Чем далее забирался Голицын в своих сочинениях, тем более, казалось бы, проникался уверенностью в истинности каждого своего слова.

Не приведя ни одного доказательства, он говорит о своих обвинениях как о чем-то безусловно доказанном. Он убежден, что изобличить Сперанского ничего не стоит, и предлагает себя на роль то ли следователя, то ли исповедника. Более того, он так убежден в успехе, что в другом письме в случае неудачи соглашается пойти в солдаты, а сына отдать в кантонисты. «Признание Сперанского все откроет и всех спасет». А пока что он даже придумал кару, достойную этого великого грешника.

Преступление Сперанского столь чудовищно, что нельзя колебаться в выборе оружия против него – или четвертовать его – или оружие посмеяния, изводить его каждый день издевательством, осмеивать его в течение всей его остальной жизни. Недавно мне пришла в голову мысль, которая, может быть, покажется забавной. Он метил на патриархальное царствование, на высокий пост, на полную независимость. Все это может быть представлено ему. В Москве имеется вакантное место, которое лишь одно совершенно независимо. Это – место «пономаря патриархической колокольни Ивана Великого». Его костюм по положению красный; он очутился бы в «первобытном состоянии» и на посту, где каждый день подвергался бы издевательствам всей черни. Месть была бы извинительна.

Так писал Голицын графу Чернышеву, не решившись все же предложить этот вариант императору.

Шильдер говорит по этому поводу:

В рассматриваемом доносе является одна центральная фигура, Сперанский, около которого группируются прочие затронутые автором лица; они являются как бы марионетками пьесы, которой управляет главный злодей и изменник; весь донос состряпан ради бывшего государственного секретаря Александра I. Читая пасквиль князя Голицына, невольно поражаешься одним обстоятельством, до какой степени живуча была еще злоба против Сперанского и как мало улеглись страсти, волновавшие некогда русское общество в эпоху, предшествовавшую нашествию Наполеона. Александровские вельможи ненавидели Сперанского как поповича-выскочку за то, что он возвысился над всеми. Это чувство пустило такие глубокие корни, что в 1830 году ненависть и недоброжелательство к Сперанскому были так же сильны, как в 1812 году, когда над ним разразилась опала[248].

Разумеется, жажда реванша у Магницкого и Рунича и иже с ними, не пришедшихся ко двору в новом царствовании, была сильна. Разумеется, тень обвинения самого Александра в вольнодумстве, ереси постоянно висит над писаниями Голицына. Все так. Но это лишь один и не самый главный аспект происшедшего в 1831 году.

Что же касается собственно Сперанского, то думаю, что маститый историк-фактограф не совсем точно оценил ситуацию. Выскочек в российской истории предшествующего нашим событиям столетия было предостаточно. Но острую ненависть они вызывали только в том случае, если совершали некие поступки. Сперанского ненавидели не за его происхождение прежде всего, а за те реформы, которые он проводил, и еще более за те, которые собирался проводить.

Но причины столь яростной атаки на него в 1831 году скрывались отнюдь не в прошлом. Прошлое делало его, снова занявшего высокое положение – хотя и не сравнимое с тем, что было прежде, – уязвимым. Но не более. Истинные причины оказываются вполне актуальны и злободневны для момента атаки. И чтобы убедиться в этом, достаточно выявить тех, кого Шильдер считает «марионетками» и кого Голицын называет соучастниками Сперанского.

Того же 15 января, когда написана была специальная записка о Сперанском, князь Андрей Борисович, который ни секунды не терял, подал Чернышеву еще одно послание:

Хотя имею самые большие подозрения на благонамеренность графа Виктора Павловича Кочубея, я сознаюсь, что не имею прямых способов оные доказать; но полагаю, что настоящая цель иллуминатов не могла быть ему известна: какое бы утешение мог иметь отец семейства многочисленного приводить отечество свое в совершенно разорительное состояние, и потому заключаю, что иллуминаты открыли ему только первую цель – конституционную, к которой он содействует с давних времен; но обязан по долгу верноподданного здесь объявить: а) что в 1826 году граф Аракчеев мне сказал, что он имеет сильные доказательства против графа Кочубея и что государь увидит когда-нибудь, каков он…

В записке же о Сперанском, как мы помним, сказано:

Участие Феслера и влияние его на все законодательство наше согласно также с правилами Вейсгаупта, а что сии совещания делались в присутствии графа Кочубея, Сперанского, Тургенева, Балугианского и других, подтвердит Санглен, который подслушивал все по Высочайшему повелению…

Постоянные ссылки на Санглена оказались, как мы увидим, тяжким промахом князя Андрея Борисовича…

Граф Кочубей, большой вельможа, председатель Государственного совета и Комитета министров, был добычей куда более опасной, чем Сперанский. Потому и тон Голицына здесь иной. Но попытка смертельно скомпрометировать графа – несомненна.

