Монах был моим орудием…

Архимандрит Фотий, судя по всему, был ничуть не меньшим монстром, чем Магницкий. Современник писал о нем: «…Недоучившийся студент С.-Петербургской академии, был полудикий исступленный фанатик и совершенный старообрядец, еще более не терпящий нововведений и духовенства других исповеданий»[249]. Но, в отличие от Магницкого и в сходство с князем Андреем Борисовичем, Фотий жил искренне, что отнюдь не делало его менее опасным. Расположенный к нему биограф утверждал: «Архим. Фотий был не лицемер; он был постник и подвижник до излишества; грудь его была изранена въевшимися медными веригами, которые потом извлекли или вырезали врачи…»[250]

Если для Аракчеева интрига против князя Александра Николаевича была вульгарной борьбой за влияние на императора, а Магницкий примкнул к врагам князя, видя, что он шатается, то у Фотия вызывали искреннюю и неудержимую ненависть религиозная терпимость министра и его мистические увлечения, не говоря уже о явных реформаторских замыслах.

Какую позицию занимал в те годы князь Андрей Борисович, пользовавшийся тогда щедрым покровительством Голицына-старшего, очевидно из текста доноса – «монах был моим орудием», – он, по обыкновению, интриговал, оставаясь в тени.

Совпадение деклараций Фотия кануна декабрьского восстания и инвектив князя Андрея Борисовича начала 1831 года, таким образом, совершенно объяснимо и естественно. Но парадоксальное их союзничество при внимательном рассмотрении оказывается не только тактическим…

В тридцатые годы, уже после эпопеи с доносом князя Андрея Борисовича, Фотий написал подробнейшую автобиографию. Документ этот удивительный, свидетельствующий не просто о темном фанатизме автора, но о вере его в свою миссию спасителя православной веры и земли Русской.

В самом начале жизнеописания Фотий – в миру Петр – с безжалостным натурализмом рисует сцену своего рождения – в хлеву:

Когда же родился Петр младенец, то положен был на соломе посреди хлева, так как не было иного места нигде лучше, тише во дворе и чище.

Это, разумеется, намек на сходные обстоятельства рождения Христа. Но этим дело не кончается:

Тогда же солнце сияло в оконце хлева, и прямо на него лежащего младенца на соломе лучи облиставало, так как оконце было на полдень. Десная же рука его была подъята выше главы его, и три первые персты были сложены, яко же обычай крест слагать и молиться: хотя десницу оную отымая от головы, как следует, но после паки десница тако была, поднималась, как бы кем явно держима со сложением креста, по образу того, кто дает присягу Богу в верности и клянется живущим на небесах.

При этом у младенца Петра с момента рождения открылись глаза, и он мог, не мигая, смотреть на солнце, что поражало свидетелей.

Далее, описывая искренне трогательно прощание трехлетнего Петра с умирающей матерью, которая благословила его образом Знамения Богородицы, Фотий чрезвычайно искусно вызывает у читателя ассоциации с оплакиванием Христа истинной Богородицей.

Вся эта искренняя и возвышенная сцена постоянно двоится в восприятии читателя – сестру умирающей, которой она поручает малолетнего Петра, тоже зовут Марией, и умирающая обращается одновременно к двум Мариям:

Мати Божия! Ты буди вместо меня сыну моему, все упование мои на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани его под кровом Твоим… когда ты, чадо, будешь перед Богом предстоять, не забуди меня, помяни меня, матерь твою, родшую тя, живи с Богом, учися, молися Богородице. Господь с тобою буде; там увижду тебя, когда ты приидешь ко мне… Возлюбленная моя Мария! Буди ты сиротам моим вместо меня матери. Бог тебе воздаст за них…

И сама смерть матери Петра носит все признаки святости и наводит на воспоминание о смерти Богородицы:

Петр стоял у одра матери, видев видение сияния, благоухания и сладости, и мнил, что святая есть мати его…[251]

Очевидно, смерть матери и в самом деле была катастрофическим потрясением для маленького Петра и определила все его дальнейшее мировидение.

Страницы, посвященные в автобиографии Фотия смерти матери, так пронзительны и естественны интонационно, что продиктовать их могло только искреннее и глубокое чувство, не ослабевшее через десятки лет. Причем чувство воистину религиозное.

Разумеется, Фотий – «полудикий исступленный фанатик» – мог быть хитер, расчетлив и коварен в достижении своих целей, но он при этом был явно натурой незаурядной, и страсть, двигавшая им, равно как и осознание своей миссии, – кажутся неподдельными.

Отрочество Фотия было ужасно. Бедствующий и сильно пьющий отец с такой яростью вколачивал в него жалкие богословские азы, что от смерти мальчика спасало иногда только заступничество тетки его Марии. Фотий и младший брат его жили в постоянном страхе и унижении. Определенный вскоре в хор певчих Казанского собора, маленький сирота испытал всю жестокость этого грубого и безжалостного сообщества, снова перенося унижения и побои. У него началось кровохарканье, и его отправили домой для излечения.

