Теолог и историк Фесслер, один из кандидатов в главные злодеи-заговорщики – они у князя Андрея Борисовича менялись, – родился в 1756 году в Австрии и наречен был Игнатием в честь основателя и первого генерала ордена иезуитов Игнатия Лойолы, которого чтила мать Фесслера.
Окончив латинскую школу, Фесслер выбрал путь монашества, попытавшись вступить в орден иезуитов, а когда это не удалось, вступил в орден капуцинов.
Однако его пылкая увлекающаяся натура, энергичное творческое воображение препятствовали рутинной монашеской жизни. Он был знаток и поклонник античных авторов и ориентировался более на них, чем на Отцов Церкви. Умерщвлению чувственности и смирению он учился не у кого-нибудь, а у Сенеки. О чтении римского стоика он впоследствии отзывался так:
Это было первое пробуждение моего внутреннего мира, который, однако ж, при помощи усиленной деятельности духа скоро пришел опять в состояние покоя и порядка. Мне удалось открыть даже в сочинениях Сенеки известный мистицизм, после чего я стал верить, что он не лишен божественного просвещения. Во всяком случае, он представлялся мне вечно блаженным, хотя, по неизвестности и сокровенности христианства в его время, он и не в состоянии был сделаться христианином. С тех пор его мистицизм послужил к укреплению и возвышению моего собственного; его мораль я применял к отношениям внешней жизни, в которых моя мистика часто оказывалась неверною и беспомощною. Таким образом, будучи исполнен заученного мистицизма без внутренней религиозности и устремив взор на предстоящую мне цель, шел я вперед по моему пути с детскою покорностию воле Божией и подчиняясь всем распоряжениям орденских властей[221].
То, о чем говорит здесь Фесслер, – «заученный мистицизм без внутренней религиозности» – и было тем пороком, который превратил духовный порыв «мистического десятилетия» александровского царствования в бесплодное кипение страстей, междоусобий и апокалипсических ожиданий.
Юный Фесслер мечтал стать мучеником за веру, истязал свою плоть, но, укротив чувственность, не укротил духовную жажду. Прочитав достаточно случайно несколько книг по церковной истории, он стал терзаться мучительными сомнениями:
Мой покой исчез, мой внутренний мир был разрушен, мой дух спустился с мистического неба на землю. Флери убедил меня в перерождении христианской церкви, в испорченности и ничтожестве нынешнего монашества, Муратори – в бессодержательности и неприемлемости монашеских обетов[222].
Постепенно Фесслер пришел к идеям, которые были близки и императору Александру, восторженно принявшему идеологию квакеров.
Фесслер говорил:
Чем более я думаю, тем более признаю себя за самого обыкновенного человека, и всею душою я ни более, ни менее как ученик природы и истины. Но я в то же время христианин и священник, первый в строгом, второй в обыкновенном смысле понимаемый, – и мне кажется, что одно исключается другим. Я христианин и знаю дух священства, не быв священником в суетном смысле. Кто читал Евангелие, тот знает и без моих дальнейших объяснений, что по Евангелию называется христианином, что священником. Христианин следует учению Христа, которого первосвященники велели распять[223].
Между тем монах Фесслер обнаружил в австрийских монастырях тайные подземелья, в которых десятилетиями томились и умирали провинившиеся, по мнению церковного начальства, монахи и монахини. Фесслер написал письмо императору Иосифу II, решительному реформатору, который обдумывал и реформирование монастырской системы. Письмо Фесслера сыграло решающую роль – по указу императора были разрушены все монастырские тюрьмы и освобождены многочисленные узники. Монашеская карьера Фесслера на этом, разумеется, закончилась. Но перед тем как он покинул монастырь, его попытался убить фанатик-капуцин. Фесслеру удалось отбиться оказавшимся под рукой кинжалом.
Началась светская деятельность, преподавание восточных языков в Львовском университете, сочинение драм и исторических трудов.
Его преследует ненависть духовенства. Он переходит из католичества в лютеранство. Он становится масоном – членом ложи «Феникс» во Львове. После переезда в Германию он получил приглашение от директории берлинской ложи «Royal York» реформировать традиционные масонские ритуалы, чтобы отменить сложную обрядовость, превратившуюся в фарс. Он ревностно принялся за этот труд, изучив предварительно историю масонства от самых ее истоков. Но его реформаторская деятельность вызвала резкое неудовольствие многих влиятельных масонов, и Фесслеру пришлось оставить масонство.
В Берлине он основывает «Общество друзей гуманности», которое пережило своего основателя.
Никаких следов связей Фесслера с Вейсгауптом в его биографии не обнаруживается. Да и человек он был совершенно иного толка, отнюдь не склонный к активному вмешательству в политику.
Он выпускает труд об императоре-философе Марке Аврелии, становится своим человеком в среде немецких интеллектуалов-гуманистов, дружески встречается с Гердером. Он приходит к кантианству. Он женится, у него рождается трое детей. Но идиллический период заканчивается после вторжения Наполеона в Пруссию и разрушения всего привычного жизненного уклада…
В 1809 году Петр Дмитриевич Лодий, австрийский славянин на русской службе, прежде преподававший философию и математику во Львове и Кракове, а с 1803 года профессор философии Петербургского педагогического института, хорошо знавший Фесслера, рекомендовал его Сперанскому.
Сперанский, как мы уже знаем, мечтал о реформировании и просвещении духовенства. Он вызвал в Россию Фесслера, возлагая на него большие надежды.
Официально Фесслер был приглашен преподавать восточные языки в Петербургскую духовную академию. Правда, по приезде его назначили профессором философии, поскольку это место оказалось вакантным. Но главным его занятием было именно построение новой масонской системы.
Несомненно, Сперанский знал о реформаторской деятельности Фесслера в немецком масонстве.
Начальство академии вручило Фесслеру инструкцию, которой он должен был руководствоваться при обучении слушателей академии. В ней говорилось, что профессор «должен быть внутренне уверен, что ни он, ни ученики его никогда не узрят света высшей философии, единой истинной, если не будут его искать в учении христианском, что только те теории суть основательны и справедливы, кои укоренены, так сказать, на истине евангельской, ибо истина есть едина, а заблуждения бесчисленны».
Однако программа, представленная Фесслером, встретила стойкое сопротивление духовенства. Архиепископ Феофилакт Русанов, патронировавший духовное образование, отозвался о фесслеровской программе уничтожающе:
Начала, которым Фесслер неуклонно следовать обещает, суть начала разрушительные, а не созидательные… 1) Фесслер совершенно превращает натуральный ход познаний человеческих, производя начало оных от разума, независимо от чувств; 2) допускает ложные и несовместные со здравым смыслом начала познаний человеческих, приписывая им только условную и подлежательную вещественность и истину; 3) подрывает религию, приняв в основание философии своей пагубные мнения иллюминатов; 4) вводит Платонову философию, которая в первых трех веках христианства породила столько ересей, сколько вольнодумцев во Франции произвела Локкова метафизика, старанием Вольтера допущенная в училища и через происки его восторжествовавшая над философией Декарта; 5) кроме Платоновой философии, более 25 лет руководствуется учением Плотина (и вообще Александрийской школы), которое в особенном было покровительстве у языческих императоров[224].
Не станем вдаваться в тонкости философско-богословских дискуссий о достоинствах картезианства и недостатках доктрины Локка с точки зрения православного иерарха. Дело было не столько в чисто философских особенностях его системы, хоть его сомнения в возможности абсолютного познания – в отличие от Декарта, – должно быть, и задевали чувства православных теологов. Локк был им глубоко противен как «отец Просвещения», проповедник либерализма и сторонник конституционной монархии.
Для нас важно то, что Феофилакт вменяет Фесслеру «пагубные мнения иллюминатов», не приводя никаких доказательств и не объясняя – что же это за «мнения». Очевидно, все ложные, по мнению архиепископа, философские идеи исходили от адептов Вейсгаупта.
Но особенно симптоматично, что обвинение в следовании Плотину повторяет в доносе князь Андрей Борисович и ссылается при этом на заключение Феофилакта, что свидетельствует о его дотошном знании обстоятельств рубежа 1800–1810-х годов. Князь Андрей Борисович безусловно принимал, как он и утверждает, самое активное участие как во внутрицерковных распрях, так и во взаимоотношениях церкви и власти.