Через четыре дня после подачи записок на сцене голицынского «театра ужасов» появился еще один чрезвычайно значительный персонаж.

19 января князь Андрей Борисович адресовался к Чернышеву:

Милостивый государь граф Александр Иванович.

К дополнению к записке, мною поданной, по важности обстоятельств и занимаемого места не могу умолчать здесь приписанного лица – о чем подтвердит признание Сперанского.

Приложенное к сему письмо как заключающее некоторую весьма важную тайну к делу общему мало прикасающеюся, я прошу покорнейше ваше сиятельство приказать повергнуть к стопам Его Величества и если можно еще сего вечера, и осмеливаюсь просить Вас переслать запечатанное в собственные руки.

В пакете, поданном Чернышеву, заключались два письма. Первое – Николаю:

Всемилостивейший Государь!

Повергаю к стопам Вашего Императорского Величества приложенное к сему хоть длинное и томительное письмо, но обстоятельства требуют оное; оно писано от сердца, и князь поймет, – Чистосердечное признание даст в руки Вашего Императорского Величества все отношения, все тонкости вещей. Упование мое на Бога и на решимость Вашу; буде я удостоюсь лицезреть моего монарха, я накидываю для поднесения Вашему Императорскому Величеству общий план моих соображений для приведения в полное действие всех раскрытий. В записке, приложенной за моим подписанием, я выпустил несколько имен, которые теперь нахожу нужным иметь на воззрение. Впрочем, сознание Сперанского, которое неминуемо последует, все откроет; может ли лицемерие устоять против силы истины? – Никогда!

Далее следовало обширное письмо князю Александру Николаевичу Голицыну, которое император, прочитав, должен был вручить адресату. (Что он и сделал.)

В письме этом – феерическом сочетании доноса, фанатической проповеди, яростной инвективы и исторического экскурса – Голицын обрушивает на голову бывшего министра народного просвещения, близкого друга Александра, а ныне влиятельного вельможи и не менее близкого к августейшему семейству человека, сокрушительное красноречие, вызванное прежде всего отчаянием. К 19 января Голицын понял, что мгновенно и неотразимо внушить императору свою идею о разъедающем государственное тело заговоре не удалось. Шаткость доказательств – а точнее, полное их отсутствие – становилась ясна и ему самому. Но, будучи убежден в собственной правоте, сгорая от тревоги за Россию, он уповал теперь на признание преступников. Истерический напор послания князю Александру Николаевичу Голицыну – попытка смять сознание обличаемого, заставить его, потрясенного, признаться. Ибо только в этом и было теперь спасение князя Андрея Борисовича. Лично обличить и заставить раскаяться Сперанского ему не дали. Теперь он надеялся взять реванш.

Милостивый государь князь Александр Николаевич!

Бедствия, висящие над самыми августейшими головами, бедствия, угрожающие России, не позволяют мне более молчать. – Я чувствую внутреннюю непобедимую силу, понуждающую меня не откладывать более обличения.

Ударил час! Где вся завеса должна разодраться; весь длинный свиток лести, беззаконий, обманов развиться в одно мгновение перед правосудными очами Монарха, «несть бо тайны яще не явится», и уразумеют языцы яко с нами Бог. Под святозарною хоругвью спасителя нашего Иисуса Христа призываются верующие, ограждаясь знамением креста Его, я вступаю на брань за церковь, за Царя, за Русь Святую; ополчится Ангел Господень округ боящихся Его.

Нет оснований сомневаться в искренности пафоса, одушевлявшего князя Андрея Борисовича, когда писал он эти строки, ориентированные на евангельский сюжет, – завеса в Храме разорвалась в момент смерти Спасителя. Он ощущал себя воином Христовым.

С первого шага я приступаю к Вам, князь! Сорвите с себя личину благочестия, под которой так долго скрывалось лукавство!