Во всех описаниях несчастий «бедного и горького сироты» чувствуется и через много лет пронзительная жалость к себе и обида на несправедливость судьбы. И сквозь все это проступает сознание своей избранности – не зря же Господь послал тихому и безгрешному «младенцу» такие испытания…

Потом была семинария, Петербургская духовная академия, из которой ему пришлось уйти из-за слабости здоровья. Но уже с детских лет он сперва полуосознанно, а затем и вполне сознательно мечтал о монашеской жизни. Ему объяснила мачеха, что монахи – люди святые и непременно будут в раю, а мальчик знал, что и его мать тоже святая и тоже пребывает в раю, и монашество, святость его, обещает ему встречу с матерью…

Кем бы ни стал впоследствии Фотий, но страницы автобиографии, повествующие о детстве и отрочестве, полны неподдельного чувства и вызывают безусловное доверие и сочувствие. Потом это чувство, эти светлые побудительные мотивы страшно исказились, и, скорее всего, муки и унижения детства, требующие компенсации, сыграли в этом искажении не последнюю роль…

На молодого священника, истово усмирявшего плоть, обратили внимание иерархи – ректор Петербургской академии митрополит Филарет и ректор семинарии Иннокентий. Что-то было в Фотии такое, что отличало его от других. Ему дозволили принять постриг ранее, чем полагалось по закону. Его поощряли в писании проповедей. Когда открылась вакансия на место законоучителя в Первом кадетском корпусе в Петербурге, то получил его Фотий. Вскоре его перевели на ту же должность во Второй корпус. Учитель из него получился неважный. Его увлекало иное. Но митрополит Филарет поддержал его. Биограф Фотия писал:

Конечно, Филарет не предвидел, что столь облагодетельствованный им человек станет в числе врагов его и обличителей, как не предвидел этого и князь Голицын, также оказавший суровому монаху свою помощь и покровительство. Но Фотий шел своей дорогою. Он уже кипел враждою против «духа времени» и только и ждал случая вступить в открытую борьбу и помериться силами[252].

Фотий вышел из той же среды, что и Сперанский, – из среды низшего сельского духовенства, и жизненные их карьеры – каждая в своем роде глубоко незаурядная – демонстрируют крайние возможности, открывавшиеся перед талантливыми поповскими детьми. Если Сперанский с юности овладевал как богословскими, так и светскими науками, что и положило основание его успеху, то юный Фотий переживал духовный опыт совершенно по-иному.

В частности, он описывает – что опять-таки приводит нас в мир житийный – свои борения с нечистой силой, являвшейся ему:

Фотий тогда пришел в ужас великий, всячески от места явления и присутствия беса усиливался отойти, а бес силою, яко дух влек к себе его; все силы душевные и телесные его ослабевают, бес хощет его к себе увлечь; а посему Фотий схватился с ним бороться: хотя в себе силы еще чувствовал, но бес начал его душить; брань и борьба начались у него с ним, не вспоминая ни Бога, ни Божия Матери, ни святых, ни молитв, Фотий сам по себе хотяй победить врага лютого, то его одолевает, то враг его паки; отчего в такое состояние приведен, что не было духа дано призвать имя Господне. Сражаясь своими естественными человеческими силами, душевными и телесными, от помощи Божией и Ангела Хранителя оставленный, ниоткуду ни единой помощи не видел себе. Наконец, когда смерть приходила ему горькая от удушения за горло, откуда-то явилась некая Божественная сила, свыше напала на Фотия и восхитила его от нападения дьявольского в то мгновение, когда хотел бес совсем удавить его; сила благодати восхитила его, привела в чувство; и в ужасе и в трепете как от беды или от гроба, или от сна смерти восстав, ощутил себя в клети своей, и возопил сильным ревом к отцу своему: Отче! спаси мя! бес давит и едва не удавил! И тотчас исчез дух лукавый[253].

Два европейски образованных человека – Сперанский и князь Андрей Борисович – оказались роковым образом разделены, а с полуобразованным, живущим свирепыми страстями, исповедующим мрачное аскетическое православие монахом Голицын легко нашел общий язык. Он ведь тоже, как признавался в письме Голицыну-старшему, «видел чудеса неимоверные от нечистой силы и устрашился». Принципы объединения в борьбе всех со всеми – вокруг Александра – были чудовищно причудливы.

И первой причиной этому была постоянная духовная смута, мучившая русское общество в александровское царствование. Причем импульсы, возбуждавшие эту смуту, шли не в последнюю очередь от самого императора с его метаниями и поисками необыкновенных, небывалых в России средств для того, чтобы успокоить собственную душу и души своих подданных.

Вполне понятно, почему личность императора Александра была по сути своей неприемлема для ясной и рациональной натуры Пушкина, чьи прозрения и способность заглянуть в самые темные глубины жизни никогда не питались паническим страхом перед бытием и нищенской надеждой на непосредственную Божью милость.

Даже в последние годы, когда христианство стало для Пушкина ценностью несомненной, он исповедовал стоицизм, в котором сливались и его религиозные, и политические, и общеэкзистенциальные представления. Он был целен и не терпел духовного иждивенчества.