Правда, рассказывая в разделе «Об учреждении духовного правления» о гонениях на клириков, восставших против иллюминатства, он, по своему обыкновению, приспосабливает факты к тактической задаче. Например, тот же Феофилакт, который в 1810 году пресек профессорскую карьеру Фесслера, нимало от того не пострадал. Еще в 1814 году его труд по богословию был официально рекомендован для преподавания в духовных училищах как эталонный. Высший церковный пост в Грузии мог скорее свидетельствовать о признании пасторских талантов, чем об опале.
Не всё в порядке у Голицына и с хронологией. Устав Духовной академии был действительно принят в 1809 году, но Фесслер-то приехал в Петербург позже и приступил к своим обязанностям с 1 января 1810 года. И, таким образом, привезти с собой, как утверждает князь Андрей Борисович, «учреждение Духовной Академии, составленное Вейсгауптом», никак не мог. К этому времени устав академии был уже готов, и одним из основных его авторов был именно архиепископ Калужский Феофилакт, противник «иллюминатских мнений».
Чистейшим вымыслом было и утверждение, что Фесслер был «выгнан со стыдом из Пруссии». Последние годы жизни Фесслера в Берлине были чрезвычайно плодотворны в литературном отношении. Он выпускал книгу за книгой и пользовался немалой популярностью. И уж ежели бы и в самом деле прусский король, как утверждает Голицын, «предостерегал тогда покойного императора на его счет», то можно быть уверенными, что духу Фесслера в Петербурге не было бы.
Что же до иллюминатства, то в то время, когда орден Вейсгаупта создавался в Баварии, а затем был разгромлен – с 1781 по 1786 год, – Фесслер сперва находился в монастыре, а затем мирно преподавал во Львовском университете, и суровые гонения на иллюминатов, прокатившиеся по Европе, никак его не затронули. Что свидетельствует о его полной непричастности к ордену.
Дальнейшая судьба Фесслера в России отнюдь не способствовала его влиянию на ход государственных дел. После скорого крушения его академической карьеры и фактического запрета Александра на масонский проект Сперанского Фесслер внезапно остался не у дел. Он получил формальное звание корреспондента комиссии составления законов, которой управлял Сперанский.
Пожалуй, наиболее выразительным примером того, как строил князь Андрей Борисович свои обвинения, была его версия возникновения комиссии составления законов и роль в этом зловещего Фесслера: «…Положил основание Комиссии Составления Законов, дал ей правила и начальные материалы, а сам потихоньку… скрытно и безгласно отправился в Саратовскую Губернию в глушь близ города Вольска…»
Но основание комиссии было заложено еще в 1803 году по приказу Александра, а отнюдь не Фесслера. Ведал комиссией тогда Новосильцев, а практическую работу организовывал выписанный для этой цели из Германии воспитанник Лейпцигского университета барон Густав Розенкампф. Рекомендателем его был сенатор Козодавлев, впоследствии министр внутренних дел.
Сперанский был назначен в комиссию 8 августа 1808 года, еще до поездки в Эрфурт, где он, по утверждению Голицына, и был завербован Вейсгауптом. Было это, соответственно, задолго до приезда в Россию Фесслера.
Звание корреспондента комиссии, не давая Фесслеру никаких сколько-нибудь серьезных возможностей влияния на дела, давало основание для выплаты ему жалованья. И всё.
Фесслер уехал в Саратовскую губернию вовсе не «скрытно и безгласно», а вполне официально, испросив соответствующее разрешение, чтобы занять место преподавателя в частном училище в городе Вольске. Это училище было учреждено Константином Злобиным, женатым на свояченице Сперанского, младшей сестре его покойной жены. Возле Вольска находились родовые земли Злобина.
В это время был образован специальный совет для принятия законов, в который входили, кроме Сперанского, князь Лопухин, граф Завадовский, Новосильцев, Чарторийский, граф Потоцкий, сенаторы Алексеев и Карнеев. Довольно трудно представить себе, чтобы эти значительные особы выполняли предначертания Фесслера.
Все это, разумеется, совершенный вздор. И непонятно, на что рассчитывал в этом случае князь Андрей Борисович, – история комиссии была прекрасно известна.
Сама по себе идея, что проекты указов составлялись Фесслером в Вольске, потом шли в Петербург, обрабатывались Сперанским и отправлялись на утверждение к скромному педагогу в саратовскую глушь, – вполне безумна.
В подробных воспоминаниях Розенкампфа о работе комиссии – а барон, отодвинутый на второй план Сперанским, относился к нему и его креатурам вполне отрицательно – нет ни слова о Фесслере.
Другое дело, что недолгое пребывание Фесслера в Духовной академии оставило свой след, но совершенно не тот, о котором толкует Голицын.
Уже цитированный нами Стурдза писал: «Бывший начальник всех масонских лож в Германии (сильное преувеличение! – Я. Г.) Фесслер первый основал у нас преподавание еврейского языка, а потому, естественным образом, молодежь бросилась раскапывать источники какой-то очищенной религии, которую прикрывали до времени мантией православия»[225].
То знание восточных языков, которое принесли в Россию Фесслер и его коллеги, стало лишь орудием для тех русских людей, которые жаждали дойти до истоков христианства, не замутненных церковной формалистикой…
Дальнейшая судьба Фесслера в России была невеселой. Через два года Злобин отказался от своего проекта. Фесслер, живший на жалованье из комиссии составления законов, переселился в Саратов. Но после ссылки Сперанского жалованье из комиссии перестало поступать. Фесслер с семьей впал в нищету. Немецкие колонисты, обосновавшиеся в тех краях, время от времени присылали ему продукты. Он продавал книги из своей библиотеки, чтобы заплатить накопившиеся долги. Изредка друзья из Германии и Венгрии присылали ему небольшие суммы.
Он вспоминал в автобиографии: «При столь тяжких обстоятельствах я едва имел силы сохранить спокойствие и ясность духа, хотя сердце и обливалось кровью при виде бедствовавшей семьи…»[226]
Согласимся, что это мало похоже на положение полномочного эмиссара могучей и зловещей международной организации.
Фесслер не занимался подрывной деятельностью, не плел иллюминатскую сеть, чтобы уловить доверчивую Россию, он усиленно трудился над многотомной «Историей Венгрии» и составлял план сочинения под заглавием «Собрание материалов для ученой истории России». «История Венгрии и ее жителей» в десяти больших томах начала выходить в Лейпциге в 1815 году и завершилась через десять лет.
В 1817 году Фесслеру вернули его скромное жалованье, а через три года о нем вспомнил князь Александр Николаевич Голицын, обер-прокурор Синода, и назначил его надзирать за церквями и школами 73 евангелических колоний Саратовской губернии.
Фесслер ревностно исполнял свои обязанности духовного пастыря. С 28 декабря 1820 года по 3 марта 1821 года он произнес перед жителями колоний сорок проповедей, в которых призывал к очищению и покаянию.
Клевета и подозрение между тем преследовали Фесслера. Неистовый архимандрит Фотий, о котором у нас еще будет речь, требовал от Александра в 1824 году, в разгар распри между мистиками и ревнителями православия, изгнать Фесслера из России как «нового Лютера и Кальвина, ангела тьмы во плоти». Призыв этот успеха не имел. Немцы-евангелисты почитали своего наставника, и он вполне благополучно здравствовал в Саратовской губернии до весьма преклонного возраста и умер в 1839 году, дожив до 83 лет.
В январе 1831 года, поглощенный пастырскими заботами и научными трудами, бедный Фесслер и не подозревал, что в Петербурге он предстал в это самое время под пером неистового разоблачителя изощренным заговорщиком, подрывающим основы империи…
Кем только не был Игнатий Аврелий Фесслер – юным монахом, умерщвляющим плоть, бунтарем против монастырского изуверства, профессором-просветителем, масоном-реформатором… Но одним он не был никогда – заговорщиком-иллюминатом.
Георгий Флоровский писал о нем: «Фесслер был вольнодумцем, не мистиком. Он примыкал к идеям Лессинга и Фихте, задачу истинного масона он полагал в создании новой гражданственности, в перевоспитании граждан для наступающего века Астреи»[227]. Это и так, и не так.
