Личные отношения со Сперанским у Пушкина начались, очевидно, с конца 1820-х годов. В первой дневниковой записи за 1834 год Пушкин сообщает: «Встретил Новый Год у Натальи Кирилловны Загряжской. Разговор со Сперанским о Пугачеве, о Собрании Законов, о первом времени царствования Александра, о Ермолове etc.» То есть они обсуждали огромный спектр важнейших исторических и политических проблем. Народный мятеж, верховенство законов, возможность единения царя и общества, конституционные иллюзии… Тема «Ермолов» могла включать в себя как проблему вытесняемых из истории крупных личностей, так и проблемы сугубо имперские – Ермолов заложил основы завоевания Кавказа, развив и укрепив принципы генерала Цицианова, и он же показал всю грядущую кровавость и мучительность этого завоевания.
Судьба Михаила Михайловича Сперанского, разночинца, проделавшего путь от избы бедного сельского священника до высот власти второго человека в империи, должна была волновать Пушкина, как волновала его судьба Наполеона. Высочайший взлет и глубокое падение – могучая игра исторического случая всегда крайне занимала Пушкина. Судя по записи в дневнике, Пушкин расспрашивал Сперанского относительно обстоятельств его ссылки, но, увы, не записал подробностей, кроме одной чисто анекдотической ситуации. Кроме того, Сперанский явил тип бесстрашного деятеля-реформатора, который задумал и начал грандиозное преобразование всех сторон русской жизни, холодным умом математика и богослова отделив рациональность замысла от реальности исполнения, и стал, соответственно, великим и горьким примером в истории российских реформ. Мечтавший о благе страны, о гражданских правах для всех, о динамичной экономике и уравновешенной политической системе, он стал предметом общественной ненависти, что и предопределило его падение.
Есть все основания полагать, что, обдумывая пути реформирования России, да и вообще размышляя о дальнейшем пути страны, Пушкин учитывал драматический опыт Сперанского – и не только в аспекте человеческих взаимоотношений с обществом и государством, но и как чисто технологический урок.
Судя по письмам Пушкина жене, в 1830-е годы Сперанский вошел в его обычный дружеский круг: «Вчера видел я Сперанского, Карамзиных, Жуковского, Виельгорского, Вяземского – все тебе кланяются»[214]. Очевидно, Сперанский был знаком и с Натальей Николаевной. 20 марта 1834 года Пушкин записал в дневник: «В прошлое воскресение обедал я у Сперанского. Он рассказывал мне о своем изгнании в 1812 году… Сперанский у себя очень любезен. Я говорил ему о прекрасном начале царствования Александра: Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования как гении Зла и Блага. Он отвечал комплиментами и советовал мне писать историю моего времени»[215].
Любопытно это – «историю моего времени». Не «нашего времени». Сперанский чувствовал себя человеком предшествующей эпохи. И Пушкин с ним соглашается. Опыт Сперанского – это уже исторический опыт.
Пожалуй, первое прямое обращение к опыту Сперанского встречаем в записке «О народном воспитании», и обращение это полемическое.
В записке есть известное рассуждение о чинах, которое начинается словами: «Чины сделались страстию русского народа». Речь идет о получении чинов путем формальной выслуги, о том, что не по заслугам полученные чины дают власть и выгоду людям без соответствующих способностей и достоинств. За этим пассажем явно стоит память о знаменитом указе 3 апреля 1809 года, подготовленном Сперанским и потрясшем общество. По этому указу отменялась практика получения военных и гражданских чинов через чины придворные. Так, восемнадцатилетний Уваров, будущий министр народного просвещения, став камер-юнкером, механически получил право на гражданский чин статского советника – чем и воспользовался. При Павле были случаи, когда юный камергер, перейдя в военную службу, получал немедленно чин генерал-майора и претендовал на командование крупными военными единицами.
Указ 3 апреля, восстановивший против Сперанского придворную аристократию, потерявшую важнейшую привилегию, мотивировался теми же аргументами, которые привел Пушкин в своей записке.