Вообще, надо понимать, что между декабристским, пушкинским кругом и той сферой, в которой разворачиваются наши сюжеты, пролегала полоса отчуждения – принципиальная разница мировидения.

Ведь недаром же никто из пушкинского круга, находившегося под подозрением у властей, не фигурирует в писаниях князя Андрея Борисовича. (Кроме Александра Тургенева, непосредственно, по службе, занимавшегося духовными делами в министерстве Голицына-старшего.) Их всех для князя Андрея Борисовича как будто не существует! А ведь эти люди и в 1810-е годы, и в конце 1820-х годов постоянно были на виду. Нет – другой мир…

В автобиографию Фотий включил специальную записку, призванную представить полную и последовательную картину схватки заступника истинной веры и государственных основ с тайными губителями таковых.

Записка убогого Фотия с 1817 по 1824 год противу тайных обществ.

1. В 1817 году убогий Фотий (ему было в то время 24 года. – Я. Г.) поступил законоучителем и настоятелем во 2-ой кадетский корпус и действовал противу масонов, иллюминатов, методистов, противу Лабзина и прочих, и разорвал связь духовных лиц и членов Синода с тайными обществами и масонами.

2. В 1818 году убогий Фотий действовал с опасностию для жизни противу «Сионского вестника» Лабзина, лож масонских, ересей и старался ход расколов их остановить.

3. В 1819 году убогий Фотий действовал противу ересей, расколов, масонов, Лабзина, Хвостовой, Татариновой, секты лжепророков и противу всех книг, издаваемых против веры и правительства.

4. В 1820 году убогий Фотий действовал так же и за проповедь, говоренную: Бога бойся, царя чтите – 27 апреля; от тайных обществ чрез действие Тургенева (Александр Иванович Тургенев был директором департамента Министерства духовных дел. – Я. Г.) неизвестно как, но был удален в самый разоренный монастырь, дабы гладом и скорбию уморить его.

5. В 1821 году убогий Фотий, будучи в Деревяницах в Новегороде, действовал на тайные общества в Санкт-Петербурге и Москве через преданных ему во Христе.

(Именно в 1821 году, судя по утверждению князя Андрея Борисовича, он провел неделю в Юрьевском монастыре у Фотия и открыл ему «все богомерзкое учение», а затем «послал на него Магницкого». – Я. Г.)

6. В 1822 году убогий Фотий действовал противу Криднер, Татариновой и всех масонов. Был вызван в Санкт-Петербург, познакомился с князем Голицыным и прилагал все средства обратить его на правый путь. Жил около 4-х месяцев, уча правоверию, и все ереси, расколы, секты и общества обличал в книгах и в людях, и всячески Голицыну внушал на словах и в письмах, дабы он перестал секты поддерживать, но старался бы их уничтожить.

7. В 1823 году монастырь Фотия был сожжен огнем и действие его остановилось; но все ему было доносимо в Новегород.

8. В 1824 году убогий Фотий 1-го февраля был вызван в Санкт-Петербург для действия за церковь, веру и спасение царя и отечества. Приехал, начал действовать против еретика и вольнодумца Госнера, – его секты, всех ересей, расколов, замыслов, под видом религии распространяемых в книгах, и всячески открывал князю Голицыну, дабы он донес царю. Тихо действовал Фотий до сего дня по присяге, по любви к царю, верою и правдою служа и Богу угождая. Ему же буди честь и слава во веки. Аминь. 1824 года июня 17 дня.

Эту записку Фотий отправил Александру. Он, безусловно, преувеличивает эффективность своих борений. Он вряд ли сколько-нибудь заметно до 1824 года влиял на атмосферу в обществе и церкви.

К этому времени Фотий, умерщвляя и истязая свою плоть, довел себя до ярких галлюцинаций. Бесы являлись ему по нескольку сразу – «человекообразно пришедших, безобразных, в сером виде, не великих по виду», напав на монаха с четырех сторон, они жестокими побоями заставили его спрятаться под одеяло… А однажды бес явился Фотию в настоящем своем виде, и вид этот был так ужасен, что Фотий насилу пришел в себя…

История с книгой Госнера, католического проповедника, мистика, позднее перешедшего в лютеранство, пришлась очень кстати. Конфликт уже назрел и должен был разразиться так или иначе.

Большинство церковных иерархов остро ощущало опасность. За Фотием, кроме неоднократно названных Магницкого, Аракчеева и, как теперь ясно, князя Андрея Борисовича, стояло все консервативное духовенство. (Я употребляю здесь термин «консервативное» вовсе не в оценочном, но в констатирующем смысле. – Для массы русского духовенства уже устоявшиеся основы православия казались залогом прочности бытия.)

Пастор Госнер был необычайно популярен среди мистически настроенной столичной публики и пользовался очевидной поддержкой двора – особенно вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Александр тоже вполне благоволил к проповеднику. Госнер получал немалое содержание.

Ситуация создалась весьма характерная для той духовной неразберихи, которая царила в петербургских верхах.

