Идейная основа эскапады князя Андрея Борисовича, конечно же, подготовлена была фантазиями мракобесов прошлого царствования. В записке Фотия и в письме князя Андрея Борисовича своему родственнику совпадают многие имена «соучастников»-иллюминатов. Но цели у этих документов – разные. В чем мы скоро и убедимся. Задачи князя Андрея Борисовича в 1831 году были куда актуальнее тех, что пытался решать Магницкий, живший прошлым. Опираясь на материалы Магницкого, Фотия, Шервуда, князь Андрей Борисович шел своим путем. Его волновало вовсе не прошлое, а самое что ни на есть настоящее. И главной виной Голицына-старшего в глазах Голицына-младшего были все же не его религиозные шатания, а политические преступления, его деятельность после рокового ноября 1825 года.
После смерти покойного Государя Вы соединили еще более и согласили между собой весь нынешний состав Верховного Правления: зная Сперанского совершенно, Вы его вывели в писатели манифестов, Вы его усадили еще прочнее на креслах законодательства; Вы поднесли на подносе столь чудесно расстроенную Россию с полным ее просвещением, церковь с эклектическою философиею, все древние постановления искажены, иллуминатство, блестящее своим мишурным блеском повсюду, а для вернейшего удостоверения, что столь чудесный состав только укрепится в царствование Государя, Вы везде подвели и расставили всех людей адептов; еще более Ваша дальновидность простиралась и до Наследника престола, Ангел настоящий Великий князь Александр Николаевич Вашим старанием обучается у Павского![260] какая благодать на чертах сего пастыря церкви? какая же жестокость должна быть в сердце Вашего сиятельства ввести такого Великого Государя в такое наследие, какое досталось по завещанию, писанному Вашею рукою, следовательно, Вам известному и подвести Его к Престолу с таким окружением! Рассмотрим беспристрастно – кто вернее были подданные – Рылеев и Бестужев или Вы? Страшно мне помыслить, все мое тело содрогается от ужаса, когда я помыслю о той ответственности, которая на Вас лежит! Чем Вы можете отмолить столь тяжкие преступления?!!
Как видим, Сперанский и другие адепты Вейсгаупта – не более чем креатуры князя Александра Николаевича. Это он выдвинул Сперанского при новом императоре. Более того, ему ставится в вину, что он был убежденным сторонником немедленного воцарения Николая после смерти Александра.
Князь Александр Николаевич, будучи личным другом и доверенным лицом императора Александра, действительно обладал полным знанием относительно завещания, касающегося наследования престола. Он же хранил один из трех экземпляров завещания и с того самого момента, как в столицу пришла весть о смерти Александра, настаивал на выполнении воли покойного.
Князь Андрей Борисович толкует это верноподданное поведение по-своему – Голицын-старший сознательно навязал Николаю ужасающее наследие, разъеденную язвой иллюминатства страну, клонящуюся к полному разрушению и революции. С подобной позиции Рылеев и Бестужев, пытавшиеся не допустить Николая к трону, выглядят доброжелателями молодого царя, а князь Александр Николаевич – коварным погубителем.
При всей сумбурности и горячечности мыслительного процесса Фотия и князя Андрея Борисовича оба они были сильны неодолимым устремлением к намеченной цели.
Фотий, как мы видели, страстно разыгрывая ветхозаветного пророка, предсказывающего неслыханные беды и обличающего нечестие, эти беды накликающее, тем не менее в своих посланиях императору упорно и последовательно выстраивал зловещую картину торжества тайных обществ, где под разными масками скрывались те же иллюминаты.
Князь Андрей Борисович, прекрасно знавший Фотиевы филиппики, выстраивал свой донос схожим образом.
Столь же целеустремлен был он и в попытке скомпрометировать Голицына-старшего, пересылая ему письмо через императора и не сомневаясь, что император письмо прочитает.
Он умело чередует реальные эпизоды, с которыми и у Николая были связаны малоприятные воспоминания, с яростными обличениями душевных свойств жертвы.