Сам Фесслер декларировал важную для нас тему:
Мистицизм есть врожденное свойство разума, сродное религиозности и философии, высшее возбуждение, а не расслабление силы. Его деятельность начинается там, где оканчивается область рассудка и определения; строго и твердо мыслящий ум может смешать его с мечтательностью чувств или с фанатизмом пылкого воображения и произнести таким образом недостойное суждение о нем… Истинная мистика, основывающаяся на деятельности чистого разума и живущая при его свете, может быть не только изучаема, но и научна, из чего следует, что истинный мистицизм бесконечно далеко от всякого стремления обращать кого-либо к себе, а стало быть, и существование мистической секты немыслимо. Только фанатизм, обреченный на неразрешимые противоречия с самим собою, может проникнуться чувством прозелитизма и порождать секты[228].
Этот «рационалистический мистицизм», конечно, был далек от той темной и нервной доктрины, которую пытались выстроить ее адепты в «мистическое десятилетие», но здесь – в последней фразе – Фесслер невольно отвечает князю Андрею Борисовичу на его инвективы. Именно «фанатизм, обреченный на неразрешимые противоречия с самим собою», делал столь мучительным, разрушительным и бесплодным существование такого одаренного и деятельного человека, как князь Андрей Борисович, и заставлял его разум, искаженный сомнительным мистицизмом, порождать чудовищные фантомы, в которые он искренне верил…
Сочиняя свой трактат, князь Андрей Борисович не только старательно нагнетал атмосферу грядущей катастрофы, но и взвинчивал себя. Чем дальше, тем свободнее и неистовее становятся его язык, его интонация, ибо он подходит к вещам, которые для него всего болезненнее.
Вейсгаупт говорит: Цари, Попы, дворянство нам всегда препятствуют, следовательно, направление законодательства должно быть на Царей, на Попов, на дворянство, чтобы отнять власть нечувствительно у Царя Самодержавного, следовало устроить весь верховный состав Государственного Правления так, чтобы все текло чрез Иллуминатов к Иллуминатам и по-Иллуминатски, и для того везде поставить силу против силы, все прибрать к рукам, старое убивать, новое воздвигать. Иметь вид прибавлять власть Царю, а между тем самым и убавлять ее и постоянною и скрытною силою все нагибать к великой цели Ордена.
Не забывайте вокруг Царей земных поставить Легионы людей неутомимых и верных сотрудников для достижения главной цели все тайком (первое условие) sine qua nоn.
Действие против Царя, Философическое исследование и Анатомию верховных мест, я предоставляю другому более меня опытному и посвященному в сие таинство, у которого весь труд сей Исторический уже готов. (Помета императора Николая: «Кто такой?» – Я. Г.)[229]
Теперь выведу некоторые черты сего действия.
При Коллегиальном Правлении была служба, а теперь выслуга и лицеприятство, прежде Чиновник мог по чистой совести заслужить доброе и честное имя без поклонов, теперь нет, все связи, все протекции.
Кто-нибудь получает ли место, чин, первый вопрос: кто у него, кем поддержим.
Везде и повсюду согласие, везде непроницаемое единогласие, все Чиновники устроены к повиновению непрекословному, правилами воспитания поступили в число сотрудников Моральных к достижению цели добродетели.
Все нераздельным строем идут к своей цели, которая доставляет им Дворянские почести, кресты, Аренды, убивать невинность, притеснять сирых и вдов, все входит в направление Цели.
Дела бесконечные перелетают, как галки, сверху вниз и снизу вверх. Есть другие самые вопиющие, которые подобны Ежу с иглами; никто не может к ним законно дотронуться, потому что они запечатлены входящими номерами, Комитета Министров, Государственного Совета, Высочайшими Конфирмациями.
Один Помещик хлопочет 20 лет из того, что он лишен всего своего имения, кажется, 500 душ, потому что Статс-Секретарь Государственного Совета ввергнул незначительную букву Н в указ.
Сколько подделок, сколько фальшей! Сколько вопиющих фальшей в формах! Для направления всего на одну и ту же цель. Неудовольствие против Царя и всенародный ропот.
Чиновник уже не говорит, что Государь Император меня пожаловал крестом, нет, а спасибо N. N. Правителю Канцелярии, он мне крестик навесил, как же нам не стараться ему.
Случись, например (что, впрочем, невозможно), чтобы молодой человек в Департаменте с честью отказался бы от скривления какого-нибудь Дела, ему порученного, ему скажут: «Подчиненный должен в службе повиноваться и не умничать, ты не знаешь еще нас, в ложке утопим тебя, туда зашлем, куда ворон костей не занесет; советуем Вам, сударь, впредь быть поосторожнее и не умничать» – таким образом все приходит в порядок и безмолвие: все молчит, пишет, коверкает, мерилы беззакония наполняются в тишине при тысяче глаз и в присутствии людей, имеющих очи, да не зрят, уши да не услышат. При Коллегиальном Правлении Чиновник определялся Сенатскими указами и отрешался не иначе как судебным порядком, всякий обвиненный мог оправдаться в правом деле.
Теперь Иллуминаты под видом прибавления власти Царю что сделали; все Чиновники определяются по Высочайшему повелению, т. е. составляется записка Правителем Канцелярии о его Родственниках или Клиентов например: Вознесенского, Попова, Успенского, Спасского и проч. Для определения на службу в Департаменты, может ли Государь отказать Министру в столь ничтожном Деле, никак. Министр был бы тогда вправе сказать: у меня дела не могут идти, людей нет, Государь мне отказывает в чиновниках и Чиновники определены по Высочайшему повелению.
Теперь один из них, положим, неугоден сделается Правителю Канцелярии – такая же записка, за болезнию или неспособность или нерадение переводит Попова, Успенского, без согласия их по Высочайшему же повелению в другое ведомство или отрешает вовсе. Где он будет просить и у кого, а прежде он мог.
Титулярный Советник в отпуск без Высочайшего повеления уехать не может – хоть сие ничтожное существо доползет до действительного Статского Советника и Государь его в лицо не увидит.
Конечно же, здесь бездна фантазии и совершенно беспардонной идеализации доалександровской системы. В XVIII веке протекция, лицеприятство, кумовство были ничуть не слабее, а, скорее всего, еще ощутимее. Но Голицына не волнует истина. Он строит свой мир – в прошлом и настоящем. Но увиденные князем Андреем Борисовичем черты мира реального настолько ярки и резки, что прорывают этот покров фантазии и предстают во всей своей отчаянной выразительности.
Голицын с ужасом наблюдает жестокий быт имперской бюрократии. И, в отличие от его химерических видений из жизни университетских профессоров и сподвижников Сперанского, он разглядел и описал нечто опасно реальное…
Объективно реформы Сперанского – в их прерванном, куцем виде – и в самом деле довершили отчуждение человека от государства, дали еще один толчок к окончательному торжеству бюрократической химеры. В этом, однако, Сперанский виноват не был – его вышвырнули из Петербурга и из государственной деятельности.
Но Голицын этого не понимал и понять не мог. Зато результаты великой неудачи Сперанского он разглядел прекрасно. И с подлинным вдохновением начертал устрашающую картину торжества иллюминатов. Она настолько выразительна, что стоит повторить этот пассаж: «Везде и повсюду согласие, везде непроницаемое единогласие, все Чиновники устроены повинению непрекословному, правилами воспитания поступили во число сотрудников Моральных к достижению цели добродетели.
Все нераздельным строем идут к своей цели, которая доставляет им Дворянские почести, кресты, Аренды, убивать невинность, притеснять сирых и вдов, все входит в направление Цели».
Голицын точно понял и систему взаимозависимости, и круговой поруки в той системе, которую обличает.
Уловил Голицын и еще парадокс системы – сопротивление исполнителей воле верховной власти, когда эта воля шла против интересов исполнителей:
Иллуминаты одарены особенным талантом производить действие, противное тому, что они объявляют, и противное высочайшей воле. Например, Государь Александр Павлович желал всегда освободить крестьян помещичьих. Он не жаловал вотчины дворянам. Како же способствовали цели Государя? Способ нашли прибавить до 40 т. душ приобретателей людей Русских и давали всем чиновникам красть.