Важно было бы знать точные обстоятельства вызова Фотия в столицу в феврале 1824 года. Есть сведения, что его вызвал сам князь Александр Николаевич Голицын, возможно, по просьбе графини Анны Орловой-Чесменской, фанатичной поклонницы Фотия, всецело находившейся под его влиянием. Возможно, его призвал митрополит Серафим для борьбы против Голицына. Возможно, тут сыграл свою роль князь Андрей Борисович, утверждавший, что архимандрит был его «орудием». В начале 1824 года Голицын-младший еще считался соратником князя Александра Николаевича и пользовался его доверием. Тем легче ему было провести вместе с Фотием и Магницким при мощной поддержке Аракчеева стремительную интригу, свалившую министра духовных дел и отправившую в опалу Кошелева. Очевидно, после этого – как пишет князь Андрей Борисович – Голицын-старший и «потерял его из виду». Попросту говоря, он больше видеть не желал своего вчерашнего протеже.

Если Фотия призвал – и в самом деле – князь Александр Николаевич, то объяснить этот поступок нелегко. Они были знакомы уже два года, и в 1823 году между ними произошел разговор, который – даже если Фотий многократно преувеличил его остроту – должен был насторожить министра. Но Голицын-старший был человеком легкомысленным и наивным, а в искусстве интриги далеко уступал своим противникам.

25 апреля 1824 года Фотий передал императору документ, названный им «Последние беседы архимандрита Фотия с князем Голицыным о революции».

1823 года, апреля 23-го дня, в день Св. Великомученика Георгия князь Александр Николаевич Голицын восхотел видеться с архимандритом Фотием и пришел к нему. (Фотий жил у графини Орловой-Чесменской, у которой князь часто бывал. – Я. Г.) Вот между прочим, почти два года Фотий, увещевая его отстать от заблуждений, начал говорить так: «Умоляю тебя, Господа ради, останови ты книги, кои в течение твоего министерства изданы противу церкви, власти царской, противу всякой святыни, в коих явно возвещается революция, или доложи ты Помазаннику Божию». Но он, князь Голицын, отвечал: «что же мне теперь делать? Все университеты и учебные заведения сформированы уже для революции». Я ему сказал: «ты яко обер-прокурор сперва, а теперь министр духовных дел и просвещения, мог бы уже исправить». И сказал князь Голицын: «не я, а государь виноват, который такого же духа будучи, желал». Я же сказал князю Голицыну: «но я тебя уверяю, что можешь еще остановить». Но князь Голицын сказал: «поздно уже остановить, все уже в большой силе». Видя ложь и дерзость князя Голицына, я дивился; пожалел о том, что два года напрасно употребил, и решился больше не видеться с князем, яко с врагом святой церкви и государства[254].

Вряд ли разговор был именно таким. И маловероятно, чтобы Александр поверил, что его друг князь Александр Николаевич, во-первых, не смущаясь, утверждает, что все учебные учреждения в империи готовят революцию, а во-вторых, обвиняет в этом его, Александра.

Но документ этот весьма любопытный. Здесь слишком сильно чувствуется любимая идея Магницкого, который в это время шел ва-банк, и знакомый нам прием, широко употребляемый князем Андреем Борисовичем, – саморазоблачительные «признания» злодеев-заговорщиков.

Связь посланий Фотия императору в 1824 году и доноса князя Андрея Борисовича в январе 1831-го – несомненна. И мы в этом убедимся.

Вслед за диковинной историей, только что процитированной, Фотий рассказывает императору следующее:

25-го апреля 1824 года, в час пополудни, возжелал еще видеться с Фотием князь А. Голицын, и приходит он к Фотию. Сей стоит у святых икон; горит свеща; святые тайны Христовы предстоят: Библия раскрыта (Иер. 23 гл.), входит князь, и образом яко зверь рысь является (Иер. Гл. 5, ст. 6), протягивает руку для благословения. Но Фотий, не давая благословения, говорит тако: «В книге „Таинство Креста“ под твоим надзором напечатано: духовенство есть зверь (т. е. антихристов якобы помощник), а я, Фотий, из числа духовенства есть иерей Божий, то благословить тебя не хощу, да тебе и не нужно оно». Князь Голицын сказал: «неужели за сие одно?» Фотий сказал: «и за покровительство сект лже-пророков, и за участие в возмущении противу церкви с Госнером; и вот на них с тобою слова Иеремии гл. 23: прочти и покайся!» И сказал Голицын: «не хощу читать»; и с презрением ко святым взглянув, отворотился, побежал и сказал: «не хощу твоей правды слышать». Фотий же сказал: «если б ты был премудр по Писанию, послушал бы ты обличения и покаялся бы; но как ты все попираешь и не хощешь покаяться, то поразит вас Господь. И предстану на Страшном суде с тобою пред Господа, и все слова мои будут тебе во обличение и во осуждение. Молю тя, покайся, отрекися от лукавых пророков, подобных Госнеру». С омерзением и злобою отворотился князь, побежал вон без благословения, хлопнув дверьми. Фотий же, отворив двери, вслед воззвал громко: «если ты не покаешься, что зла наделал церкви и государству, тайно и явно, и все сполна не откроешь царю, то не узришь Царствия Небесного и снидеши во ад»[255].