Пушкин писал: «Конечно, уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских) представляет великие выгоды…» Речь шла, естественно, не просто об уничтожении названий – титулярный советник или коллежский асессор, а о вещах более серьезных. Суть дела разъяснил товарищ Пушкина по Лицею Модест Корф в написанной им биографии Сперанского. Пушкин после фразы, приведенной выше, говорит: «Того хотел Петр Великий, того требовало тогдашнее состояние России». Корф фактически отвечает ему: «В продолжение почти столетия, протекшего со времени Петра Великого, распорядок чинопроизводства и вообще чинов по гражданскому ведомству далеко уклонился от первоначальной идеи табели о рангах 1722-го года. Тогда ранги, т. е. чины, означали – как видно из их названий – самые места и не имели значения отдельного. Чин давался только должностию и без нее не мог быть получен ни выслугою, ни особенными служебными отличиями. Коллежский регистратор был регистратор коллегии; коллежский асессор – асессор или заседатель коллегии, точно так же как военный прапорщик есть прапорщик, поручик – поручик и т. п. Но потом все это постепенно перемешалось и изменилось… С этого времени чины сделались почетными титулами и чем-то самобытным, совершенно независимым и отдельным от мест»[216]. Вот против этого бытования чинов, оторванных от реалий службы, готовил решительную атаку Сперанский, а Пушкин через полтора десятилетия его идею поддержал. Но Пушкин 1826 года – не Сперанский 1809-го. Его девизом были историческая осмотрительность и осознание границ возможного. В документе чрезвычайной значимости – заметках «О дворянстве», которые, несмотря на предельную конспективность, являют собой стройную историософскую и политическую концепцию, Пушкин – в начале 1830-х годов, – перечисляя важнейшие, с его точки зрения, события русской истории и ключевые фигуры, назвал среди них Сперанского. Обычно эта фраза переводится с французского как «Сперанский, прыткий и безвестный попович». В таком переводе характеристика реформатора имеет скорее пренебрежительный оттенок. Но французское слово turbulent может быть переведено – исходя из известного нам отношения Пушкина к Сперанскому – более точно: энергичный, бурный. Однако в любом варианте это понятие связано с активной, стремительной деятельностью. Но именно стремительность реформ молодого Сперанского и вызывала, очевидно, сомнения зрелого Пушкина.
После фраз о принципиально полезном уничтожении существующей системы чинов идут слова – в черновом варианте, – свидетельствующие о тревожной настороженности Пушкина: «Россия походила бы на хаос; никто бы не знал ни что он такое, ни что другие; долго беспорядок был бы чрезвычайный». Смысл понятен – даже благие реформы необходимо соотносить с ближайшими последствиями, с воздействием на общественное сознание.
В записке «О народном воспитании» Пушкин резко вмешался в великий спор Сперанского и Карамзина, который трактатом «О древней и новой России» немало способствовал падению Сперанского и пресечению его реформ. Но если ведущей идеей Карамзина была преждевременность любых перемен, опасность любых фундаментальных изменений системы – пороки которой Карамзин, впрочем, прекрасно видел, – то Пушкин считал ситуацию, в которой находилась Россия, и направление, в котором она двигалась, – катастрофическими, требующими принципиальной корректировки. Его расхождения со Сперанским были скорее тактического характера и касались методов, а не сути реформ.
Любопытные результаты дает и сравнение другого, уже цитированного нами указа (от 9 августа 1809 года), вышедшего из-под пера Сперанского, с некоторыми идеями пушкинской записки. Указ от 9 августа требовал, чтобы для получения чина коллежского асессора, после которого начинались чины, дававшие право на занятие ответственных должностей, чиновник сдавал довольно сложный экзамен или предъявлял свидетельство об университетском образовании. Таким способом реформатор хотел обновить русское чиновничество, начать процесс замещения невежественных ретроградов молодыми образованными людьми. По отношению к старому чиновничеству указ был жестоким и, естественно, вызвал яростное негодование и сопротивление. После падения Сперанского его действие фактически прекратилось.
Пушкин и здесь, по видимости, выступил против Сперанского, но, по сути дела, развил его глубинную идею: «Уничтожить экзамены. Покойный император, удостоверясь в ничтожестве ему предшествующего поколения, желал открыть дорогу просвещенному юношеству и задержать как-нибудь стариков, закоснелых в безнравствии и невежестве. Отсель указ об экзаменах, мера слишком демократичная и ошибочная, ибо она нанесла последний удар дворянскому просвещению и гражданской администрации, вытеснив все новое поколение в военную службу. А так как в России все продажно, то и экзамен сделался новой отрослию промышленности для профессоров».