Нам, с нашим сегодняшним опытом, все ясно. Голицын и в самом деле обнаружил страшный заговор – заговор бюрократии против страны. Он ясно увидел ее генеральные черты – корпоративную замкнутость, своекорыстие, ориентацию исключительно на собственные интересы, круговую поруку, поддерживаемую как наградами, так и террором, мощную способность к самовоспроизведению, высокое искусство саботажа, он увидел делопроизводство, расчетливо запутанное, громоздкое – ибо громоздкость его затрудняет контроль и создает особую структуру, недоступную непосвященному, он увидел пагубность этой системы для России, намертво схваченной железной бюрократической паутиной.
И князь Андрей Борисович поднимается до пафоса, который поддельным, искусственным быть не может. Здесь его пером и в самом деле водят мучительная боль и сострадание.
Россия стоит, как великан, на которого натянули насильственно с трудом немецкую столь узкую куртку, что он не может владеть руками, скрутили его по всем суставам, перетянули жилы, остановили в них кровообращение, дразнят, колют, терзают, изнуряют, полагая повалить его на землю и дать на съедение разнородным налетным псам!
То, что бюрократия в ее натуральном виде, с ее от петровских времен идущей традицией, – страшное зло для страны, было очевидно всем, кто хотел это видеть.
Еще 18 августа 1826 года фон Фок докладывает Бенкендорфу:
По словам приверженцев партии, противящейся преобразовательным мерам, установление прочного порядка в управлении так же трудно, как найти квадратуру круга… Люди малодушные боятся реакции; те же, которые выше всего ценят наружное спокойствие, громко заявляют, что многочисленность виновных будет иметь неизбежным последствием безнаказанность. Каким образом, говорят они, достигнуть цели, не разрушив всего здания бюрократии, которую многие отстаивают в собственных интересах! Разорение одного естественно влечет за собою и потерю состояний других взяточников, имеющих целую толпу сообщников; все они так сжились с системою грабежа, всюду и всеми терпимой, что желать поколебать ее – то же, что захотеть повторить древнюю сцену в храме Филистимлян.
В последней фразе Фок намекает на историю библейского богатыря Самсона, который, чтобы расправиться со своими врагами, обрушил кровлю храма на головы всех там находящихся – и погиб вместе со своими противниками…
Далее Фок пишет:
Сколько нужно стараний, чтобы произвести реформу, столько же необходимую, как и неприятную и тяжелую для бюрократии, – этой истинной гидры, которую можно уничтожить только продолжительным трудом, неустанно добираясь до самого корня зла[230].
18 сентября Фок возвращается к этой теме:
Бюрократия, говорят, это гложущий червь, которого следует уничтожить огнем или железом; в противном случае невозможны ни личная безопасность, ни осуществление самых благих и хорошо обдуманных намерений, которые, конечно, противны интересам этой гидры, более опасной, чем сказочная гидра. Она ненасытна; это пропасть, становящаяся все шире, по мере того как прибывают бросаемые в нее жертвы. Необходимо во что бы то ни стало засыпать эту бездну. Все благомыслящие люди вместе с теми, кого обирала и обирает еще бюрократия, благословляют отческую заботливость правительства, решившегося уничтожить ее. Начатые с этой целью преследования настолько же полезны, насколько необходимы, – в этом все согласны; но, замечают, надзор должен удвоить свою деятельность и старания, чтобы предупредить глухую реакцию со стороны бюрократии, приверженцы которой тем опаснее, что могут действовать заодно и причинить правительству немалые затруднения, парализовав меры, принимаемые с таким успехом против злоумышленников, которые навсегда останутся верными тому принципу, что цель оправдывает средства[231].
Многие выражения Фока буквально повторяют фразы из доноса Голицына. И если «бюрократию» заменить на «иллуминатов», то картина получится поразительно сходная с кошмарными видениями князя Андрея Борисовича.
Николай, Бенкендорф, Фок осознавали несовершенства системы, запущенной когда-то первым императором, и пытались исправить положение карательными мерами. Успеха это не приносило…
Голицын видит трагизм положения, но лихорадочная его мысль, неспособная к трезвому анализу, идет не от причины к следствию, а наоборот. Все кругом ужасно, в судах несправедливость, экономическое положение тяжкое – «голод, мор, упадок в продуктах…» – кто-то должен быть виноват в этом?! Он видит терзающую страну военно-бюрократическую формацию, но не отдает себе отчета в том, что видит. Его воспаленный мозг требует простого, простейшего ответа, одного концентрированного врага, привычного и проникшего извне, а не гнездящегося в самой государственной системе.
Так и рождается идея «ужасного, тайного, злонамеренного заговора» иллюминатов. И все, что представляется темному политическому сознанию князя Андрея Борисовича чуждым, опасным – выдвижение ли разночинной интеллигенции («при равных качествах ума мой сын не получит аттестата, а попович пролезет»), наука ли статистика, проекты ли реформ, увеличивающих меру свободы, – все получает столь простое и воодушевляющее объяснение…
Однако князя Андрея Борисовича в дни сочинения трактата-доноса постоянно швыряло из стороны в сторону – от выявления катастрофических черт реальности (хотя и ложно истолкованных) до новых безумных вымыслов.
Я доказал выше, как права награждать Дворянским достоинством скатились нечувствительно из Царской Десницы и очутились у Профессоров!!! Ненавистники Бога и Царей Иллуминаты не могут вытерпеть и самых Регалий Царских, таким же точно воровским образом они выкрали с двух голов Российского Орла две короны, а из когтей Скипетр и Державу, Крылья, вверх парившие, переломили и обратили книзу, чем заменили Скипетр и Державу (с которыми пишется – Спаситель Мира Иисус Христос) факелами Германова просвещения, Маратовым венком, Перунами и распущенными подвязками.
Язык притчей (en rebus) у Иллуминатов очень уважается, и сие изменение Орла столь замечательное имеет еще очень важное тайное ознаменование, по которому привязываются такие обстоятельства, что непостижима такая злоба людей, la secte fait le mal pour le plaisir de le faire, souvent sans profit personnel[232], над дворцами развивается настоящий Герб, на пуговицах наших новый, некоторые Аптеки сохранили прежний, какие чугунные вороны сидят на мостах по дороге в Москву! В моих бумагах писана в 1823-м году целая мемория к Государю покойному о важности Орла, который на крепостных Актах на Ассигнациях везде изменен, кто сказал бы, что Орел на Платиновой монете и на новом рубле принадлежит к одному Царству; особенно в коронации эта разница была разительна! В возобновленной тронной в Зимнем Дворце трон с старым Орлом, по стенам налеты чужие, на карнизах так же. Я упрашивал князя Голицына доложить в Москву о том Государю Императору, он мне отвечал: n’est-ce pas la méme chose[233]. У меня мой Почтовый Департамент с Скипетром и с Державою. J’ai voulu vous faire ma cour par là[234]. Я хотел Вас потешить и вывернулся шуткою.
Где же Указ об уничтожении двух корон, Скипетра и Державы в Гербе Российском, зачем смотрит Герольдия? И Сенат? Мне скажут: Александр Павлович опробовал рисунки, но Государь Николай Павлович в день Коронации изволил нести Скипетр и Державу в руке, а не факел и не венок.
Император Николай, принимающий корону с факелом в одной руке и венком в другой, и в самом деле выглядел бы слишком экзотически. Но князя Андрея Борисовича ужасала не эстетическая и даже не церемониальная сторона дела… Обскурантское сознание, усугубленное плоским мистицизмом, привязано не к реальным истокам явлений, но к лжеистокам, к фундаменту заблуждений. Так и Голицын нес в своем сознании сильные черты магического мировосприятия – искажение символики вело, по его убеждению, к искажению тех вещей, которые эта символика в абстрагированном виде представляла. Как ведьма протыкает иглой сердце восковой фигурки, надеясь убить символически повторенного в ней человека, как пещерный охотник, убивая быка в наскальном рисунке, думал, что готовит себе победу, так современный обскурант придает огромное значение игре с символикой.
В нашем конкретном случае имели значение и занятия Голицына магией. Правда, он от них отрекся, но именно эти масонские труды сформировали мировосприятие князя Андрея Борисовича на рубеже 1820–1830-х годов.
Однако вопрос – почему же Александр санкционировал злостное искажение государственного герба – требовал ответа. И Голицын его дает.