Эту историю, более похожую на правду, чем предыдущая, – Фотий сознательно и умело провоцировал темпераментного князя Александра Николаевича, – монах передал императору 25 апреля. И в автобиографии он следом помещает указ Александра князю Голицыну о запрещении книги Госнера и высылке пастора из пределов России…

Но текст, почти дословно повторяющий инвективы Фотия, мы скоро встретим в обличительном письме князя Андрея Борисовича Голицыну-старшему. И прием тот же – обвинения, адресованные Голицыну, доводятся до сведения царя.

Именно в 1824 году, именно в февральский приезд в столицу, в обличениях Фотия появляется столь знакомый нам мотив иллюминатского заговора.

В конце апреля, вдохновленный победой над злодеем Госнером, Фотий вручает императору документ, так сказать, директивного характера.

План разорения России и способ оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо.

Есть в Европе в немецких землях и в других народах секта иллюминатов – злейший раскол, инде даже под именем истинных христиан называющаяся, иначе сказать, есть общество антихристово, скопище из всех сект…

Это уже чистый аналог творению князя Андрея Борисовича. Ведь и князь утверждал, что якобинцы, карбонарии, либералы и так далее – это только псевдонимы иллюминатов. И сама по себе идея, что существует стройный план разорения России и что можно его сломать «тихо и счастливо», – прямое предвестие формулировок 1831 года.

Совершенно одинаково Фотий и князь Андрей Борисович рисуют тактику иллюминатов. Голицын, как мы помним, неоднократно настаивает, что «секта» действует «медленно, ненасильственно», «вкрадывается самым воровским и нечувствительным образом», «тайным и нечувствительным образом» – и в этом главная опасность. Фотий, описывая зловещее наступление «секты иллюминатов», сетует: «все тайно делалось зло», «Тайна беззакония всегда деется тайно. Сатана всегда тихо любит подкапывать основание зданий благих веры и благочестия, царства и державы земные».

Оба они настаивают на легальности действий заговорщиков.

И конечная иерархия пособников страшной секты в России у Фотия та же, что и у князя Андрея Борисовича:

Цари всех времен грядущих да увидят, что до сего заблуждения и в сии сети пагубные ввели царя Александра Императора, кроткого, мудрого, благонамеренного, любимцы его и друзья по двору и особенно князь Голицын, совершеннейший еретик, так сказать, богоотступник… Бывый сперва самый приближенный к сердцу цареву М. М. родом из духовных Сперанский государственный человек также виною нововведения ученых обществ и книг нечестивых многих[256].

Если инвективы, обрушенные князем Андреем Борисовичем на голову Голицына-старшего, и призывы к покаянию и саморазоблачению перед государем явно восходят к текстам Фотия, то в неменьшей степени сходны донос января 1831 года и послания Фотия Александру апреля 1824 года, когда решалась судьба не просто министра духовных дел и его подопечных, но мистической идеологии как государственной доктрины. Пророки грядущей катастрофы расходятся только в датах. Впрочем, дело тут не в различной методике исчисления рокового момента. Фотию особенно некуда было торопиться, ему важно было решить тактическую задачу – свалить министра духовных дел. Князь Андрей Борисович был связан жесткими сроками в двух отношениях – ему необходимо было либо убедить Николая немедленно приступить к чистке правящей элиты, либо отправляться на Кавказ, а кроме того, как мы увидим, был и серьезный политический повод к спешке – приостановленные, но не отвергнутые окончательно планы реформы…

Фотий внушал Александру:

Остается только ждать 12 годов, то выше означенное общество, верующее в Антихриста, общество карбонариев (что, как мы знаем, одна из масок иллюминатов. – Я. Г.) всячески старается к 1836 году сделать приуготовления, якобы к учреждению единого царства Христова.

И далее Фотий рисует именно ту картину, которой в 1831 году князь Андрей Борисович пытался запутать Николая, выдавая ее за стратегический замысел «иллуминатов»:

Ибо в 1836 году замысел есть, что уже все царства, церкви, религии, законы гражданские и всякое устройство должны быть уничтожены и должна якобы начаться какая-то единая в сем мире новая религия – едино стадо, единое царство, и должен быть якобы един какой-то царь, коего столица предназначается быть в Иерусалиме. По мечтанию общества сказуется, что якобы тот царь будет Христос. Это всегубительный пароль! Но скопище разбойническовое под именем истинных христиан, считая прелесть и обман за истину, всеми средствами силится разрушать все религии, расстраивать устройства государств, испровергать власти властями (то есть натравливать одних представителей власти на других. – Я. Г.), вооружить христиан друг против друга, вводить всякие новости, учреждать конституции и через все то разливать всюду дух революционный до того, чтобы все христианское и государственное омерзить и через то заставить всех принять единое царство, единого какого-то царя-самозванца. Для сего все к тому направляется под видом добра и религии во всех царствах. Так-то сатана и диавол многих воодушевил и прельстил на зло.

