14 января, в день получения доноса, Николай, проштудировав его и испещрив поля пометами, приказал военному министру Чернышеву и генерал-адъютанту графу Алексею Орлову начать следствие, подробно допросив Голицына.

Однако, не дожидаясь реакции императора на основной текст, Голицын как человек военный, да еще кавалерийский генерал, принялся наращивать давление на противника.

15 января он направил императору через своих следователей и опекунов еще одно письмо.

Всемилостивейший Государь!

Открыв по соизволению Божиему перед Вашим Императорским Величеством настоящее начало хаосного состояния России, я объявляю главным виновником оного члена Государственного Совета действительного тайного советника Михайлу Михайловича Сперанского. Я призываю его на суд Государя Самодержца Всероссийского пред Августейшее лицо В. И. В.

За сим следуют обвинительные пункты:

a) В 1808 году, во время Эрфуртского конгресса, он, Сперанский, был принят в высокую степень иллуминатства, сделан провинциальным начальником и дан ему был в помогу от главы ордена Вейсгаупта иллуминат Феслер, из расстриженных католических монахов, изгнанный из Пруссии за свое превратное учение, и сей Феслер и по днесь продолжает тайные совещания.

b) Цель иллуминатства во всей подробности изложена перед В. И. В. в подлинных бумагах и актах Вейсгаупта, она ведет к мечтательному водворению всеобщей морали, долженствующей все заменить у человека и приводить через постепенные революции все государства в разрушение, и обещает человеку какое-то патриархальное состояние, для достижения коего должны исчезнуть все цари земные и народы! Для приведения столь благой цели в России Сперанский устремляется двадцать лет и получил звание Регента (что цель сия истинно такая, все действия к тому постепенно, скрытно устроены и нечувствительно, подтвердить готовы Магницкий, Санглен, князь Грузинский и я, нижеподписавшийся).

c) Когда в 1811 году дядя мой князь Грузинский при разговоре о незаконной связи Александра Павловича советовал Сперанскому также постараться о сближении Монарха с Августейшею Супругою, Сперанский отвечал: «Не стыдно ли вам, князь, желать еще, чтобы они расплодились, в них нет во всех ни одной капли крови русской, пора нам сделаться русскими», на что дядя мой отвечал, «что же, не тебя ли уже в цари русские?», а он как будто в шутку прибавил: «а хоть бы и меня, не меня одного и вас, мало ли людей русских, кроме немцев», намекая тем на республиканское правление. Сие с самым, может быть, малейшим применением незначительного слова подтвердит под присягою на Евангелии князь Георгий Грузинский.

d) Таковая неблагонамеренность в других только выражениях была доведена до сведения Александра Павловича в Твери через великую княгиню Екатерину Павловну и сделалась одной из главных причин удаления Сперанского (что им самим сказано князю Грузинскому в Нижнем Новгороде, сие подтвердится Его Светлостию).

e) Магницкий свидетельствует о словах ласкательных Вейсгаупта к нему, Сперанскому, поручая тому великий труд искоренить в России предрассудки, в числе коих поставлены Греко-Российская церковь, обязанности к законному престолу и к отечеству. (Подтвердится князем Грузинским, Магницким и Сангленом.)

f) Покушение Сперанского согласно с наставлением Вейсгаупта, который говорит, что высокой его цели препятствуют цари, попы и дворянство, – на унижение сего сословия, присоединив к оному множество людей, напитанных в университетах правилами Вейсгаупта и способных ему к достижению цели, доказывается указом 1809 года, дающим такие значительные преимущества самому превратному учению.

g) Что подтверждается еще следующим: когда явно противные вере и Монархии доказанные выписки из тетрадей студентов попечителем Руничем были ему, Сперанскому, отданы на суждение и явились попечители и профессоры Герман, Раупах и Арсеньев, то он, Сперанский, не только не оправдал Высочайшее доверие, но увертывался софизмами, поправляя угли в камине, на что и возразил ему в шутку секретарь его Никита Всеволодский (Всеволожский. – Я. Г.), тогда в комнате находящийся: «а ваше превосходительство подкладываете уголья, пусть они спорются». Неблагонамеренность же его, Сперанского, еще более тем доказывается, что дело сие поступило к сведению, а Рунич отдан под суд за совсем посторонний предмет; и сим соблюдено главное иллуминатское правило скрывать от обнаружения цель и существование иллуминатства, отстранить людей, вредных успехам оного.