Пушкин, таким образом, вполне разделял взгляд Сперанского на русское чиновничество и понимал его благое намерение. (Не желая опровергать опального реформатора, он приписывает идею указа царю, хотя авторство Сперанского ни для кого не было секретом.) Но он видел несоответствие идеи и возможности ее реализации в конкретных условиях. Зная состояние дворянского образования, значительная доля которого приходилась на образование домашнее, Пушкин понимал, что молодым дворянам трудно будет конкурировать с разночинцами, для которых образование – единственный путь к карьере и дворянскому достоинству. Отсюда и слова о демократичности указа. Будучи уверен, что Россию может спасти только просвещенное дворянство, он предлагал для реализации замысла Сперанского другой путь – введение государственного образования, которое, давая решающие преимущества для гражданской карьеры, вытеснило бы порочное домашнее воспитание и обеспечило государство плеядой деятелей европейского типа: «Молодой человек, не воспитанный в государственном училище, вступая в службу, не получает впредь никаких выгод и не имеет права требовать экзамена». То есть сделать успешную карьеру мог только человек с государственным образованием. Конечно же, за всем этим стоит величественная тень Царскосельского лицея, сама идея и проект которого принадлежали Сперанскому. Пушкин предлагал сделать Лицей образцом для всей системы образования.
В 1826 году – после страшного декабристского урока – Пушкин воспроизводит идеи реформатора, но подходит к ним с трезвой осторожностью, тщательно взвешивая возможность их реализации в конкретных условиях.
С этого времени – последнее десятилетие жизни – Пушкин бился над трудноразрешимой задачей – отыскать такие способы реформирования государственной и общественной системы, которые не обрушили бы ее на голову обществу, не были чреваты хаосом.
Одним из детонаторов возможной катастрофы было крепостное право. Александр I пропустил наиболее подходящий момент для начала либерализации в этой сфере – 1815 год. В середине 1820-х годов было уже совершенно ясно, что консервация рабства ни к чему хорошему не ведет. Бенкендорф, располагавший обширной информацией о настроениях в разных слоях населения, назвал в 1830-е годы крепостное право «пороховым погребом под государством», указав, что армия тоже состоит из крестьян.
Однако, сознавая это, власти не знали, как приступить к процессу освобождения, не взорвав при этом все здание.
Мстила за себя запущенность роковой проблемы, преступное запоздание крестьянской реформы. И Пушкин, при всей его неприязни к рабству – еще в заметках 1822 года он утверждал: «Политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян», – осознавал, какие опасности таит в себе его отмена.
В записи, датируемой 1825–1826 годами, он сформулировал мысль, которая на первый взгляд парадоксальна и для Пушкина выглядит странной: «Я предполагаю в условиях деспотического государства существование рабов и людей свободных, т. е. таких, коих собственность и воля зависят от законов монарха, и таких, которые являются собственностью каких-либо лиц».
Но это почти буквальное повторение известной нам мысли Сперанского: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь указал мне, какая разница в отношениях крепостных к их господам и дворян к неограниченному монарху. Разве последний не имеет над дворянами такой же власти, как они над своими рабами?.. Первые свободны только сравнительно с последними…»
Пушкин в это время не был еще знаком со Сперанским, вышеприведенный текст – один из набросков, которые были опубликованы через много лет после смерти того и другого. Мысль двух этих людей шла в одном направлении.
Пушкин в той же записи говорит: «Этот порядок приближается к патриархальному строю, избавляет правительство от бесконечного количества затруднений, потрясений, упрощает управление и придает ему большую мощь.
Итак, остерегайтесь уничтожать рабство, особенно в монархическом государстве.
Свобода крестьян»[217].
Чтобы точно понять смысл цитированной пушкинской записи, надо обратить внимание на первую фразу – то, о чем говорит Пушкин, справедливо «в условиях деспотического государства». Освободить крестьян, оставив в неприкосновенности общую деспотическую систему, – значит разбалансировать ее, провоцировать хаос. Весьма близкое по смыслу положение, как мы помним, сформулировал Сперанский: «Что такое образование, просвещение для народа-раба, как не средство живо почувствовать свое несчастное положение, как не источник волнений, которые могут только способствовать еще большему его закрепощению или подвергнуть страну всем ужасам анархии?»
Не важно, что в одном случае речь идет об освобождении, а в другом – о просвещении. Пушкин и Сперанский утверждают: изменить положение крестьян можно только в контексте всеобъемлющих перемен. Несоответствие одного фундаментального элемента принципам всей системы приводит к внутреннему напряжению, «потрясениям», «волнениям», «хаосу», «анархии», пользуясь терминами цитированных мыслителей.
Вспомним, что даже относительная свобода крестьян в СССР периода НЭПа, не соответствующая жесткости общей системы, привела в конце 1920-х годов к ее кризису, который был разрешен Сталиным методом массового насилия – коллективизация, раскулачивание.