Дух лести и обмана и лукавства занял весь состав Вашего внутреннего и внешнего человека, до того, князь, что даже тягостно бывает с Вами беседовать; сколько раз сердце мое сжималось, как в тисках. Я спрашивал у сестры – не чувствуешь ли ты чего-нибудь? Она призналась мне, – чувствую, но это, должно быть, искушение вражие. Добрая душа! Не выходя из внутренних покоев Их Императорских Величеств, я прошу Государя Императора приказать камер-юнафер Барк объявить поистине, какое впечатление Вы на нее делаете? Она сознавалась мне, что когда Вы говорите с ней, то ей до того делается тягостно и дурно, что не знает, куда уйти, и так, что одни слезы и молитва могут облегчить ее. Вот в каком Вы жалостном положении.
То, что следовало далее, предназначалось не для князя Александра Николаевича, но для императора.
Теперь коснемся слегка до прошедшего времени! Вы беспрестанно все говорите о спасении, о Христе. Стены Вашего кабинета обвешаны разными чудесными картинами; но как Вы сами мне признались, что, когда покойный Государь назначил Вас в министры духовных дел, Вы ничего не знали и ничему не верили! Безусловная Ваша покорность заменила у Вас знание. Вы отданы были на руководство Кошелеву – слепой повел слепца. Дивно ли, что оба очутились в яме.
Это еще одно обвинение покойному императору, отдавшему неопытного министра духовных дел слепому еретику, который был, как мы помним, и предметом неукротимой ненависти Фотия.
Князь Андрей Борисович всячески подчеркивает былую близость с Голицыным-старшим – в глазах Николая это должно было придать его обвинениям прочную достоверность.
Вам известно, что я не рекрут на духовном поприще; всего насмотрелся в десять лет (имеется в виду «мистическое десятилетие» – с момента окончания Наполеоновских войн до смерти Александра. – Я. Г.); Вашу мистику я знаю вдоль и поперек и лучше Вас. Я перешел все мытарства разных заблуждений человеческого разума. Можно даже оттенок тому видать в письмах моих к покойному Государю, в которых находится при некоторых истинах весьма много примеси. Письма сии целы и хранятся у г. Бенкендорфа в канцелярии, хотя Вы мне в Царском Селе изволили сказать, что Государь приказал их сжечь; но я тому не поверил.
Посланника небес, свидетельствующего о силе Бога дряхлостию своею и о Невидящем Оке слепотою своею телесною Кошелева, я никогда не удостаивался видеть вблизи, все ваши совещания были втайне; избранные Вы, любимец, Филарет, Лабзин, Ястребцов, Феслер и сколько других собирались каждый вечер у Родиона Александровича: если в ваших беседах проповедовалась истина, отчего сделать ее недоступною? Сколько я напрашивался к Вам и у самого Государя Вы меня всегда отталкивали: почему?
Разумеется, «партия мистиков», как и все тогдашние группировки, не была и не могла быть единой. Маститые мистики, углубленно ищущие смысл бытия, явно не хотели смешиваться с теми, кого они считали людьми неосновательными и ненадежными – князь Андрей Борисович и Магницкий не были допущены в «высший круг». По свойствам своей натуры князь Андрей Борисович наверняка и не удержался бы в кружке Кошелева, но то, что им пренебрегли, стало одной из причин, по которой он начал интригу против своего покровителя-министра и объединился с Фотием и Магницким.
Князю Андрею Борисовичу нельзя отказать в искренности – обида и горькое недоумение сквозят в его вопросе и через много лет: «Вы меня всегда отталкивали: почему?» Но он, естественно, не может признаться себе, а тем паче перед Николаем, что его просто считали недостойным. Он предлагает версию, равную его самолюбию и полезную для воздействия на царя. «Кошелев знал по физике действие светильника, вносимого в склеп, где находится множество разнородных гадей, они все разбегаются от луча света (истины)».