Имущие разум Божий ясно все то зрят и неутешно рыдают.

Се, горе великое грядет!

Блажен, кто возьмет меры предосторожности! Время еще не ушло[257].

Мы видим совпадение интонационное, лексическое, сюжетное, – хотя задача князя Андрея Борисовича была гораздо шире и, соответственно, охваченная его доносом жизненная сфера обширнее и многообразнее. Его наблюдения фундаментальных пороков российского государственного устройства несравнимо серьезнее апокалипсических прозрений Фотия. Его взгляд на реальность – при всей патологической искаженности – гораздо точнее: он видит конкретные жизненные явления, но превратно их объясняет. Именно эта безумная точка отсчета и роднит генерал-майора князя Голицына, знатока европейских языков, истории, географии и прочих наук, с темным фанатиком…

И – что важно – их подозрения, гнев и ненависть направлены на одних и тех же персонажей.

Фотий убеждал Александра в 1824 году:

По влиянию сего общества, особенно слывущего под именем иллюминатов, на весь мир, из числа комиссионеров, от сего общества посланных для замыслов всюду и в России, есть особенно еще в живых Родион Кошелев.

Он в России есть глава под видом набожности злых направлений в религии и государстве, яко иллюминат и клятвенный враг престола и алтаря.

Он поймал в руки кн. Голицына, прельстил его под видом набожности все делать для предустановленной цели; а дабы совокупно действуя родить реформу, конституцию, и, так сказать, раскопать основы церкви, подрыть тайно и неприметно престол самодержавия и довести до того Россию, дабы она не только не могла, расстроясь, противиться учреждению всемирного какого-то царства, но дабы завлечь ее даже и в пособие к тому паролями разными…

У Фотия, как уже говорилось, есть ясная иерархия злоумышленников: главный «комиссионер» иллюминатор в России Кошелев, «пойманный» им князь Александр Николаевич и затем Сперанский. Не забыт и Фесслер.

Поскольку Кошелев умер в 1827 году, то для князя Андрея Борисовича он в 1831 году был неактуален. На первое место передвинулся Голицын-старший, а им уже были выдвинуты Сперанский и Фесслер. Но князь Андрей Борисович не склонен был разрушать сложившуюся систему, и Кошелев вскоре будет фигурировать в нашем сюжете как основоположник всего зла…

Родион Александрович Кошелев, родившийся в 1749 году, был в двадцатые годы, по тогдашним понятиям, глубоким старцем. Он к тому времени ослеп, но это не уменьшило его религиозной энергии. Он принадлежал к старой гвардии масонов-мистиков новиковского толка, из которых в двадцатые годы никого уже не осталось в живых.

В молодости офицер-конногвардеец, Кошелев, выйдя в 1777 году в отставку, объездил всю Европу, познакомился с Сен-Мартеном, на чьем учении возрос масонский орден Рыцарей Златорозового креста – мартинистов, встречался и беседовал с Эккартсгаузеном, Сведенборгом, переписывался с ними. И конечно же, был оплотом и неутомимым пропагандистом мистицизма в России. Он сблизился с Александром, когда тот был еще великим князем, и склонность императора к мистическим настроениям идет и отсюда.

Он и в самом деле существенно влиял на князя Александра Николаевича.

Беда только в том, что к иллюминатам он никакого отношения не имел и, более того, по старой мартинистской традиции должен был их ненавидеть. Что, впрочем, мало волновало Фотия, который все сведения, касающиеся страшной «секты», получал, очевидно, от Магницкого и князя Андрея Борисовича.

Кошелев пользовался доверием и уважением императора, был обер-гофмейстером, камергером и членом Государственного совета, шефствовал над библейскими обществами. В 1818 году он ушел в отставку со всех постов и всецело отдался проповеди мистического богословия, собирая в своем доме избранных.

Князь Андрей Борисович в избранные не попал…

Какую бы роль ни играл во всей интриге князь Андрей Борисович, главным экспертом и советником царя стал Аракчеев. Ему на экспертизу Александр передавал послания Фотия. Вообще последний год Александр явно вел двойную игру – поддерживая своего министра духовных дел, покровительствуя библейским обществам, он виделся с Фотием и копил его безумные сочинения. Императору нелегко было принять окончательное решение, тем более что в подготовке революции в России Фотий уверенно уличал тех самых квакеров, с представителями которых не так давно Александр совместно молился и которым выказывал всяческое благоволение.

20 апреля Фотий, очевидно впервые с глазу на глаз с императором, суммировал все свои подозрения и предсказал все ужасы, которые ждут Россию в случае бездействия власти.

Прежде всего он снова обвинил князя Голицына, что тот «есть покровитель всех ересиархов и врагов веры: Кошелева, Фесслера, Госнера, Линдлея, Криднер, Татариновой, Лабзина и всех еретиков».

И затем три часа внушал Александру свой взгляд на положение в стране, повторяя содержание посланий.