И Сперанский, и Пушкин понимали единство и связанность всех сфер – политической, культурной и, в не меньшей степени, экономической.
Близко знавший многих лидеров декабризма, лишенный романтических иллюзий относительно подоплеки политических движений вообще и декабристского в частности, Пушкин понимал, что одной из основных причин образования тайных обществ было вытеснение дворянства из политической и экономической жизни страны, следовавшее за этим разорение дворянства – особенно среднего слоя. Он понимал, что в конкретной российской ситуации возмущенное, загнанное в угол дворянство опаснее недовольного крестьянства, ибо способно к организованной, осмысленной, идеологизированной противогосударственной деятельности. Предсказанный Жозефом де Местром «Пугачев с университетским дипломом» мерещился и Пушкину. Можно сказать, что оба они провидели явление Ленина.
Но ту модель просвещения, образования, воспитания, которую Сперанский и Пушкин считали спасительной для России, князь Андрей Борисович и его единомышленники объявляли причиной всех бед и залогом грядущей скорой гибели…
Теперь следует доказать влияние Секты на учреждения и законодательство.
Никакое Государство в мире по прочности своих коренных узаконений и по врожденной привязанности русского к вере и к законному Государю не представляло столько затруднений для успешного действия Иллуминатства, как Россия. Вейсгаупт весьма почувствовал сию истину, сказав Сперанскому в 1808 году plus les difficultés sont grandes a surmonter, plus la couronne est mé ritoire au vainqueur. Constance, perseverance, patience, impénétrabilité et soumission à l’illustre chapitre dirigé par la sagesse[218].
Коллегиальное управление, обработанное Лейбницем вместе с Петром Великим по примеру Датского Королевства, принимало человечество в самой нижней степени нравственности, т. е., предполагая, что Коллегия составлена из 10 человек, достаточно было двух голосов, чтобы дело, не согласное с законами и с совестию, не пропустить, и каждый член мог тогда служить Государю верою и правдою, не опасаясь никого, писал мнение свободно и мог на себя обратить достойное внимание Монарха и согласить с большинством голосов на правое дело, каждый Член Коллегии не зависел от председателя и не мог отрешаться от должности без вышнего суда, правда сидела в силе самого учреждения, две или три инстанции всякое дело процеживали в столь чистом виде, что правосудие наблюдалось совершенно и Россия пользовалась Конституциею самою прочною благословенною и Монархическою, отчужденною от всякого зародыша безначалия или разрушения. Власть Царя действовала и проникала везде, как благотворный луч, и не притуплялась действиями бумажных груд, брустверов Комитетов и исполнительных Департаментов!
От Уездного Суда до Сената все имело одинаково правильное эксцентрическое кругообращение, и Государственное Правление плыло правильно, плавно и правосудно. Первый Лагарп кинул в сердце Августейшего своего воспитанника семя разрушения сего чудесного состава. Юный Самодержец вступил на Всероссийский Престол в 1801 году с мыслями Конституционными! Дарование свободы и преимуществ народу были любимою мыслию Его воображения.
Князь Андрей Борисович явно принадлежал к той части родовой аристократии, которая по разным причинам психологически не срослась с новой бюрократической знатью, сохранила рудименты патриархального сознания (хотя и существенно трансформировавшегося) и испытывала ужас перед всеобъемлющим наступлением бюрократической машины, постепенно, но неуклонно захватывавшей реальную власть в стране и составлявшей нерасторжимое единство с самодержцем и самодержавием как принципом.
В начале общественного поприща князя Андрея Борисовича эта патриархальность сознания сочеталась с либеральными идеями, что было отнюдь не редкостью среди декабристов и их близкого окружения, а в период, нас интересующий, усложненная мрачной смесью охранительства и мистицизма – отнюдь не светлого христианского волнения! – она питала его политические фантомы.
Здесь две ключевые точки. Во-первых, весьма проницательное толкование смысла коллегиальности для Петра. Поскольку он трезво, по мнению Голицына, воспринимал человечество как находящееся «в самой нижней ступени нравственности» (речь, конечно, шла о российском «человечестве»), то коллегиальный принцип важен был для него не силою совокупности умов, но эффективностью взаимного контроля. Все за всеми следили и все всех контролировали.