Регалии царские свидетельствуют царское достоинство; чтобы узаконить сие изменение, придумали 25-копеечники с новым Орлом (таким образом, в иллюминаты попадает и министр финансов Канкрин. – Я. Г.), представили на Высочайшее утверждение, формы как бы ошибкою два раза припечатаны в Сенатских ведомостях. Для чего? Это лукавство иллуминатское Russe de Guerre[235]. Если пойдет речь о Гербе: мы скажем, что воспоследовали два Высочайшие указа, и все замолчат. Везде ложь, клевета, лукавство и злонамерение du petit au Grand[236] – журналисты подают маяки своим антимонархическими картинками в журналах и самыми возмутительными статьями под невинным заглавием О Французской драматической сцене. Известно, что журналисты во Франции накликали революцию примерную, la Revolution Modéle. У правительства нет журналистов для направления мнения народного.
Иллуминаты управляют сим Царем Царей. Le Journal de St Petersbourg столь тщедушный морально, как Редактор его физически, для чего не публиковал отчет Князя Полиньяка из Монитера 10-го Июля, от которого последовали орданансы Карла Х-го. Там описана вся Секта просто, ясно, и все ее ковы выведены на чистую воду, не обнаруживается ли в самом молчании наших журналистов о столь значащем политическом событии явное согласие всех журналистов не объявлять могущее открыть глаза насчет заговоров Иллуминатов против Правительства и против Царей? Нельзя исчислить, как далеко сей заговор против Царя простирается в России.
Но надругательство над государственным гербом и сношения при помощи картинок и невинных на первый взгляд статей – это еще цветочки. Далее князь Андрей Борисович раскрывает совершенно уже готическую по ужасности картину конкретных злодеяний иллюминатов или – во всяком случае – средств, к коим они прибегают:
В бумагах Вейсгаупта найдены между прочим:
а) Ресепты для убивания младенцев в чреве матери.
b) Ресепты (Aqua Tofana).
с) Recepts pour exciter la fureur uterine dans une femme vertueuse[237].
d) Инструмент, через который вдувается смертоносный запах. Это было в 1785 году, с тех пор сколько новейшая химия, физика и все науки способствовали ежедневными открытиями к цели иллуминатов вредить роду человеческому: они все наблюдают и всем пользуются.
Известно, что если натереть несколькими каплями d’Acide prussique Conc[238] внутреннюю кожу в шляпе, то человек, вспотев, принимает в себя яд сей через поры и в один день может умереть без признаков яда.
Секретной полиции донесли, что в таможной присланы были из Гамбурга разные яды, но так как никаких по тарифу пошлины не было, то яды сии и остались и хозяин не нашелся.
Ошеломленный этим известием, Николай написал на полях: «Когда?»
Но и это еще пустяки.
У Шервуда-Верного есть Альманах Аглицкий 1828 года, в коем, между прочим, сказано, что в России в 1830-м году будет новая болезнь из Азии. Она пришла к нам из Персии, англичане в Тавризе строят все каверсы возможные на Россию (не совсем, правда, понятно, при чем здесь англичане, когда иллюминаты сплошь немцы. – Я. Г.), и потому я почти уверен, что холера напущена к нам иностранцами, и надеюсь еще найти на этот верный след. У меня бывают такие сведения и очень верные. Чего ищут иллуминаты? Разрушения и всеобщего смятения – а что лучше холеры могло способствовать к тому – все средства для них хороши, лишь бы только безгласно и скрытно: всякие даже преступления для достижения цели освящаются… следовательно, можно все ждать от них.
То, что англичане, наблюдая движение холеры в азиатских странах, легко могли вычислить сроки ее приближения к российской границе, – не диво. Пушкин значительно раньше предсказал холерную эпидемию 1830 года. Но Голицын смотрит на все с единственной точки зрения.
Далее опять идут вещи, вполне соотносящиеся с печальной российской реальностью, но абсурдно истолкованные.
Теперь возвратимся к нашим мудрым Законодателям и посмотрим, как они Дворянство уничтожают, купцов разоряют и Россию – убивают.
a) В Университетах (как мы уже видели из Записок Студентов) Дворянство признано сословием вредным.
b) По штатской службе оно признается сословием глупым. Ибо при равных качествах ума мой Сын не получит Аттестата, а попович пролезет. Примеры у меня живые в разных Университетах во многих случаях.
Иллуминаты одарены особенным талантом производить действие, противное тому, что они объявляют, и противное Высочайшей воле, например, Государь Александр Павлович желал всегда освободить крестьян Помещичьих. Он пожаловал вотчин Дворянам: как же способствовали цели Государя? Способ нашли прибавить до 40 т. душ число приобретателей людей Русских и давали всем чиновникам способы красть. Указами 1821 и 1823-х годов, предложенными графом Кочубеем, по которым Правительство поставило в обязанность Помещикам кормить крестьян, прибавилось пьянство, лень и неповиновение; определение им земли на каждую душу по столько-то десятин усилило, с одной стороны, неудовольствие, а с другой – посеяло буйство и недоверчивость между Господами и Крестьянами с претензиями от лиц последних и отыскиванием прав. Ученые попы по всей России поджигают крестьян и имеют особенные Секретные Инструкции. У меня в слободе поп взбунтовал очень смирных мужиков, таковых примеров найдется тысячами по России. Секта беспрестанно поджигает, дразнит все сословия и старается поставить Русских бунтовщиками в глазах Государя и возбудить негодование на Русский народ, и взаимно восстановить народ на Царя, для нее ничего не упущено из вида, начиная с народных грошовых картин и с стихов; даже в табачных обвертках распускают разные возмутительные статьи.
В 1823-м году в Псковской Губернии я нашел подделанный Катехизис, самые ужасные взятые из толкования Евангелия Брухшнейдера. Голод, мор, безденежье, упадок в продуктах, карантин, все теперь стеклось вместе. Каждая минута драгоценна, чтобы признать настоящий источник бедственного положения России, и тогда как волшебным Жезлом все оживит.
Все верно. Дворянство действительно размывалось, нищало, теряло необходимое для выполнения своей государственной и общественной функции самосознание. Об этом постоянно писал и говорил в 1830-е годы Пушкин. Это было одной из главных его горьких претензий к верховной власти.
Действительно, законодательное расширение социальной группы, имеющей право приобретать крепостных, – за счет купечества – входило в противоречие с установкой на постепенное изживание крепостного права и создавало болезненное противоречие в правительственной политике.
Действительно, невнятное и непоследовательное регулирование взаимоотношений помещиков и крестьян приводило только к росту напряжения и провоцировало волнения.
Что же касается помощи голодающим крестьянам, то один из вариантов запечатлел Пушкин в дневнике 1833 года: «Кочубей и Нессельроде получили по 200 000 на прокормление своих голодных крестьян, – эти четыреста тысяч останутся в их карманах. В голодный год должно стараться о снискании работ и о уменьшении цен на хлеб; если же крестьяне узнают, что правительство или помещики намерены их кормить, то они не станут работать и никто не в состоянии будет отвратить от них голода».
Как видим, мнения Пушкина и князя Андрея Борисовича совпадают буквально. Но только Голицын, в отличие от трезвого и ясно мыслящего Пушкина, все традиционные зигзаги и глупости верховной власти приписал козням «иллуминатов».
Чем дальше, тем глубже князь Андрей Борисович входил в роковую проблематику российской жизни, выдавая истинные мотивы своей рискованной акции. Он снова и снова повторяет одни и те же имена, гипнотизируя августейшего читателя, но сквозь этот словесный шквал начинают проступать контуры главной проблемы.
Я сознательно еще раз цитирую первый абзац следующего фрагмента доноса, поскольку он есть камертон внутреннего состояния князя Андрея Борисовича. При всех явных и хорошо рассчитанных политических мотивах его выступления, как передового бойца группы реванша, «партии мистиков», при всей его озлобленности и умственной сумятице, им двигала еще и искренняя страсть, и ужас перед тем, что окружало его…
Россия стоит, как великан, на которого натянули насильственно с трудом немецкую столь узкую куртку, что он не может владеть руками, скрутили его по всем суставам, перетянули жилы, остановили в них кровообращение, дразнят, колют, терзают, изнуряют, полагая повалить его на землю и дать на съедение разнородным налетным псам! Но нет! Не сбываться их усилиям. Русский Бог Велик! Святая Русь, столь милая нашему Сердцу, под сильною державою Царя помазанного, одаренного столь великим духом и верою, восторжествует против сего иноплеменного заговора.