Вы говорите, что Вы верите Христу и силе Его, Вы дозволяете Ему выбрать последнего из стада верующих, давать смиренным благодать и назначать кого Ему угодно в поборники истины: Вам известно, что дух идеже хощет дышет и глас его слышали, но не вем откуда приходит и како идет; кто дал мне право в 1821 году писать из Царского Села к покойному Государю? «Я въезжаю по Высочайшему повелению в столицу Вашу; по Высочайшему повелению впустите меня в заставу Вашего сердца!!» – и Царь впустил! (Очевидно, тогда князь Андрей Борисович и начал интригу против петербургского университета. – Я. Г.) Познавайте же здесь ту самую Власть бессмертную, истекающую из источника вечной любви, не хотящую смерть грешника, но еще обратится к Богу; узнавайте любовь отчую к Вам, повелевающую мне искать, нет ли хоть малейшей скважины в сердце Вашем, не обмазанной лестью и человекоугодием, нет ли хоть трещины, в которую мог бы проникнуть луч благодати Святого Духа, скоро грядущего для обличения мира о грехе, о правде, о суде… Милосердие Божие предоставляет Вам, может быть, в последний раз – вспомните, князь! в последний раз спасительную вервь; ухватитесь поспешнее за нее! ловите спасающую Вас руку!.. Пути Господни неисповедимы, сколько точек в окрестности большого круга, столько способов различных имеется у Бога для спасения человека; и Вам случалось делать добро, и Вы имеете богомольцев, одна дружба Ваша с сестрою моею, слезная и чистая молитва и простота сердца моей Татьяны Борисовны, может быть, сегодня способствует избавлению Вас от вечного тартара! взойдите в себя! ужасайтесь пред бездною духовною, отверзтою пред Вами и готовою поглотить Вас. Ужасайтесь пред пропастью, к которой Вы ведете Государя и Россию, и путь к оной усыповаете цветочками и незабудками, и забавляете рассказами старых придворных повестей.

Эта страстная прелюдия должна была подготовить Александра Николаевича Голицына к решительному удару – объявлению его главным виновником всех бедствий, обрушившихся на Россию и еще поджидающих ее. Уже не Сперанский, а князь Александр Николаевич оказывается средоточием зла. (Шильдер вообще не учел это письмо, принципиально меняющее всю картину, созданную воображением автора доноса.)

В чем же тяжкая вина князя и каким образом вел он Россию к пропасти?

Вы любите Христа! А Вы, быв министром духовных дел и народного просвещения, покровительствовали Его противникам, подавали гвозди Его распинающим! Вы любите Государя! а Вы наставляли 20 лет цареубийцев. Вы христианин! И не замолвите слова в пользу несчастного отца семейства, который страдает за истину и за то, что обличал богохульное антимонархическое учение! (Рунич. – Я. Г.) Вы любите Россию! Вы из столбовых дворян! должны ее любить; у Вас преподавалась революция, научалось, как приводить в исполнение правила Марата и Робеспьера.

Вам все было известно, но Вы молчали, Вы радовались преподаванию ложных теорий, которые 25 лет губят нас, которые связали Россию как овцу на заклание, а Вы острите и подаете нож!! Вы знали, князь! систему ужасную иллуминатства Вейсгаупта; что Сперанский, Феслер, Болугианский и сколько других были его клевретами – Вам известно; разве только главная цель всеобщего разрушения вселенной от Вас была скрыта, но Вы сами мне сказали, что учением Феслера и сионским вестником Вы имели намерение вывести Русских из форм греко-российской церкви и основать внутреннюю церковь…

Как мы знаем, инициатором этого замысла был не князь Александр Николаевич, а император Александр Павлович, на что князь Андрей Борисович неоднократно сам намекает.

Обвинение одного из первых вельмож империи и личного друга двух императоров в рассеивании революционной заразы не так неожиданно, как может показаться. Текст князя Андрея Борисовича удивительным образом совпадает с другим текстом, сочиненным гораздо ранее.

Когда в 1824 году князь Александр Николаевич, несмотря на дружбу императора Александра, должен был уйти с поста министра духовных дел и народного просвещения, то виновниками его падения были Аракчеев, Магницкий и архимандрит Фотий, имя которого постоянно всплывает в доносе 1831 года и к личности которого пора обратиться.

Характеризовать Аракчеева вопреки установившемуся мнению совсем не просто, и заниматься этим здесь мы не станем, удовлетворившись на этот случай его расхожей репутацией.

Что собой представлял Магницкий, мы знаем. Хочется только особо нажать на то обстоятельство, что Магницкий был чрезвычайно близок в то время к министру духовных дел, как некогда к Сперанскому, и – по словам современника – «осыпан его благодеяниями». И – предал его. Вообще – густой дух предательства, ренегатства неотступно витает над нашим сюжетом…