По словам Фотия, Александр был в панике и умолял монаха составить план контрдействий. А Фотий требовал отставки Голицына, уничтожения министерства духовных дел, роспуска библейских обществ, изгнания Татариновой, запрещения еретических книг, недопущения в Россию квакеров, требовал ссылок, опал и много другого.

Если было так, то император в очередной раз проявил свои актерские дарования. Ведь, по сути, все, о чем толковал Фотий, было его, Александра, рук дело. Он пригласил квакеров, проповедников единого христианства и внутренней церкви, он преклонялся перед баронессой Крюденер и покровительствовал Татариновой, он дал князю Александру Николаевичу задание подготовить церковные реформы, он приказал открыть в России библейские общества и щедро их субсидировал…

Теперь ему предлагалось все это признать преступным.

Психологически ситуация была мучительнее и запутаннее, чем история с опалой и ссылкой Сперанского. А силы у императора были уже не те.

В письме от 1 августа 1824 года Аракчеев сообщил Фотию, что император разрешает ему приезжать в столицу в любое время. Это означало и прямой доступ архимандрита к царю.

Между двумя высочайшими аудиенциями, данными Фотию, – 20 апреля и 6 августа 1824 года – император при содействии Аракчеева пытался принять решение. И принял его. Кошелеву было отказано в праве видеть государя. Князь Александр Николаевич был мягко смещен с министерского поста.

«Мистическое десятилетие» закончилось…

Библейские общества, однако, Александр закрыть отказался. Это было бы слишком резкой самокомпрометацией.

Но его охлаждение к их деятельности стало явным и вызвало немедленную реакцию. Магницкий официально заявил о своем уходе из Библейского общества…

Но репрессии, которых требовал Фотий, – «непременно и немедленно нужно выслать некоторых из столицы навсегда…» – не состоялись. Александр, явно переламывая себя, действовал медленно и вяло. Но – действовал именно в том направлении, в каком хотел архимандрит и те, кто за ним стоял…[258]

Союзниками Фотия, судя по его утверждениям, кроме робкого митрополита Петербургского Серафима, оказываются: граф Милорадович, генерал-губернатор столицы, обер-полицмейстер Гладков, командующий гвардейским корпусом Ф. П. Уваров, адмирал Шишков, правая рука адмирала князь Платон Ширинский-Шихматов, Магницкий.

Князь Андрей Борисович в автобиографии не упоминается, хотя участие его в интриге и прекрасное знакомство со всем происходящим – вплоть до посланий Фотия царю – несомненны.

Маловероятно, что генералами Милорадовичем и Уваровым, равно как и обер-полицмейстером, двигала ревность к чистоте православия. В иллюминатскую опасность они тоже ни минуты не верили. Все это был для них эпизод борьбы за влияние на Александра, за место в неписаной иерархии власти.

Милорадович и подчиненный ему Гладков снабжали Фотия необходимой информацией. Уваров, постоянно бывавший у царя с докладами, передавал Александру послания архимандрита.

Это была сильная команда. И тем не менее…

Почему же Александр, умевший быть несгибаемо упрямым, так быстро поддался давлению и отрекся от своих недавних планов и надежд? Вряд ли он уверовал в святость и пророческое предназначение Фотия.

Но к этому времени он уже ощущал полный провал всех своих замыслов. Он, скорее всего, понимал, что реформирование русской церкви и духовное обновление общества теми средствами, на которые он так рассчитывал, не состоялись и не состоятся, что они не удались так же, как не удались его конституционные мечтания, как рухнула надежда на его любимое детище – Священный союз. В Европе кипели политические страсти, на которые он не мог достойно воздействовать, в России он видел разброд и опасное напряжение. Именно в 1824 году он сделал известную запись, из которой ясно, что он всерьез верил в существование заговора, пронизавшего армейское и гвардейское офицерство – «большинство штаб– и обер-офицеров» – и возглавленного несколькими популярнейшими генералами – Ермоловым, Раевским, Киселевым… Очевидно, в это время он уже готов был поставить крест на всех своих начинаниях. И, как всегда в таких случаях, он отдалял от себя свидетелей этих рухнувших начинаний…

Дело Госнера стало лишь поводом, предлогом, которые Александр так любил, а решающим влиянием было влияние Аракчеева. То есть главным оказался аспект политический. Александр решил не восстанавливать против себя в это критическое время еще и духовенство и блокирующихся с ним политических консерваторов.

Возможно, что и заклинания Фотия о готовящейся революции тяжело подействовали на омраченное предчувствиями сознание императора, как через шесть лет подобные заклинания князя Андрея Борисовича заставили другого, куда более трезвого и бодрого императора начать энергичное следствие…

Нам трудно с полной уверенностью определить логику тактических ходов князя Андрея Борисовича, но то, что в критический момент следствия 1831 года он пошел по стопам Фотия, свидетельствует о прочной внутренней связи.

Фотий, раздражавший нового императора своим высокомерием, потерял уже всякое влияние и находился в своем монастыре. Снестись с ним Голицын не мог. Но то, что князь явно имел под руками тексты его посланий Александру 1824 года, говорит о содержании княжеского архива – фундамента будущих акций.