Сравнив себя со светильником, лучом истины, разгоняющим «гадей», князь Андрей Борисович искусно возвращается к главному своему сюжету. Его задача не просто ошеломить, сломать, скомпрометировать князя Александра Николаевича, но показать подоплеку его действий и оправдать столь жестокую характеристику весьма известных в обществе персон. Кем же на самом деле были таинственные гости Кошелева? – «20 лет, князь, Вы были в руках и на воспитании у самых лютейших иллуминатов и продолжаете еще состоять под их влиянием!» Это звучит тем более сильно, что «на воспитание» Кошелеву князя Александра Николаевича, как мы помним, отдал император Александр…
Они Вами играют как с куклой; откуда Вам и заимстовать свет истины простой? Что за общества, в которых Вы состояли? Мне стыдно следить за Вами в мерзкое скопище в Гороховой улице, где Вы собирались вместе с женщинами развратными, какова была Фуксова немка и проч., и Ваше заблуждение так далеко простиралось, что Вы полагали не противным Богу позволять телу все неистовства самого постыдного разврата, лишь бы только душа в оном не участвовала; а для сего Вы довольствовались втуплять глаза на распятие Спасителя, перед Вами поставленного, делая таким образом Христа покровителем ужасающих распутств!
Здесь князь Андрей Борисович беззастенчиво пользуется легкомысленной откровенностью своего прежнего покровителя, ибо доля истины в этом сомнительном эпизоде присутствует, и князь Александр Николаевич не смущался в том признаваться. Рассказывая тому же Ю. Бартеневу о своей службе в Синоде, князь Александр Николаевич не мог удержаться от некоторых фривольных отступлений:
Я хотя и ездил в Синод, но сердце мое не переменилось; страсти крепко обуревали мою душу, и я любил тогда поддаваться тем из их изысканных нелепостей, где занимаемое мною звание, звание по справедливости столь важное, могло служить наибольшим упреком моего тогдашнего поведения. Иногда, в чаду молодого разгулья, в тесном кругу тогдашних прелестниц, я внутренне любил смеяться своей странной случайности; мне очень тогда казалось забавно, что эти продажные Фрины никак не воображали, что у них на этот раз гостит обер-прокурор Святейшего Синода[261].
Обличая князя Александра Николаевича в распутстве, да еще столь изощренном и кощунственном, князь Андрей Борисович прекрасно знал, что делал. Император Николай Павлович хотя сам отнюдь не гнушался эротическими забавами, но, будучи ханжой государственного уровня, крайне неодобрительно относился к вольному поведению своих подданных. В то время, как разворачивался наш сюжет, столь известному человеку, как князь Петр Андреевич Вяземский, которого Булгарин обвинил в «развратном поведении» и в вовлечении в оное молодежи – что было совершенной чушью, – пришлось долго и упорно оправдываться, чтобы избежать серьезнейших неприятностей… А уж «изысканные нелепости» бывшего министра духовных дел могли тем более вызвать высочайшее неодобрение.
Далее князь Андрей Борисович естественным образом переходит от личных пороков обвиняемого к его не менее порочной деятельности.
Что у Вас за подлая Татаринова, которую Вы столько лет вскармливали и высиживали в Михайловском замке на казенный счет ко всеобщему соблазну столицы! Каким светом может она просветить? Посмотрите только на лица ее апостолов, на кого похож Василий Михайлович (директор департамента народного просвещения Попов. – Я. Г.); что за жизнь в лице генерал-адъютанта Головина? Она питонесса мерзкая, о которой говорится в Откровении Иоанна. С таковыми связями можете ли Вы быть доступным к благодати Божией – мало Вам Петербурга, надобно и в губерниях покровительствовать презренные скопища, в которых председательствуют подлые губернаторы, каковым я знаю Якова Федоровича Ганегау[262].
Дело сие совершенно раскрыто следствием (произведенным в Костроме) отличного жандармского подполковника Требуша и представить Его Величеству новейшим образом сих глупых обществ.
Столь ненавидимая Голицыным Екатерина Филипповна Татаринова, урожденная Буксгевден, была дочерью полковника, а затем статского чиновника, директора Тюменского банка. Ее мать, урожденную баронессу Мальтиц, рано овдовевшую, пригласили ко двору – нянчить маленькую дочь императора Александра великую княжну Марию. Девочка вскоре умерла, но госпожа Буксгевден, полюбившаяся августейшему семейству, осталась при дворе и получила квартиру в Михайловском замке.