Учредилась Комиссия для составления законов, в оной были Членами Граф Кочубей, Сперанский, Розенкампф, кажется, Новосильцов, Тургенев, Секретарем в ней был зять Сперанского Злобин, Советниками Феслер, Богульянский и Редактор по Французскому Законодательству, Секретарь Сперанского француз, из числа тех, которых намуштровал Вейсгаупт для России (он умер). Двадцать лет сия Комиссия узаконяет Россию, наконец вышло уголовное право. Что же? Отставной поручик Голенищев-Кутузов написал одну страницу и опрокинул 20-летние труды, где же благонамеренность законодателей? Кутузов определен в Комиссию, но ненадолго, его Секта скоро выжила, Бектеев уехал во Волынскую Губернию, там не жалуют Русских свидетелей, знают, что Русский иногда задним умом действует, но по крайней мере верен, а между тем Греч смеется в книге своей о Германии, советует Немцу пришлецу определиться в службу в Комиссию Составления Законов Русских, потому что там не нужно знать по-Русски. Эта статья писана для народа, значит видите, что Государь вот только Немцев любит, что вам от него ожидать. Одна весьма важная причина, которая привела Россию в нынешнее ея положение, есть распространение губительных фальшивых Теорий. Герман учит в Университетах и везде отзывается отголосок: Ассигнация есть долг неоплатимый, вексель Государя (помета императора Николая: «Сомневаюсь, чтоб учил; надо узнать». – Я. Г.)[239]; серебро деньги: теперь золото и серебро для выгоды коммерции признаны товаром и позволено выпускать; медь – продана тому три года Штиглицу. Что ж, и где деньги, и как их называть? Долгами взимается подать, долгами Государь платит жалованья, содержит Армию. Долги составляют ежегодный баланс! Я буду просить позволения на досуге сию статью обработать особенно, я человек не ученый, с 16 лет вступил в службу, но как от ученых увязла Россия, я буду руководствоваться единственно здравым рассудком, который домогаются отнять.
Наводнение ложных теорий, каковых у нас Царствует по милости Иллуминатов до несколько десятков самых гибельных, гораздо опаснее для Государства, нежели нашествие 500 тысяч Неприятельской Армии. Наполеон в 1812-м году развил силу России. Гр. Гурьев показал нам нашу немощь. Посмотрим теперь, как Софист Сперанский с одной стороны, с другой Теорист Богульянский насмехались над нашим отечеством и коверкали и пилили Финансовую Систему.
a) Софист пишет в Манифесте в 1809 году, что Государство обременено долгом недоплатимым, объявляет Россию в банкрутном состоянии, как Купеческую контору в конкурсе. Вслед за сим упал курс рубля в 25 копеек серебр. par le fait seul de la fausse théorie proclameé avec malveillance dans un acte officiel du gouvernement[240], цена всем вещам изменилась, и ценность огромного капитала всей недвижимой собственности в России убавилась на 3/ч. Капиталы денежные потеряли 75%, долги на серебро в банке Дворянства учетверились, так что злоумышленная Теория Сперанского стоила Отечеству по самому малому расчету не менее 35 миллионов рублей. Какое торжество для Секты, для всех пища, все условия Иллуминатов удовлетворены, все кричит!
b) Теорист Богульянский продолжает тезу сотрудника своего о несостоятельности России; составляет ей долг под названием погашения, который перешел вскоре в руки Иностранцев и сделался довольно тягостным для казны и совершенно порожден без причин.
c) Софист Сперанский от него не отстал, уронив чрез Манифест достоинство Ассигнации, он вздумал ее подымать на счет казны: что же для сего сделано: открылся Банк новый чрез Банкира Пиклера. Нелепо однообразный расчет оного, признанный после нескольких дней, остановил на 20 миллионов урок, данный Министру Финансов. Иностранцы выиграли сто процентов, а казна потеряла 20 миллионов! Опять новое соревнование.
d) Богульянский уверил, что у нас втрое более ассигнаций, нежели следует, приготовил к тому праву студентов. Министр Финансов признал сию систему: велел понуждать сбор податей, и продавалось за бесценок скот, плуг, все имущество, а из собранных с кровью народа ассигнаций 30 миллионов ежегодно сожигалось для удовлетворения пагубной теории Вейсгаупта!!
e) Потом предложено взыскивать с залогодателей по откупам, вышло груды несправедливости, казна дала повод недоимкам. Но у казны ничего не тонет, не горит и не пропадает.
f) Богульянский вздумал для разорения Русских купцов, а более всего потому, что Иностранцы навезли товаров на три года, воставить Коммерческий банк на правилах таких, что он сделался для купцов ловушкою и неспасением.
Таким образом, каждый со своей стороны с усиленною злобою впускал нож в финансовое тело России и как разъяренные ея жизненностию призвали на помощь жидов Штиглица, Ротшильда, разных Штукарей и Теористов, Иллумината Наполеоновского Сальватори, которым поручалось составление Тарифов под диктовкою Англичан[241], засим иностранные и бесчисленное множество разных постановлений, которые едва уму постижимы потайной своей замысловатости, все пришло на помощь!
Никогда не видалось такого заговора! Бог не допустит гибели России, нанесенные раны глубоки, но злодеи не имеют понятия о силе благодати Божией, исцеляющей в мгновение величайшие раны и терзания Мучителей!
Уже будучи в ссылке, в Перми, опальный Сперанский писал Александру:
Тот, кто прикасался к сей собственности, был явный иллюминат и предатель, и это был – Я. Мне одному против восьми сильных надлежало вести сию тяжбу. В самых правилах наказов надлежало сделать важные перемены, отсечь притязания власти, привести ее в пределы, ограничить насильные владения одной части над другою и, словом, все сии наказы вовсе переделать. Можно ли было сего достигнуть, не прослыв рушителем всего добра, человеком опасным и злонамеренным?[242]
Речь шла о преобразовании министерств и системы судопроизводства.
Одним из самых болезненных вопросов тут был вопрос финансовый. Министры относились к своим министерствам, по выражению Сперанского, как «к пожалованным деревням», то есть как к своей собственности, которой можно распоряжаться бесконтрольно.
Именно финансы стали причиной рокового противоречия между реформатором и бюрократической элитой. Реформа финансовой системы влекла за собой изменение порядка финансирования министерств – этих жалованных поместий.
Как и во многих других случаях, князь Андрей Борисович уловил характер проблемы, ее огромную важность, но, как всегда, подошел не с той стороны и сделал обычные свои выводы – козни «иллуминатов».
А проблема была – и еще какая!
Как раз в то время, когда Сперанский готовился приступить к реформированию российских финансов, по рукам в двух столицах пошло «открытое письмо» императору, авторство которого приписывали разным высокопоставленным лицам. Но дело было не в авторстве, а в том, что оно достаточно точно отражало общественное настроение – растерянность, панику, жажду перемен. В письме говорилось:
Уже время, государь, оставить беспечность, скрывающую от нас предстоящие бедствия. Мудрость состоит в том, чтобы предупредить оные. Не время закрывать завесою будущее и быть довольным тем, чтобы судьба наша на некоторое время еще не совершилась. Обратите взоры на то, что происходит внутри государства… Только соединенные усилия мудрости, осторожности, любви и усердия к отечеству могут исторгнуть Россию из бездны, в которую надменность, невежество, коварство и всеобщее развращение нравов ее ввергли… Ежели Ваше Императорское Величество удостоите обратить взор на действия правления, какая ужасная картина всеобщего расстройства представится очам истинного сына отечества и отеческому вашему сердцу. Моровая язва, опустошившая Грузию и Астраханскую губернию, приближается к нашим границам и угрожает даже распространением внутри государства (Вспомним, что князь Андрей Борисович считал страшной иллюминатской осведомленностью предсказание о близкой эпидемии в английском журнале 1830 года – через двадцать лет после этого письма! – Я. Г.); возмущение всех кочующих народов от Астрахани до китайских пределов обитающих почти всеобщее; прекращение внутренней и внешней торговли; неповиновение уральских казаков и работников на пермских железных заводах. Крестьяне в немецких провинциях ожидают только первого знака к бунту. Жиды, притесняемые в гражданском их существовании без всякой основательной причины, побуждаемые внешним влиянием, готовы все предпринять против правительства, которое с ними одними нарушает терпимость веры. Польские крестьяне, ободренные примером их соотечественников, которым дана свобода, также желают расторгнуть цепи, их угнетающие. Крымские татары готовы соединиться с турками. Необыкновенная дороговизна в столицах, голод в пограничных губерниях, недостаток людей, похищенных от земледелия рекрутским набором и сбором милиции. От севера к югу во всех губерниях все классы подданных отягощены и разорены податями и налогами; дворянство, духовные, купцы, крестьяне одинаково исполнены чувства негодования и отчаяния – все ропщут. К единому терпению должно приписать спокойствие народа, чем народ русский издревле отличался от прочих.
