Прежнее вольнодумство было покинуто обществом, и кто не был истинно благочестив, тот старался казаться таковым… Религиозное настроение охватило многих лиц, стоящих во главе администрации, не исключая духовенства, сочувствовавшего деятельности тех, которые своим служебным влиянием или путем литературы распространяли мистическое учение.

Есть истинно духовные задачи.

А мистика есть признак неудачи в попытке с ними справиться. Иначе, их бин, не стоит это толковать…

Для того чтобы понять и пафос последнего раздела трактата, и вообще фундамент нашего сюжета, необходимо вспомнить тот удивительный период русской истории, не похожий во многом ни на какие другие исторические моменты в России, когда сложилась, так сказать, духовная личность князя Андрея Борисовича. Тот сокрушительный по ярости и ожидаемым результатам труд, который предпринял кавалерийский генерал, жаждущий спасти свое отечество от грозящей ему ужасной гибели, был делом не просто русского аристократа, флигель-адъютанта, боевого офицера, но именно некой духовной личности, воспринимающей мир совершенно особым образом.

В этом отношении князь Андрей Борисович существенно отличался от своих соратников типа Магницкого, не говоря уже о вполне примитивном Шервуде.

Да, была политическая игра, была острая групповая борьба за влияние на государя – и Александра, и Николая, – которая была, по сути, борьбой за власть; было полыхание оскорбленных самолюбий и неудовлетворенных честолюбий. Все это было, и все это имеет прямое отношение к эскападе князя Голицына. Но упорство в отстаивании своей правоты, граничащее с самопожертвованием, само, так сказать, вещество его доноса представляются мне чем-то из обычного ряда выходящим, рожденным искренним и органичным вживанием в глубоко необычную, возбуждающую рассудок и взвинчивающую чувства стихию.

Князя Андрея Борисовича вскормила духовно и сформировала общественно эпоха пылкого и нелепого российского мистицизма 1810–1820-х годов. Разумеется, «бытовой мистицизм», культивировавшийся в придворных кругах и значительной части общества, неадекватен мистицизму как глубокому духовному течению. Но тем не менее он вырос на его поверхности, как на стволе упавшего дерева вырастают яркие и причудливой формы грибы. А потому необходимо хотя бы в общих чертах представить себе – что же такое мистика. Не уходя в глубь веков – к отцам мистической философии Мейстеру Экхарду и Скоту Эриугене, возьмем определение близкого к нам по времени исследователя, тем более что он был и младшим современником русских мистиков интересующего нас десятилетия.

Исследователь русской культуры Алексей Дмитриевич Галахов в основательной работе «Обзор мистической литературы в царствование императора Александра I» писал:

Мистика, равно как и другие родственные ей предметы… развивалась обыкновенно как противодействие формализму и рассудочной теологии. Дух верующего, стесненный внешностью культа и оцепенелою догматикой, стремился освободиться от того и другого и находил свое освобождение в чистой, внутренней духовной религиозности; он погружался в мистическое созерцание. В букве, в непреложных постановлениях он видел не одежду, покрывающую истину, а покров, скрывающий истину, и поэтому отвергал их вместе с их служителями, как преграду ближайшему отношению человека к Богу, непосредственному общению конечного с бесконечным… Мистика по своей сущности не поддается научному строю, хотя многие мистики выражали притязание положить ей научные основы и сообщать ее путем науки. Будучи особым направлением и расположением духа, стремящегося усвоить религиозное содержание в известной форме, она не может в прямом и строгом смысле называться системою понятий, ибо орудием для достижения истины служит ей не рассудочное мышление, возводящее отдельные предметы к общему, а непосредственное созерцание[177].

Тот же Галахов точно указал на случайность и неразработанность мистического мировидения неофитов Александровской эпохи:

Религиозная мистика должна быть отделена от того странного и грубого направления мысли, которая в чрезвычайных событиях и знаменитых лицах Александрова времени видела исполнение библейских пророчеств и осуществление библейских преобразований, сопоставляя таким образом в своем насильственном толковании имен и фактов давно минувшее с настоящим, откровенное для других предметов и намерений с вымыслом воображения и произволом ума[178].