Екатерина Филипповна после смерти отца воспитывалась в Обществе благородных девиц, которое позже стало Смольным институтом. Она блестяще закончила курс, овладев в совершенстве русским, французским и немецким языками, и, получив фрейлинское приданое в придачу к незаурядной красоте и обаянию, могла рассчитывать на неплохую брачную партию. Брат ее, полковник лейб-гвардии Измайловского полка, собирал у себя людей, впоследствии весьма заметных, – завсегдатаями его кружка были, в частности, молодые флигель-адъютанты Паскевич и Чернышев, будущие фельдмаршал и военный министр.
Однако Екатерина Филипповна, скромная и религиозная, вышла замуж за армейского полковника Татаринова. Вскоре началась Отечественная война. Полковник Татаринов был контужен в Бородинском сражении, но продолжал службу. Екатерина Филипповна последовала за ним в заграничный поход, взяв с собой маленького сына, стоически перенося все лишения.
Под Лейпцигом Татаринов получил пулю в грудь и едва выжил. Вынужденный оставить военную службу, он стал директором гимназии в Рязани, но отказался взять туда семью.
Екатерина Филипповна вернулась с сыном в Петербург и поселилась у матери в Михайловском замке. Но вскоре мальчик умер…
С этого времени Екатерина Филипповна, преодолев отчаяние благодаря сочувствию и советам знакомых мистиков, всецело посвятила себя благотворительной и проповеднической деятельности. Собиравшихся у нее в Михайловском замке (после отъезда ее матери в лифляндское имение ей, по ходатайству князя Александра Николаевича Голицына, оставили квартиру и назначили пенсию «из собственных сумм» императора) называли «русскими квакерами». Это немаловажное обстоятельство, если вспомнить отношение к учению квакеров императора Александра и его связи с этой сектой.
Александр, знавший Татаринову с ее детских лет, явно покровительствовал ее деятельности. Кошелеву он писал, что «сердце его пламенеет любовию к Спасителю», когда он читает в письмах Кошелева о собраниях у Татариновой. Есть свидетельства, что Александр смотрел на сообщество Татариновой как на одно из средств «истребить ереси – скопцов и масонов». То есть в своих обширных планах духовной реформы он отводил «русским квакерам» заметную роль.
Александр виделся с Татариновой, у них оказалось много общих пристрастий – Екатерина Филипповна упивалась чтением Священного Писания, не только читала и перечитывала его, но и толковала.
Князь Александр Николаевич оказывал сообществу активное покровительство.
В начале 1820-х годов положение кружка несколько изменилось. Михайловский замок отдан был Главному инженерному училищу, и Татариновой пришлось переехать на частную квартиру. А в 1822 году рескриптом от 1 августа на имя министра внутренних дел Кочубея Александр предписал «закрыть все тайные общества, под какими бы наименованиями они не существовали». Сообщество Татариновой формально тоже было распущено, но фактически продолжало жить своей жизнью. Более того, в 1825 году члены сообщества, обладавшие немалыми средствами, купили за Московской заставой три дачи и образовали нечто вроде колонии «духовных детей» Екатерины Филипповны. Среди них был, в частности, знаменитый художник Боровиковский, который специально для сообщества писал подобие икон – «священные картины».
Развязка наступила в 1837 году, когда в колонии по доносам был произведен обыск и учение Татариновой признано еретическим. Николай отнюдь не одобрял религиозное вольномыслие своего покойного брата, основой государственной идеологии была уже уваровская триада, в которой официальное православие занимало прочное место – время «русских квакеров» прошло.