Если предположение наше верно и князь Андрей Борисович и в самом деле сыграл роль в падении Голицына-старшего и в радикальной перемене всей ситуации, то его опала вполне объяснима. Царь не изменил своего дружеского и доверительного отношения к князю Александру Николаевичу, отставка министра, которого он сам и направил на соответствующий путь, далась ему наверняка тяжело. Он ощущал собственную вину во всем происшедшем и понимал двусмысленность своего положения.

В таком случае все, кто вынуждал его к мучительным решениям, всегда вызывали у Александра раздражение. Тем более что после победы над своим родственником – а в тот момент князь Андрей Борисович был явно сосредоточен именно на этой задаче – энергичный флигель-адъютант принялся предлагать императору свои бесконечные проекты и соображения.

В подобных ситуациях царь делался неумолим…

Дав толчок к разработке и началу мощного реформаторского движения – не следует недооценивать возможные изменения в церковной структуре и идеологии, если бы Александр был последователен, – император ослабевает под напором обстоятельств и оппонентов и, получив удобный повод, предает свое детище.

Александр в конце концов испугался собственного замысла.

К тому же это был усталый и опустошенный Александр.

Он чувствовал себя одиноким и отчужденным от страны, которой управлял. Процессы «мистического десятилетия»: сближение с квакерами, библейские общества, деятельность князя Александра Николаевича и его министерства в сфере книгоиздания, терпимость по отношению к проповедникам типа Госнера – все это, по сути дела, было подготовкой к церковной реформе, к решительной трансформации традиционного православия.

Александр знал, что широко разросшееся сектантское движение в народе свидетельствует о духовной неудовлетворенности крестьянства и мещанства. Но к середине 1820-х годов он отнюдь не был уверен, что предлагаемая им замена не покажется народу чем-то еще более чуждым, чем традиционное православие. Он знал и точку зрения, которую через много лет страстно сформулировал Достоевский: «Русский народ весь в Православии и в идее его. Более в нем и у него ничего нет – да и не надо, потому что Православие все. – Православие есть Церковь, а Церковь – увенчание здания и уже навеки… Кто не понимает Православия – тот никогда и ничего не поймет в народе. Мало того: тот не может и любить русского народа, а будет любить его лишь таким, каким бы желал его видеть. Обратно, и народ не примет такого человека как своего: если ты не любишь того, что я люблю, не веруешь в то, во что я верую, и не чтишь святыни моей, то не чту и я тебя за своего»[259].

Повторилась история 1812 года – история падения Сперанского. Тогда на императора давили внешние обстоятельства – грядущая война с Наполеоном. Нужно было консолидироваться с влиятельными правительственными группами. В результате реформ Сперанского Александр почувствовал себя отчужденным от «широких слоев» бюрократии и авторитетных патриотов-консерваторов. И он убрал Сперанского, сделав вид, что поверил обвинениям в государственных преступлениях.

В 1824 году несколько пародийно повторилась та же ситуация.

«Партия мистиков» – сторонников обновления церкви – оказалась пестрой, разрозненной, раздираемой внутренними конфликтами, засоренной авантюристами и фанатиками. При всей популярности мистического богословия опереться на эту «партию» было невозможно. В 1824 году император явственно ощущал не внешнее, но мощное внутриполитическое давление. Он уже слишком много знал о тайных обществах, не имеющих никакого отношения к мистическим кругам и, более того, противостоящих им. («Мистики взбесили народ и заставили молодых людей взбунтоваться».)

Перед лицом возможного военного переворота он вяло попытался консолидировать общество, вернувшись к проверенным, как ему теперь казалось, духовным основам. В кликушество Фотия относительно иллюминатов он вряд ли поверил. Его пугали те генералы и полковники, которых он считал участниками либерального заговора.

Но разоблачения «священно-архимандрита» (как называл себя Фотий) в качестве повода не уступали доносам на Сперанского в 1812 году.

И Александр искусно разыграл свой последний спектакль…

Темная аскетическая утопия Фотиева православия столкнулась с умствующей утопией мистицизма и победила его. Но компенсировать духовную недостаточность не смогла…

Отвергнув идеологию Пушкина – империя, личная свобода, просвещенное христианство, – Россия получила искусственную формулу Уварова – суррогат идеи.

Итак, князь Андрей Борисович, масон и мистик, входит в союз с ненавидящим масонов и мистиков Фотием, чтобы низвергнуть мистика князя Александра Николаевича, с которым еще недавно был близок и который поручил ему начальствовать над всей системой ланкастерских школ.

Очевидно, в это время бурным сознанием нашего героя уже овладевала идея иллюминатского заговора, которой он поделился с Фотием. Судя по одной проговорке в послании князя Андрея Борисовича князю Александру Николаевичу, именно в 1824 году он был отстранен императором от двора и, скорее всего, удалился в свое имение, где и занялся магическими упражнениями.

Во всяком случае, поход против князя Александра Николаевича, в котором, по его собственному утверждению, Фотий был его орудием, оказался на долгие годы последним общественным подвигом князя Андрея Борисовича.