h) Покровительство, оказанное иллуминату Феслеру Сперанским и успешное домогательство определить его в профессоры богословия и философии без экзамена в Невскую Лавру, откуда он был вскоре отрешен, свидетельствует его неблагонамеренность и покушение на основания веры, согласно с правилами Вейсгаупта, повелевающего определить своих адептов в семинарии, ибо без священников нельзя добраться до народа. – Превратность же и опасность лекций Феслера, преподающего эклектическую и Спинозову, и Платонову философию, доказывается конспектом Феслера и протестом преосвященного Фиофилакта Рязанского.

i) Хитро сплетенный устав училищ Духовных правлений и собираемые свечные деньги согласны с правилом, где поведено изыскивать денежные способы к поддержанию сего учения, обличают учредителя.

k) Участие Феслера и влияние его на все законодательство согласно также с правилом Вейсгаупта, а что сии совещания делались в присутствии графа Кочубея, Сперанского, Тургенева, Балугианского и других, подтвердит Санглен, который подслушивал все по Высочайшему повелению, и Магницкий.

l) Когда Феслер выехал из С.-Петербурга в Саратовскую губернию в деревню зятя Сперанского Злобина, в Вольском уезде, все проекты новых постановлений в течение нескольких лет посылались на рассмотрение его Сперанским и ничего не делалось без его, Феслера, совета (сие подтвердит Магницкий, Санглен, князь Грузинский из слов самого Сперанского).

m) Злоумышленная цель Сперанского разорить финансовую систему России обнаруживается из Манифеста, им писанного об ассигнациях, и вообще явно ведет согласно с правилами Вейсгаупта, где он положил свою руку. (Магницкий свидетельствует сие злоумышление и тогда работал с ним вместе.)

n) Продолжение вредного влияния Сперанского на все учреждения доказывается тем, что он жил в Новгородской губернии близ большой Московской дороги, так чтобы все ему значительные лица могли с ним совещаться неприметным образом, ибо весь разрушительный план на Россию согласно его уставам, В. И. В. мною представленным, должен был приведенным быть в действие тихо, неприметно, без огласки, и связывает нечувствительно руки царям и народам.

o) Обнаруживается злонамерение в форме состава Комитета гг. Министров и в производстве дел, что доказывает Магницкий (как сотрудник).

p) Еще покушение на финансовую систему открытием банка или займа, порученного банкиру Пиклеру, – где казна потеряла 20 миллионов в несколько месяцев (о сем знает вся Россия).

q) Государственный Совет и весь бумажный ход государственного правления, злоумышленно устроенного, обнаруживает одинакую цель законодателя, доказывается показанием сотрудника единодушного (тогда) Магницкого.

r) Неудачное покушение на Сенат, отвергнутое голосом графа Гурьева, свидетельствует равномерно, что оно пробовалось, вследствие правила Вейсгаупта, стараться все древние постановления опрокинуть (Магницкий, князь Грузинский).

s) Соучастие во многом статс-секретаря Балугиянского, а особенно в основании иллуминатского учения доказывается Магницким и Сангленом.

t) Успехи Сперанского во многих предметах, где искажены были постановления, свидетельствуют неблагонадежность.

u) Неутомимое его стремление все старое разрушить и заменить гадательным хитросплетенным постановлением доказывается из собственных слов Сперанского, сказавшего: «что указы должны писаться с цветочками, так чтобы каждый нашел бы в них, что ему надо, а настоящий смысл определять только дополнительным Разумом закона» (о том свидетельствуют князь Грузинский, Магницкий, Воеводский, и найдутся другие).