Вряд ли надобно доказывать, что мерещившаяся князю административная идиллия прошлого ничего общего с действительностью не имела. Никакой контроль – ни взаимный, ни сверху, ни сбоку – не спасал от чудовищной волокиты, жестокой судебной несправедливости, беспардонного вымогательства. Всем этим наполнена русская сатирическая литература XVIII века. Но обскурантское сознание, не умея анализировать реальность и искать конструктивные выходы на основе этого анализа, и здесь инстинктивно идет простейшим путем – наивно идеализирует прошлое. То обстоятельство, что «правильное, плавное и правосудное» правление вызвало полвека назад пугачевщину – гражданскую войну, в которую оказались вовлечены все сословия, князь исключил из рассмотрения…
Во-вторых, чрезвычайно симптоматичное для патриархально-государственного сознания ощущение личной связанности с царем, «верховным сюзереном»: «каждый мог обратить достойное внимание Монарха». И эта прямая связь с монархом и возможность апеллировать к августейшей справедливости – лучший вариант конституции, то есть надежная гарантия защищенности подданного. (Разумеется, благородного.)
Эта утопия «монархического конституционализма» в противовес «конституционной монархии» исповедовалась не одним князем Андреем Борисовичем.
Как бы то ни было, а «разрушение сего чудесного состава» – жестокой, скрипучей, малофункциональной машины государственного управления, унаследованной в значительной мере от Петровской эпохи, – разумеется, дело рук тех же ужасных заговорщиков.
Три новопринятые Иллумината составили округ Престола опасный триумвират. Один в Варшаве и ныне председательствует, второй друг профессора Левеля выехал в Вильну накануне Варшавского бунта, о третьем (помета императора Николая: «Кто?» – Я. Г.) я до времени умолчу.
Проект учреждений Министерств был предложен и принят с восторгом, и все формы заимствованы у Франции и тако заведены, что очутилась некая смесь составных частей представительного и Самодержавного Правления, совершенно отменяющая простоту хода прежней машины и открывающая по новизне своей пространное место Софистам и Теористам вбивать свай для основания повсюду Иллуминатского Государственного здания. Предмет сей требует весьма глубоких исследований и соображений, я не могу здесь пускаться по всем изгибам и ветвям оного и ловить изменения, последовавшие в коренных наших постановлениях.
Сравнение превосходства прежних форм против нынешних было весьма разительно представлено в 1827 году и с полным знанием обстоятельств Обер Прокурором Кайсаровым. Секта за то ужасно на него взволновалась и чувствительно ему отмстила! (Помета императора Николая: «Не понимаю!» – Я. Г.)
Что касается до подробного наблюдения Гидрометра Политического и исследования, сколько в каждой части при учреждении министерств впущено более или менее Вейсгауптского яда, химическая в том Аналица была бы положительна, но Аптекарь, кто составлял по рецепту доктора, тот знает пропорцию каждой части, а кто может вернее и убедительнее пояснить все тайные намерения созидателей и направление каждой черты из плана, как не те, которые сами были в числе строителей, писали, трудились, учреждали и в одном духе совокупно работали, не по-писарски, не в слепоте или тумане, но с полным познанием цели всех тонкостей, подробностей и потаенных пружин столь сложного механизма.
Скажут: Магницкий так сказал! Мы не можем согласиться его допустить до показаний. Кто злее, тот ли который тайком целует и убивает каждый день, или тот, который кричит: они убийцы, остерегайтесь, или вы пропадете. Правда, десятилетняя ученая клевета, коею они обмазали его с ног до головы, сделала его столь омерзительным для каждого человека, что тем паче он недоступный к Монарху, но de la conviction de la vérité de се que j’avance dépend lagrande question de Makbet: to be, or not to be. La question de notre existence future politique, physique, morale; done pourrait-on rejeter quand des intéréts aussi enormes sont enjeu, la deposition et le serment d’un Personnage Historique parce qu’il est de-precie, calomnie, et qui viendrait nous dire: j’ai fait, j’ai vu, voilà le fait, voila mes preuvesje le jure, confrontez-moi, avec ceux que je vous denonce, et voyez la position effrayante ou vous étes[219].
Здесь подтверждение действующего Исторического Лица должно служить к обнаруживанию истины и столь важной.
Обращаюсь к учреждениям, я ограничусь здесь одною эпохою прибытия в Россию Феслера и буду сопутствовать слегка его политическому шествию, показывая непосредственное влияние со времени изгнания из Невской Лавры сего софиста и поступления его на новое поприще, не менее важное, ибо из предыдущего явствует, что он свое Дело сделал по Духовному Правлению и настроил учение по-своему и скоро и метко, но цель его посылки клонилась также к перемене законодательной Части.
