарность. Что ему явно и удалось в случае с князем Андреем Борисовичем, в то время ревностным масоном.
Ван Гален умолчал об этом обстоятельстве в своих записках, храня масонскую тайну, а князь Андрей Борисович понимал, что подобная мотивация его действий только подкрепит позицию Бенкендорфа, и свел все к дружеской услуге.
Из записок Ван Галена явствует, что помогал ему отнюдь не один князь Голицын, а достаточно большое число лиц, имена которых он – за редким исключением – не называет. Оно и понятно. Средства на экипировку и путевые издержки свежему майору Нижегородского драгунского полка собирали петербургские масоны, а главным инициатором этой акции выступил – и это чрезвычайно существенно! – генерал Михаил Орлов[283]. Очевидно, авторитет князя Андрея Борисовича был все же недостаточно высок в этой среде, и он обратился за помощью к своему сотоварищу по Ордену русских рыцарей. А Орлову, надо полагать, импонировали именно мятежное прошлое и либеральные взгляды испанского офицера:
Ван Гален немедленно занялся приготовлением к отправке; Голицын сопровождал его в салоны мод. Через несколько дней, когда Ван Гален собирался выйти, как обычно, в гражданском платье, к нему вошли слуги, которые несли несколько узлов. В них была полная военная форма, от каски до шпор. Его друзья хотели, чтобы он сохранил память о них на Кавказе, и каждый из них внес свой вклад в его обмундирование, сделав ему дружеский сюрприз[284].
Понятно, что это была акция членов петербургских масонских лож, которых растроганный испанец охарактеризовал как «людей, которые могли служить образцами принципиальности, щедрости, твердости характера».
Рассказывая о своем пребывании на маневрах под Красным Селом, Ван Гален, в частности, упоминает «обед, устроенный друзьями Ван Галена в палатке генерала Орлова». Неясно, идет ли речь о Михаиле Федоровиче, приехавшем в это время в Петербург из Киева, где он служил, или же о его брате – Алексее Федоровиче, следователе 1831 года, а тогда командире лейб-гвардии Конного полка. В любом случае Ван Гален оказался вхож в офицерские и масонские верхи, и ввел его туда именно князь Андрей Борисович.
Гален воевал на Кавказе – вместе с Якубовичем он отличился в известном походе под командованием генерала князя Мадатова против Казикумухского хана, – когда началась революция в Испании. Немедленно оставив русскую службу, он вернулся на родину – сражаться за конституцию.
Все бы это ничего – дело давнее. Но эмигрировавший после поражения испанской революции Ван Гален в 1830 году – уже генералом – возглавил армию революционной Бельгии и разгромил голландцев в Брюсселе, лишив власти над Бельгией голландского короля, родственника Николая. В декабре 1830 года, когда случился скандал в Зимнем дворце, Ван Гален был для Николая и Бенкендорфа ненавистным полководцем ненавистных бельгийских мятежников. И понятно, что Бенкендорф «с торжеством необыкновенным» вменил Голицыну старую дружбу со столь одиозным лицом. Тем более что Ван Галеном сомнительные знакомства князя не исчерпывались. Другая его связь относилась ко времени совсем недавнему.
Что касается до иностранца Монтерон, – оправдывался князь, – за которого я также получил упрек, я в первый раз в ноябре месяце его видел у Корсаковой. Французский уполномоченный мне его представил как школьного товарища, он одарен мимическим удивительным талантом и передразнивает англичан, которых я не люблю. Я шуткою завез его к князю Гагарину за англичанина. Он был один раз у меня и не застал дома, после того я навестил сербских депутатов, а Монтерон жил в одном коридоре с ними через дверь, я зашел к нему, и мы разговаривали об Азии, Персии и Индии.
Между тем я узнаю, что он в подозрении у секретной полиции и все его бумаги схвачены, из них Его Императорскому Величеству должно открыть, по-моему, довольно важное обстоятельство, а именно Описание очевидцем католическим капуцином все происшествия, убиения Грибоедова и 60 человек русских вместе с ним в Тегеране, и высказано все участие в сем преступлении шаха и влияние англичан. – Не знаю, представила ли секретная полиция таковое сведение на воззрение Его Императорского Величества. По моему соображению, кажется, нет? Но я могу ошибиться.
И это знакомство Голицына оказалось прекрасно известно Бенкендорфу.
Но выволочка, которую устроил шеф жандармов генералу князю Голицыну, состоялась еще до того, как Голицын подал не только донос, но и первое свое письмо царю. Почему же так разгневался Бенкендорф и что означают слова «приказал мне именем императора ни во что не вмешиваться»? Во что же вмешивался состоящий по кавалерии генерал? Голицын, во всяком случае отчасти, отвечает на этот вопрос в том же письме Чернышеву:
Я действую, как мои друзья иллуминаты, стараюсь везде что-нибудь собрать в запас мой для славы Государя моего и России, авось когда-нибудь пригодится. Вспоминаю письмо, которое я писал к Государю в 1827-м году в Стрельне в день уланского учения и показывал Вашему сиятельству и генералу Бенкендорфу. Оно не было подано Его Величеству, но довольно замечательно.
Когда на досуге позволено мне будет составить записку о Азии, то Государь удивится, узнав, какие он имеет там способы и какой перевес дознание настоящих отношений России к разным азиатским народам может дать нам в Европейской политике. Я очень подробно исследовал Азию, состою давно в переписке с президентом острова Гаити, с первым министром Магмет Али Паши Египетского Боласом, познакомился в Тифлисе с конными владетелями Кандагарского и Белужестанского царства, с старшинами Трухменскими, имею сношения в Лагере и Северной Индии, куда я переписывался через поклонников огня, живущих в Баке индейцев, был в сношениях и с почтенным митрополитом Черногорским Петровичем, старцем всегда верным и преданным России, который в октябре месяце скончался, кажется, жертва Австрийской политики. Я не скрываю сего, потому что цель моя есть слава моего Государя. Способы физические и моральные России неисчисляемы, мы все можем с Императором Николаем I, и пока Европа по частям будет разваливаться, Россия воспарит с необыкновенной быстротой.
Как видим, князь Андрей Борисович был чрезвычайно активен и во внешнеполитической сфере. Вот эта его активность, этот фейерверк идей, часто самых фантастических, и возмущал, помимо прочего, Бенкендорфа. Голицын занимался, с точки зрения шефа жандармов, совершенно не своим делом…