Екатерина Филипповна и наиболее активные члены ее сообщества были разосланы по монастырям. Сама Татаринова провела в строгом монастырском заключении десять лет, отказываясь отречься от своего учения, и только после тяжелой болезни в 1847 году она наконец сдалась и письменно обязалась «оказывать всяческое повиновение Православной церкви»…
Простое учение Татариновой лежало в пределах мистицизма Александровской эпохи. Суть его сформулировал один из наиболее верных адептов пророчицы Мартын Степанович Пилецкий. «В последнее время, – писал он в 1819 году, – приметно всеобщее стремление к познанию Бога. Оно столь сильно, что души, жаждущие спасения, но не просвещенные внутренним учением Духа Святаго, хватаются за ложные средства, прилепляются к оным, утверждаются в заблуждении и делаются жертвою его. Все это происходит от того, что они не познали всем сердцем истины, а познавшие оную не могут подойти к ним и открыть им глаза, что Царствие Божие внутри нас обретается, т. е. в сердце, которое един токмо Дух Святый обновить и просветить может»[263].
Речь идет все о той же «внутренней церкви», которая должна если не заменить, то дополнить церковь внешнюю. Пилецкий ясно об этом говорит, оправдывая деятельность сообщества Екатерины Филипповны: «Кроме молитвенных храмов, в коих священно-обрядно совершается искупительная жертва явною властию установленным духовенством, еще с апостольских времен продолжались особые собрания христиан, в коих они беседовали и радовались о своем Господе Спасителе, исполняясь Духа Святаго посредством вдохновенных божественных песней и притом назидались, укреплялись и утешались пророческим словом, которое было прорекаемо для верующих в явлении Святаго Духа, через христиан, получивших дар пророчества»[264]. «Дар пророческий» получила сама Екатерина Филипповна.
Эти рассуждения, восходящие, конечно же, к средневековым ересям, ориентированным на раннее христианство «апостольских времен», содержались в сочинении Пилецкого, направленном против секты скопцов. Сочинение было одобрено лично императором, по его приказанию напечатано огромным для того времени тиражом – 11 тысяч экземпляров – и разослано по епархиям и армейским полкам.
Изображая искреннюю и добродетельную Екатерину Филипповну апокалипсическим чудовищем – «питонессой мерзкой», – князь Андрей Борисович исходил, скорее всего, не столько из идеологических принципов, сколько из логики групповой борьбы. Он метил в Голицына-старшего и, соответственно, в покойного императора…
Сообщество Татариновой было пестрым и весьма неоднородным – от высокопоставленных чиновников и гвардейских офицеров до петербургских мещан. Там было немало оригинальных и ярких фигур. Но, пожалуй, самой заметной и выразительной личностью явился специально выделенный в доносе генерал-лейтенант Евгений Александрович Головин, герой Наполеоновских войн, человек, сыгравший заметную роль в подавлении мятежа 14 декабря, командир гвардейской пехотной бригады, а впоследствии Отдельного Кавказского корпуса.
Биограф генерала повествует:
Отец Головина принадлежал к Смоленскому дворянству и вел род свой от потомка одного из Генуэзских выходцев, поселившихся в Крыму, который, прибыв ко двору Дмитрия Донского, назван князем Степаном; старший внук его сына Григория Ховры, боярин Иван Голова был родоначальником Головиных.
Воспитание свое Головин получил сперва в Московском университетском пансионе, а потом окончил его в Университете, из которого вышел в 1796 году… обучался российской словесности, математике, истории и географии, военным наукам… Кроме русского языка, на котором он говорил и писал с замечательными изящностию, точностию, сжатостию и силою выражения, он владел в совершенстве немецким и французским; по-французски писал он легко и свободно[265].
То есть мы имеем дело с европейски образованным русским аристократом. Тем характернее история его отношений с Екатериной Татариновой.
Генерал Головин оставил удивительную по откровенности исповедь, повествующую об этих отношениях[266].