v) Обнаруженная тем, что не принятые в Совете его проекты о уничтожении чинов и прочих, приготовленные в одно время с восстаниями народов повсюду против законных царей, – его, Сперанского, неблагонамеренность.

x) Из чего я заключаю, что согласно с уставом иллуминатов, что он ездил в чужие края для совещания с правителями Вселенной.

y) Гонение и клевета на Магницкого, могущего обнаружить его действия.

z) Наконец, покушение постоянное на веру введением священнической степени Priester Grat Вейсгаупта, на Самодержавие, на благоденствие народа русского – вот между многими обвинительные статьи, в коих я желаю обличить Михайлу Михайловича Сперанского.

Благодать Божия, охраняющая Престол Великороссийский, Веру Греко-Российскую и Россию, приклонит повинную голову грешника к стопам В. И. В., если дух лести не обуял совершенно его сердцем. Но если же окажется с его стороны упорство в сознании, то я прошу всеподданнейше В. И. В. допустить до очистительной присяги меня и других, которые от оной не откажутся, для обличения коварства источника гибели отечества, в первом случае принять всемилостивейше кающегося грешника, а во втором предать всей строгости закона и меня судить по 2 главе воен. артик.

В. И. В. верноподданный князь Андрей Борисов сын Голицын состоящий по кавалерии генерал.

Несмотря на то что многое из этого письма уже вошло в основной текст доноса, имеет смысл воспроизвести и внимательно его прочитать, ибо написано оно не случайно. Очевидно, по предварительным беседам со своими доброжелателями Орловым и Чернышевым князь Андрей Борисович понял, что «хаосность» его сочинения производит на читателей тяжелое впечатление.

Взяв себя в руки и почти не уходя в сторону, он попытался сконцентрировать обвинения против наиболее уязвимого, по его мнению, человека. Это было вполне грамотно с военной точки зрения – атаковать и прорвать позиции противника в наименее защищенном пункте, а уже потом развивать успех, вводя в прорыв свежие силы.

И Кочубей, и князь Александр Николаевич Голицын, и Бенкендорф с фон Фоком казались князю Андрею Борисовичу добычей более опасной, чем однажды уже скомпрометированный и сосланный по обвинению в государственной измене Сперанский. Почтенный Балугьянский, сотрудник и соратник Сперанского, был фигурой второстепенной и самостоятельной роли в большой игре не имел. Кроме концентрации и прояснения обвинений, предъявленных Сперанскому, в письме от 15 января есть несколько важных новых черт, свидетельствующих как об основательной подготовке акции, так и о некоторой панике, которая начала охватывать князя Андрея Борисовича.

Во-первых, появился новый и значительный персонаж – князь Георгий Александрович Грузинский, родной дядя князя Андрея Борисовича Голицына и князя Сергея Петровича Трубецкого.

Вигель писал о нем:

Всеповелительным деспотом с давних времен проживал в сей губернии (Нижегородской. – Я. Г.) сын одного грузинского царевича князь Егор Александрович… Царского происхождения, с полуденною кровью, с пылкими страстями, с крутым нравом, князь Грузинский точно княжил в богатом и обширном селении своем Лыскове, на берегу Волги, насупротив маленького города Макарьева. Все приезжие, покупатели и торгующие, находя в Лыскове гораздо более удобств и простора, нанимали тут квартиры во время ярмонки (Нижегородской ежегодной ярмарки. – Я. Г.), и это время было для Грузинского самое блистательное и прибыльное в году, так что с каждым годом, казалось, сила его умножается[247].

Князь Георгий Александрович был правнуком грузинского царя Вахтанга VI, так что родовитость его была вне сомнений. Он имел чин действительного статского советника, звание камергера, и двадцать три года подряд – с 1807-го по 1830-й – нижегородское дворянство избирало его своим губернским предводителем.

Однако в 1831 году выбор его в качестве авторитетного свидетеля по столь громкому государственному делу был со стороны князя Андрея Борисовича не меньшим промахом, чем обращение к авторитету Санглена.