И дальше шел пассаж, который в значительной мере и объясняет все предшествующее:
Истощение финансов двумя войнами, от одного невежества несчастными, патриотические пожертвования, собранные уже по окончании войны и истраченные без всякой пользы; чрезвычайное умножение ассигнаций и средства к государственным доходам уничтожаются беспрестанно разорением крестьян[243].
Да, после двух неудачных войн с Наполеоном – 1805 и 1807 годов – Россия находилась в ситуации финансового краха, а оттого проистекали и другие бесчисленные беды. Можно, разумеется, считать, что аноним, преследуя некие политические цели, сгустил краски. Скорее всего, так оно и было. Но положение было и в самом деле тяжелейшее…
17 сентября 1809 года внимательный наблюдатель Жозеф де Местр, посол Сардинского королевства в Петербурге, писал своему коллеге-дипломату о состоянии российских финансов:
Невероятное печатание денег, вызванное войнами в чужих краях, и приостановление торговли из-за войны с Англией каждый день усиливает внутренние тяготы, я бы даже сказал, внутреннюю чахотку, съедающую нас. Нет никакого предела изготовлению бумажек и, следовательно, падению оных. Рубль упал до 28 или 29 су (с 72); те, у кого 10 рублей, 10 тысяч, 400 тысяч, все они с беспокойством заглядывают в свои шкатулки и, быть может, через три или четыре месяца окажутся в одинаковом положении[244].
Речь, как мы понимаем, идет об инфляции вследствие избыточной эмиссии.
Бурная инфляция в России началась еще при Екатерине II, выпустившей для покрытия военных расходов 150 миллионов ассигнаций, значительная часть которых оказалась ничем не обеспечена. Войны с Наполеоном, содержание гигантской армии усугубили этот процесс.
О конкретном состоянии российских финансов в то время мы имеем свидетельство человека не менее осведомленного, но более профессионального, чем де Местр. Это – Модест Андреевич Корф, лицейский товарищ Пушкина, сделавший незаурядную государственную карьеру. Занимавший крупные посты – управляющий делами Комитета министров, Государственный секретарь, – владевший методами экономической статистики, имевший доступ к самой широкой информации, касавшейся предшествующих десятилетий, Корф прекрасно представлял себе положение российских финансов в разные эпохи.
Вот что писал он о конце 1800-х годов, о времени, к которому относятся наблюдения де Местра:
Положение наших финансов вследствие прошедших войн и других причин, более отдаленных, было в то время самое печальное. Издавна принятая система покрывать годовые дефициты новыми выпусками ассигнаций и такими же выпусками совершать почти все главные обороты казны возбуждала основательные опасения людей более дальновидных; но и всякому, даже самому обыкновенному уму было ясно, что этот источник не может быть неиссякаемым. Постепенный упадок ценности бумажных денежных представителей с первоначального их выпуска служил грозным предостережением для будущего. Нельзя было без справедливого опасения смотреть на такой упадок; нельзя было и видеть равнодушно, что средства, предлагаемые к восполнению недостатков, состояли снова – в умножении тех же представителей. Беспокойство это должно было возрасти до высшей степени, когда при предварительном обозрении финансового положения на 1810 год открылся дефицит в 105 000 000 рублей, а к его покрытию не оказывалось никаких других способов. Поступило множество разнородных проектов, но все они представляли облегчения минутные и притом вредные в своих последствиях. 125 000 000 дохода, 230 000 000 расхода, 577 000 000 долга, ни малейшего запасного фонда, ни одного готового источника, управление казначейства самое нестройное – вот какою была исходная точка, от которой надлежало идти к исправлению наших финансов[245].
В этой катастрофической ситуации император Александр поручил спасение финансов Михаилу Михайловичу Сперанскому.
Сперанский, человек энциклопедически образованный, знавший европейские экономические доктрины, предложил ряд радикальных мер. Его главным тезисом стала мысль, что «всякий финансовый план, указывающий способы легкие и не полагающий никакого ограничения в расходах, есть явный обман, влекущий государство на погибель».
Сперанский твердо заявил: «Тот, кто решится предлагать или защищать такие планы, обличит только свое неразумие или своекорыстие».
Сперанский предложил резко уменьшить количество находящихся в обращении ассигнаций, законодательно запретить выпуск новых необеспеченных кредитных билетов, радикально сократить государственные расходы, начать процесс, который вполне можно сравнить с нынешней приватизацией, а именно продавать государственные земли и леса в частные руки (именно продавать, а не раздавать, как это делали русские цари!). При этом планировалось расширить круг лиц, могущих участвовать в публичных торгах, – «сверх дворянства, также купечество высших разрядов и иностранных капиталистов, с предоставлением им владеть теми имениями на праве помещичьем». И целый ряд других мер. То есть великий реформатор начала прошлого века оказался монетаристом и приватизатором.
На 1811 год Сперанский представил сбалансированный бюджет.
Реакцию на свои действия Сперанский с горечью обрисовал в письме императору Александру уже из ссылки:
Те же члены правительства, кои план одобрили, вместо того, чтобы единодушно способствовать его исполнению, начали всемерно затруднять его; и тот, кто должен быть главным его исполнителем, министр финансов, не отрекаясь от него на словах, стал первым его противником на деле.
Откуда сие противоречие? Оно изъясняется следующим: весьма легко сказать прекратить выпуск ассигнаций, но надобно было чем-нибудь их заменить: для сего надлежало:
1) Сократить и привести в порядок издержки, а здесь-то неудобство и роптание. Вместо того, что прежде каждый министр мог почерпать свободно из так называемых экстраординарных сумм, в новом порядке надлежало все вносить в годовую смету, а потом каждый почти рубль подвергать учету в двух инстанциях совета, часто терпеть отказы и почти всегда уменьшение, и, в конце концов, еще ожидать ревизии контролера. Мог ли кому нравиться сей порядок вещей?
2) Надлежало возвысить налоги. С лишком двадцать лет Россия сего не знала. (В этом не было нужды, так как дефицит покрывался за счет выпуска новых ассигнаций! – Я. Г.) Каждый член правительства хотел сложить с себя бремя сей укоризны; надлежало, однако же, чтоб кто-нибудь ее понес. Судьба и несправедливость людей меня избрали на сию жертву: меня осыпали эпиграммами, ругательствами и пр., а другие были в стороне.
Но в результате Россия закончила 1811 год с доходом, превысившим расход на 6 миллионов рублей!
Какая, однако, знакомая картина. Сперанский предпринял то, что сегодня называется непопулярными мерами. И, как водится, расплатился за это, но спас государство от финансового краха. За 1810 и 1811 годы доходы казны со 125 миллионов рублей повысились до 300 миллионов. Благодаря этому Россия могла встретить войну 1812 года в устойчивом внутреннем состоянии, могла снабжать огромную армию.
Но к началу войны Сперанский был уже в ссылке. Бюрократическая элита не простила ему – помимо конституционных идей и прочего – того, что вольготная инфляционная жизнь, дававшая возможность неограниченного мотовства и воровства, отошла в прошлое. Появилась такая неприятная и непривычная вещь, как жесткий годовой бюджет, с которым теперь следовало соизмерять свои аппетиты, появилась, соответственно, и опасность финансовых ревизий.