Года за два до перевода меня в Гвардию (Головин командовал гренадерской дивизией в Туле и в 1821 году был назначен командиром прославленного лейб-гвардии Егерского полка. – Я. Г.) я получил преступную привязанность к домашней горничной девке. Слабость эта разрушила совершенно душевное мое спокойствие и, раздирая внутренность мою колючими упреками совести, лишила меня отрады в счастии семейственном… Преследуемый извне происками завистников моих и недоброжелателей, внутренне же терзаемый страстию постыдною, но которой не в силах был преодолеть, провел я остальное время Начальства моего Л. Гв. Егерским полком, пока не постигла меня в конце 1823 г. тяжкая болезнь. Она приготовлялась во мне не столько расстройством телесным, сколько страданиями душевными…
Так как отсюда начинается знакомство мое с К. Фил. Тат〈ариновой〉, то мне надобно хотя бы слегка упомянуть предварительно об этой особе, впоследствии имевшей столь сильное влияние на всю судьбу мою. Я знал ее еще в 1811 году, служа в одной бригаде и находясь в приязни с родным ее братом, полковником Ив. Фил. Буксгевденом, убитым в Бородинском сражении; муж ее Ив. Мих. Татаринов служил тогда у сего последнего в Астраханском Гренадерском полку, помнится мне майором. Но знакомство это потом совсем потерялось у меня из виду. По прибытии уже моем в С.-Петербург с Л. Гв. Егерским полком я услыхал об г-же Татариновой вновь; но толки на ее счет, до меня доходившие, были так странны и так смешны, что не поселили во мне никакого желания возобновить с нею знакомства.
Через некоторое время, когда болезнь его приняла угрожающий характер, а медики не в состоянии были ему помочь,
начал входить заочно в сношения с г-жою Татариновой через штаб-лекаря Косовича (своего лечащего врача и члена секты Татариновой. – Я. Г.)… Сношения эти начались весьма немногими словами, которые она через него мне пересылала и состоявшими в самых кратких выражениях или доброжелательства, или утешения, всегда от имени Божия и Христа Спасителя. Слова эти всякий раз производили во мне глубочайшее потрясение и вместе вливали какой-то целительный бальзам в растерзанное горестию сердце мое, заставляя забывать болезнь телесную, и по целым часам исторгали источники слез сладких и успокоительных… Таким образом приуготовлялась связь моя с г-жою Татариновой, в которую никакие расчеты и выгоды житейские не входили и которая каким-то таинственным действием начерталась в глубинах моего сердца.
Затем Головин начал посещать кружок Татариновой, уверился в ее пророческом даре, слушал хоровое пение сектантов, исполнявших сочинения одного из их собратьев, Федорова, человека совершенно необразованного и малограмотного. Но, как пишет Головин, «это не мешало однако песням его, в простых и часто низких выражениях, заключать в себе высокий духовный смысл».
Постепенно генерал полностью попал под мощное обаяние пророчицы.
Слово пророческое обращено было ко мне в первый раз в самой день Рождества Христова 1823 г., следственно ровно чрез месяц после первого моего свидания с г-жою Татариновой. Оно явилось от нее вдруг и продолжалось, сколько помнить могу, около часу. Мне сказано было тут столько утешительного, что я от умиления сердечного от начала до конца упивался слезами. Я слушал его (пророческое слово. – Я. Г.), как это бывало всегда, стоя на коленях и даже иногда падая ниц. Мне возвещалось тут помилование, отпущение грехов и жизнь вечная с такою властию, которая никакому сомнению не давала места. Образ выражения весьма похож был на тот, который находим мы в книгах пророческих Ветхого Завета, т. е. Я Господь Вседержитель, говорю или делаю то-то. Слог речи был совсем простонародный, а иногда высокий и красноречивый, но по большей части иносказательный и для разума непонятный; что, однако же, не мешало ему действовать с большою силою на сердечное неудобоизъяснимое чувство. С тех пор слушал я слово от г-жи Татариновой всякий раз, когда бывал у нее, и всегда с одинакою жаждою… С самого уже начала в слове обещано мне было исцеление, и это обещание подтвердилось какою-то сильною уверенностию в собственном моем сердце.
Академик живописи Боровиковский, один из адептов пророчицы, специально для Головина написал «божественную картину» – «Распятие», – и Татаринова благословила ею генерала.