У Николая были к князю Георгию Александровичу серьезные претензии: в 1826 году, будучи, как уже сказано, дядюшкой декабристского лидера, князь Георгий Александрович – не из политических соображений, а по родственной солидарности и аристократической независимости – откровенно способствовал пересылке в Сибирь крупной суммы денег, которая, скорее всего, предназначалась для организации несостоявшегося побега декабристов из Читы – по Амуру и через Дальний Восток – в Америку. И Бенкендорф, и Николай знали, что в своем «княжестве» Лыскове князь Грузинский устроил перевалочный пункт для курьеров из Москвы в Читу.

Кроме того – как и большинство соратников нашего героя, – князь Грузинский в это время находился под следствием по делу отнюдь не политическому… Имя князя Георгия Александровича могло вызвать у императора только раздражение. Что и произошло.

Как всегда – или почти всегда, – под фантастическими заявлениями Голицына имеется вполне реальный факт. Если воспроизведенные им разговоры Сперанского с князем Грузинским или искажены, или являются чистым вымыслом – надо было быть круглым идиотом, чтобы вести такие разговоры с человеком отнюдь не близким (не говоря уже о том, что Сперанский мог беседовать с князем, уже будучи сосланным в Нижний Новгород, и, стало быть, хронология ломает логику его поступка), – то ссылка на великую княгиню Екатерину Павловну абсолютно осмысленна. В тверскую резиденцию великой княгини действительно стекались все компрометирующие Сперанского слухи. Здесь был, в некотором роде, штаб по устранению реформатора. Великой княгине Карамзин читал свою известную «Записку о древней и новой России», направленную против реформ, здесь бывал твердый противник Сперанского граф Ростопчин.

Сперанский, сосланный в Нижний, мог и в самом деле рассказывать князю Грузинскому о сплетнях и клевете, которые исходили из Твери. Но Голицын интерпретировал это так, как ему было нужно.

Вообще, все состоявшиеся и несостоявшиеся реформы Сперанского толкуются как реализация планов Вейсгаупта именно потому, что они меняли «древний порядок». Но тогда большего «иллумината», чем Петр I, не найти.

Инвективы князя Андрея Борисовича вряд ли произвели на императора сильное впечатление – от финансовых проектов Сперанского давно отказались, а дела отнюдь не шли на лад. Что же до «покушения на Сенат», то Николай знал – функции Сената менялись едва ли не каждое царствование и никакие иллюминаты к этому отношения не имели. Все остальное подлежало проверке.

Выполняя приказ императора, Орлов и Чернышев того же 15 января имели длительную беседу с доносителем. Столь стремительное развитие событий свидетельствует о чрезвычайной обеспокоенности Николая.

Чернышев и Алексей Орлов, которые явно возлагали на Голицына некие надежды – в смысле компрометации Бенкендорфа, вынуждены были при всех симпатиях к направлению мысли князя Андрея Борисовича от своих мечтаний отказаться.

Их поведение в этой истории – как и поведение Николая – очень выразительно. Уже 15 января два генерал-адъютанта представили цитированную выше верноподданнейшую записку.

Из записки следует, во-первых, что, прочитав донос, Николай, несмотря ни на что, надеялся получить подтверждения; во-вторых, что намерения князя Голицына и его рвение вызывают искреннюю симпатию у двух столпов империи; в-третьих, что сам факт существования иллюминатского заговора представляется им вполне возможным, но средства одного Голицына для его раскрытия, по их мнению, недостаточны.

Обманутый в ожидании немедленной победы, но все же ободренный отношением Чернышева и Орлова, князь Андрей Борисович в «Дополнительной записке» предложил:

…Я желал бы, если бы мои показания и недостаточны к убеждению, чтобы они были приняты в виде гипотезой или предположений, и таким образом, много для меня непонятных вещей пояснятся высшим сановником государства; я имею план дома, знаю расположение внутреннее комнат и ходов, но многих не знаю живущих в нем. В записке, мною представленной, обозначены несколько лиц. Сознание Сперанского может совершенно сорвать со всех личину…