Под мощным давлением придворных кругов и общественного мнения Александр сделал вид, что поверил в государственную измену Сперанского, в то, что он «явный иллюминат и предатель». Общественные настроения объяснил тот же Корф:
Неотразимая сила событий и государственных нужд, приведшая правительство к необходимости огласить состояние дел и предпринять столь решительную меру, осталась для большинства публики, как и часто бывает, непонятною; видели лишь временные неудобства и тяжелые пожертвования, привязывались мимоходом к новым, небывалым выражениям и на таких привязках строили самые нелепые толкования, которые врагами Сперанского выставлялись в виде общего мнения и государственной тревоги.
Разумеется, удержаться в финансовом равновесии можно было только при разумной политике. Но после победы над Наполеоном император Александр непрерывно наращивал свои вооруженные силы.
18 января 1816 года Жозеф де Местр сообщал:
Весьма затруднительно описать положение сей страны: это огромная армия, крестьяне и коронованный генерал!.. Как-то, оказавшись рядом за столом с одной важной особой, я сказал: «Весьма затруднительно понять, к чему приведет сия чрезмерная армия», – на что он ответил мне: «Увы, милостивый государь, все очень просто: государственные доходы составляют 400 миллионов, столько же стоит армия». Все крупные собственники разорены. У каждой страны свой Бог, но для русского Бога очень много дел.
Не вдаваясь в специальный анализ финансово-экономических рассуждений князя Андрея Борисовича, можно сказать, что они выводили на поверхность постоянную и ожесточенную дискуссию, которая издавна велась в обществе по поводу финансовой политики правительства.
А вызвана эта общественная активность была тем, что один финансовый кризис следовал за другим. В первой половине 1820-х годов страна оказалась на грани такого же финансового кризиса, как и в конце 1800-х. И Александр и на этот раз обратился за помощью и советом к другому политическому и экономическому либералу – адмиралу Николаю Семеновичу Мордвинову. Он был близок со Сперанским в эпоху преобразований и вышел в отставку после ссылки своего единомышленника.
В октябре 1825 года Мордвинов составил обширный план оздоровления финансов, который и поступил в Государственный совет. Но при этом он написал личное письмо императору и приложил к нему документ, составляющий суть его плана. В письме он писал, что не счел возможным представить этот документ на официальное рассмотрение, а решился лишь конфиденциально сообщить его своему государю. Что же за крамола содержалась в этой короткой записке?
Для достижений желаемого поправления финансов необходимо нужно, чтоб по росписи государственных расходов существовать мог остаток от вступающих доходов, посредством коего возможно было бы заменить уничтожение таких налогов, кои стесняют возрастание народного богатства, и умножение обременительных податей и совокупно с тем чрез отделение некоторой части сего остатка раскрыть новые источники дохода.
Существующие ныне налоги гораздо превысили меру народных способов, что доказывают ежегодные значительные недоимки. При всеобщем же обеднении народа нет возможности придумать никакого нового налога с надеждою верного получения оного, и всякий новый налог послужил бы ни к другому чему, как к увеличению токмо испытуемого уже ныне по многим статьям недобора доходов. Но могут настать времена, кои потребуют чрезвычайных расходов, и тогда при скудости казначейства и при всеобщем истощении Правительство может найтись в крайнем затруднении: войска могут пребыть неподвижными; внешняя политическая власть в действии своем стесненною; а внутреннее состояние Империи во всех отношениях ослабевающим.
Разбирая и расчисляя рачительно все статьи расходов Государственных, не открывается возможность сделать уменьшение в оных. Суммы, требуемые на содержание Двора, весьма умеренные; по некоторым Министерствам едва они достаточны; по другим они не соответствуют важности предметов управления; по третьим они так скудны, что самая необходимость требовала бы увеличить оные. Вообще все Министерства в соображении великого пространства Империи получают из общего Государственного дохода дробные токмо части; а из дробей ничего убавить невозможно.
При столь очевидной невозможности прибегнуть к иным способам для достижения ежегодных остатков в Казначействе, самая необходимость вынудит обратиться к уменьшению издержек по военному департаменту, на который употребляется половина почти собираемых Государственным Казначейством доходов; а если причислить к отпускаемым на сей департамент из Казначейства суммам и все то, чего стоит народу прокормить, отопить, осветить и снабдить подводами войска, то содержание армии в совокупности стоит не менее сложности всей суммы, равняющейся годовому Государственному доходу.
Вот что имел в виду собеседник де Местра, когда утверждал, что стоимость армии равна всему государственному доходу. И если в сведениях де Местра можно усомниться, то Мордвинов в совершенстве владел достоверной информацией.
Очевидно, адмирал тщательно продумал ситуацию и надеялся убедить «коронованного генерала» в необходимости считаться с реальностью.
Но известно, – пишет он далее, – что самая высшая доля, каковую можно уделить на содержание войска без приведения в изнеможение прочих правительственных частей, есть одна пятая часть годового дохода. Все другие Европейские державы из доходов своих не издерживают на войска более 1/7 и даже 1/9 доли оных, зная твердо, что та держава может почесться сильнейшею, которая при грозных обстоятельствах может от набогащенного своего народа потребовать податей, соразмерных тогдашним государственным нуждам. В настоящее время уменьшить из расходов наших хотя бы 50 мил. рублей и употребя их на полезные, прибыль народу приносящие заведения, а совокупно с тем и на отнятие препон, стесняющих возрастание народного богатства, многие источники Государственных доходов сделаются плодоноснейшими; новые другие откроются; народная деятельность и обогащение возникнут, а с оными и в самом Казначействе появится изобилие.
С сей единственной меры достижения остатка в доходах можно начать поправление финансов наших и оную всем другим мерам предпоставить должно в финансовом управлении, к коей, яко коренной, присовокупясь потом другие содействия возмогут, конечно, поставить Россию на стезю преуспевающего благоденствия. Тогда, по мере преумножения доходов, можно будет распространять и число войск[246].
Документ датирован 31 октября. А 19 ноября 1825 года Александр умер вдали от столицы и вряд ли успел получить письмо Мордвинова. Но если бы и получил, то маловероятно, чтобы согласился на предложенное сокращение армии.
Наращивание численности штыков и сабель было маниакальным стремлением российских государей. Николай I, несмотря на тяжелейшее финансовое положение, неколебимо продолжал ту же линию – до полного разорения страны.
Когда вдумываешься в приведенные Мордвиновым цифры, понимаешь, почему Россия с ее необъятными возможностями тем не менее неудержимо отставала от европейских стран в экономическом и техническом развитии.
Если Англия, Франция, Австрия тратили на армию от одной седьмой до одной девятой годового дохода – остальное шло на внутреннее мирное развитие, – а Россия вбивала в штыки и сабли более половины имеющихся реальных средств – удивляться отставанию не стоит.
Крайне симптоматично, что адмирал Мордвинов, один из наиболее авторитетных государственных деятелей, человек отнюдь не робкий, не решился представить свои предложения в качестве официального документа. Ясно, что сокращение расходов на армию выглядело даже в его глазах отчаянной ересью…
В отчете императору за 1829 год Бенкендорф писал с обычной для этих закрытых отчетов прямотой:
Говорят, что министр финансов занимается только измышлением налогов прямых и косвенных, не считаясь с тем, что у нас каждый налог падает на бедного земледельца (крестьянство было основным податным сословием. – Я. Г.) и что необходимо оживить обращение денежных сумм. Этим объясняется, что такое большое количество заложенных в банках земель продается с аукциона и так много не внесенных в срок податей. Какое преимущество представляет собой хорошо составленный бюджет, если он не соответствует действительности? (Какая знакомая, однако, сегодня формула! – Я. Г.) Теперь приходится силой вышибать каждый рубль. Изданный в этом году указ касательно мероприятий против тех, кто не платит повинностей, вызвал ропот среди бедных классов. Со всех сторон кричат: «Думают, как взять, а не думают откуда». В течение тридцати лет налоги все возрастали, но никогда никто не думал о том, чтобы облегчить народу его бремя. К чему это приведет? К полному банкротству.
Полным финансовым банкротством николаевское царствование и закончилось. С пустотой казны после смерти Николая I могла соперничать только такая же пустота после смерти Петра I…
И, вопреки страстной убежденности князя Андрея Борисовича, виной тому был отнюдь не иллюминатский заговор, а прежде всего непосильное бремя военных расходов.