Чрез несколько дней у меня открылось необыкновенное расположение к молитве, на которой я стоял сначала до часу, потом по два, по три и даже до пяти сряду перед вновь приобретенным мною образом Распятия. Это бывало обыкновенно ночью. Однажды, стоя таким образом на молитве на коленях, почувствовал я, что какая-то сила невольным образом заставила меня кланяться до земли. Это случилось, впрочем, только один раз, но с тех пор открылась во мне собственная воля класть земные поклоны, сначала стоя на коленях, что довольно легко, а потом стоя на ногах, как это принято нашею Церковью, во время великопостной службы. Последний род поклонов очень тяжел и, как известно, по правилам Церковным налагается в эпитимию как умерщвление плоти и очищение от грехов. Таких поклонов клал я, начав от нескольких десятков потом до сотен, наконец клал целые тысячи. Один раз случилось мне таким образом класть земные поклоны сряду пять часов, и я счетом положил их ровно пять тысяч, на что надобно было иметь силу, можно сказать, сверхъестественную.
При этом по рекомендации Татариновой, внушенной ей свыше, генерал почти не ел, подвергался частым кровопусканиям и принимал огромное количество слабительного… Все ждали его смерти от чахотки, так он истощал. Но силы его, напротив, прибывали, и он выздоровел. «Вместе с излечением телесных недугов исцелились и душевные мои недуги». Татаринова взяла к себе и «горничную девку», которая стала причиной всех несчастий Головина.
Г-жа Тататаринова, взявши эту девку к себе, как бы приняла на себя немощь мою, снимая ее с меня постепенно. Замечательно, что когда г-жа Тататаринова в простоте сердечной рассказывала мне ощущения свои к упомянутой девке, сколько то благопристойность дозволяла, то я узнавал в них собственные мои чувства и даже наружное мое вольное с нею обращение. Впоследствии девка отпущена на волю и теперь уже замужем.
Вхождение одного из гвардейских генералов в религиозную секту, естественно, вызвало толки в обществе. Но Головин объяснился с Александром, и император одобрил его…
В истории Головина многое напоминает взаимоотношения Александра с баронессой Крюденер, равно как и вспоминается признание князя Андрея Борисовича – «Крюднерша научила меня практической молитве». Сюжет Головин – Татаринова чрезвычайно характерен для нервной, взвинченной атмосферы «мистического десятилетия». Боевой генерал, человек, как уже говорилось, европейски образованный и долгие годы не склонный ни к какой религиозной экзальтации, увлеченно рассказывает в исповеди о чудесах, которые он наблюдал у Татариновой. Их тесная духовная связь продолжалась и по выздоровлении Головина. По совету Татариновой он отказался от ответственнейшего поста оренбургского генерал-губернатора, вызвав неудовольствие Николая, и был отправлен в длительный отпуск. Это чуть не сломало его карьеру, и вернуться к активной службе ему стоило немалого труда… Но к чести Головина – он остался верен Екатерине Филипповне всю жизнь…
Дальнейшая судьба Головина не имеет прямого отношения к нашему сюжету, но нам принципиально важна противоречивость сознания и поведения человека эпохи – убежденного адепта мистического учения, основанного на боговдохновенной проповеди любви и милосердия, и в то же время военачальника и администратора, в чьих руках были жизни других людей…
На своих подчиненных Головин, уже прошедший школу Татариновой, производил противоречивое впечатление. Его кавказский сослуживец генерал М. Я. Ольшевский утверждал, что Головин «по своим монашеским наклонностям скорее способен был управлять митрополией, чем корпусом».
В жизни Головина бывали моменты, когда он проявлял себя как подлинный духовный сын Екатерины Филипповны, демонстрируя самоотверженность и веру в божественное покровительство. Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, в которой отличился и князь Андрей Борисович, Головин некоторое время командовал войсками, оказавшимися отрезанными чумой в крепости Варна от остальной армии. Биограф Головина рассказывает:
Однажды ему прибегают сказать, что в крепости появилась чума, что двое солдат от нее уже умерли в госпитале, что из палаты, где они лежали, разбежались все больные, что из лазарета страх распространился по всему городу и никто не хочет вынести зачумленные тела… Головин немедленно надевает полную парадную форму и отправляется в лазарет, который находит окруженным солдатами. Своим важным, неторопливым шагом, молча, проходит он между их рядами; потом, подойдя к палатке, обращается к ним: „Ребята! Иду выносить ваших покойных товарищей! Неужто не найдется между вами – русскими солдатами – охотников помочь мне в этом святом деле?“ – Охотники немедленно нашлись. Головин отобрал из них троих и с ними, сам-четверт, вынес своими руками первое зачумленное тело.