Я прошу покорно не выпускать из виду, что все делается скрытно и нечувствительно связывают руки Царей, Вельмож и народа.
Что Феслер Иллуминат, никто не может оспорить; кроме его биографии, все его сочинения тоже подтверждают и обнаруживают Иллуминатские правила…
Феслер теолог и вместе юрист, Вейсгаупт теолог и также юрист. По изгнании Феслера из Невской Лавры какое было его действие? Он довершал втайне в Петербурге доучение некоторых Ректоров и Магистров, которых и пустил на поприще проповеди своего Евангелия, а между тем положил основание Комиссии Составления Законов, дал ей правила и начальные материалы, а сам потихоньку, верный системе молчаливости Ордена, скрытно и безгласно отправился в Саратовскую Губернию в степь в глушь близ города Вольска в Деревню зятя Сперанского Злобина, там неутомимый Адепт, с одной стороны, в тишине все наблюдал и посредством доставляемых ему как Начальнику бесценных quibus licet или записок братьев совершенно знал все кругообращение всех частей и всех отношений в Государстве.
Здесь живет еще старая Немецкая тварь около Павловска, имя его я не припомню, отставной Профессор и Юрист, один из первых Иллуминатов, впущенных к нам из Германии, друг Клингера, такового же безбожника, он состоял в совещаниях тайных в Петербурге. Вот как дело происходило: Феслер накидывал мысль проекта и нужного Указа на таковой предметно: Сперанский с Ректором Университета Болуянским и Клевретом своим соображали, обрабатывали и отсылали на рассмотрение в Вольск. Если постановление очень важно, что Феслер сам не решал, а посылал в Капитул Директориальный высших Правителей Вселенной, который все соображал и утверждал. В важных случаях присылались в Петербург в виде купцов вояжиров и пр.: доверенные люди из самых замысловатых Софистов, которые, имея в виду дух народный и все соображения по Запискам братьев quibus licet, охраняли особенно цель от обнаруживания, подправляли, жевали, вертели, прилаживали со всех сторон. Они большие математики, знают que L’angle d’incidence est égal á Tangle de reflexion[220], и потому они бьют часто налево, чтобы попасть направо.
В первом абзаце речь идет о «молодых друзьях» Александра, в значительной мере определявших его политику в начальные годы царствования.
В этот «триумвират» мемуаристы включают Николая Николаевича Новосильцева, Павла Александровича Строганова, князя Адама Чарторийского, но иногда вместо Чарторийского – графа Виктора Павловича Кочубея. По существу, все они составляли «секретный комитет» при молодом императоре.
Князь Андрей Борисович в данном случае имеет в виду Новосильцева, который был в это время эмиссаром русского правительства в Польше, Чарторийского, который и в самом деле перешел в резкую оппозицию к империи и был участником Польского восстания, а третий – не названный, судя по дальнейшему тексту, – граф Кочубей. Тут Голицын явно колеблется по причине высокого положения графа – он был все же председателем Комитета министров.
Князь Андрей Борисович сообщает Николаю – ни больше ни меньше, что ближайшими соратниками по государственным делам покойного императора, оставшимися на всю жизнь его друзьями, были агенты Вейсгаупта.
Как уже говорилось, именно покойный император оказался одной из главных мишеней доноса, что, конечно, вызывало у императора здравствующего весьма противоречивые чувства.
Голицын совершенно прав, когда толкует о «некой смеси составных частей представительного и Самодержавного правления», – реформы Сперанского и были направлены на внедрение представительных институтов в государственную систему и превращение России в конституционную монархию.
Беда была в том, что ему не дали завершить реформу государственного устройства, в результате чего пороки государственной машины и в самом деле усугубились.
Бюрократия, которую Сперанский справедливо считал необходимой, по его замыслу, должна была обновиться, пополниться просвещенными чиновниками новой формации и оказаться под контролем представительных институтов.
В результате оборванных реформ роль бюрократии возросла, а механизма действенного контроля не получилось.
И князь Андрей Борисович ясно это узрел. Однако «простота хода прежней машины», по которой он тоскует, была не только хуже воровства, но и неизбежно сопряжена с таковым.
Здесь снова возникает Магницкий в качестве апостола истины, он же – некое таинственное Историческое Лицо, которое и должно наконец неопровержимо подтвердить существование иллюминатского заговора.
А пока нужно разобраться с фигурой Фесслера, уже возникавшей в сочинении Голицына, но здесь – благодаря красноречию князя Андрея Борисовича – вставшей во весь свой зловещий рост.