Разумеется, генерал Головин помнил знаменитое посещение Наполеоном чумного барака в Яффе, но это нисколько не умаляет его собственной жертвенности. Из троих солдат, пошедших с ним, двое заразились и умерли…
Мемуарист В. А. Дзюбенко, много лет служивший на Кавказе, вспоминает Головина с каким-то смешанным чувством. Рассказав о трагедии армянского селения Ахуры – тысяча жителей, монастырь, – погребенного под гигантским обвалом, он пишет: «Нерадостна была эта кровавая весть для генерала Головина, человека нечуждого некоторых предрассудков. Тем не менее он сделал все возможное, чтобы облегчить, по крайней мере, положение тех деревень, которые, по близкому своему нахождению от места происшествия, более или менее потерпели бедствие». «Некоторые предрассудки»… Ясно, что у Головина – хотя со времен Татариновой прошло много лет (он командовал Кавказским корпусом с 1838 по 1843 год, а его пребывание в сообществе Екатерины Филипповны относится к двадцатым годам) – была репутация человека мистически настроенного, который должен был воспринять трагедию, случившуюся в подведомственном ему крае, как мрачное предзнаменование.
Но следом Дзюбенко вспоминает ситуацию, рисующую ученика и последователя кроткой Татариновой в ином свете:
В городе Эривани один молодой татарин занял у другого, такого же возраста, мусульманина несколько рублей и уклонился от платежа. Кредитор, потерявший терпение, встретив должника днем на площади и не рассуждая долго, самовольно, с насилием, снял с него какое-то верхнее платье в обеспечение удовлетворения своей претензии. Этому поступку, по жалобе обиженного, был дан характер грабежа; возникло военно-судное производство, поступившее с сентенциею судной комиссии на конфирмацию главноуправляющего. (Командующий Кавказским корпусом являлся одновременно главноуправляющим и Закавказским краем. – Я. Г.) Я изложил обстоятельно сущность дела и, приготовив конфирмацию, переписанную набело, в которой был оставлен пробел для определения наказания собственною рукою главноуправляющего, – поднес к подписи, полагая, что он назначит за самоуправство наказание розгами – не более. Головин, выслушав все, взял перо и, не говоря ни слова, помедлив, написал: «повесить». Изумленный таким определением наказания, я счел долгом доложить, что по существующим законам за подобные преступления смертная казнь не полагается. «Не ваше дело рассуждать, – строго отозвался он, – извольте исполнить беспрекословно: я знаю, что делаю». Татарин был повешен, к большому смущению местного населения… Подобные казни повторялись довольно часто…[267]
Подобные эпизоды свидетельствуют о патологическом раздвоении сознания, где религиозные постулаты – милосердие, любовь, прямая ответственность перед Богом, – даже будучи искренне переживаемыми, существуют отдельно от бытовой практики.
Даже если бы императору Александру и князю Александру Николаевичу удалось покрыть всю Россию сообществами «русских квакеров», это отнюдь не превратило бы империю в обитель мира и взаиморасположенности людей.
Биограф Головина пишет:
Странно, неизъяснимо влияние этой женщины (Татариновой. – Я. Г.) на такого человека, как Головин, который во всех своих действиях отличался особенною обдуманностию и крайнею предусмотрительностию, который имел характер совершенно чуждый всякого увлечения…[268]
Объяснение этому обстоятельству есть. Кроме тех причин, которые сам генерал приводит в исповеди, была еще одна – не менее значительная. Генерал Головин сам вошел в секту Татариновой, отправляясь на войну с мятежной Польшей, оставил на попечение Екатерины Филипповны свою жену и детей, остался верен Татариновой до конца жизни по той же причине, по которой значительная часть русского общества восторженно кинулась исповедовать мистическое богословие, – мучительная духовная неудовлетворенность требует компенсации. Общественное и индивидуальное сознание, как и природа вообще, – не терпит пустот…