Под «произволом ума» Галахов имел в виду неорганичность для многих новообращенных «мистиков» их духовных претензий, их неспособность к мощному духовному усилию, на которое были способны избранные.

Галахов предложил и свое объяснение мистическому потопу, захлестнувшему русское общественное сознание после окончания Наполеоновских войн:

Борьба с Наполеоном доставила России первенствующее политическое значение, а императору Александру – имя освободителя Европы. Вместо уничижения народного духа она возвысила его, была источником его торжества и славы. Но это же самое и породило усиленное движение религиозной мистики… Неожиданные последствия мировых событий, превысив меру самых пламенных патриотических желаний, самых отважных предположений оптимизма, направили тогдашних людей к признанию сверхъестественной силы, действовавшей по своим предначертаниям наперекор земным расчетам и замыслам. Торжествующий дух видел свой первый долг в смирении перед непостижимым ходом вещей. Все склоняло его к таинственному и погружало в таинственность[179].

Другой исследователь – историк русской церкви и религиозных движений Илларион Алексеевич Чистович – писал:

Весьма значительным явлением нашей общественной жизни в царствование императора Александра, особенно в последнюю половину его царствования с 1812 года, было господство религиозного мистицизма.

В России религиозно-мистическое направление появилось в прошлом столетии в царствование императрицы Екатерины. Но в последние годы царствования Екатерины и во все время царствования Павла оно находилось, по связи его с масонством и тайными обществами, в подозрении противоправительственной агитации и подвергалось преследованию.

С восшествием на престол императора Александра оно снова возникло и привлекло к себе много лиц, значительных по своему положению и образованию. В это же время возобновились и масонские ложи, закрытые при Екатерине. Таинственность сближала их с религиозной мистикой, так как многие мистики были в то же время и масонами, и наоборот[180].

Все так – и потрясение от побед над непобедимым дотоле Наполеоном, и влияние розенкрейцерской мистики (хотя было в России и масонство отнюдь не мистического, а вполне рационалистического толка).

Но всего этого недостаточно, чтобы объяснить тот мощный и многоуровневый всплеск мистицизма – как глубокого и органичного, так и искусственного, показного, карьерного.

Суть была в другом.

Закончившийся «в крови и пламени», по выражению Карамзина, век Просвещения скомпрометировал и исчерпал себя идеологически. То есть идеи Просвещения были достаточно сильны, и с ними так яростно боролись Магницкий с Руничем. Но они уже не могли быть основой для дальнейшего духовного развития русского общества. Люди разных интеллектуальных слоев ощущали не только недостаточность ясных и жестких просвещенческих идей, основанных на принципе рациональной целесообразности, но и опасность их непосредственной реализации – революционные потрясения. Однако и официозная идеология, покоящаяся на принципах самодовлеющей государственности и авторитете административной власти, не удовлетворяла сознание, взыскующее не просто нового объяснения событий, но принципиально новой системы взаимоотношений между людьми. Чем регулируются связи между мной и ближним? Какова мировая ткань, в которую все мы включены, встроены Провидением? Ограничивается ли она государственной структурой и официальной церковной практикой, или это только верхний слой, а на глубине живет и питает нас нечто, по-настоящему плодотворное и предлагающее высокий смысл существования?

Речь шла о психологических пустотах, которые требовали заполнения. Речь шла о кризисе прагматической идеологии, заданной в России реформами Петра.

То, что могла в сфере духа предложить русская церковь, искалеченная насилием Петра Великого – Феофана Прокоповича, ставшая, по сути своей, таким же государственным департаментом, как и все другие детали запущенной свирепым реформатором машины, этих пустот не заполняло и новой идеологией никак не являлось.

Речь шла не только и не столько о взаимоотношениях человека с государством, с властью, неизбежно иерархических. Речь шла о поисках пространства, в котором все будут благожелательно равны. И это было не агрессивное руссоистское равенство, а благое равенство перед благой и абсолютно справедливой силой. Искренний мистицизм десятилетия был попыткой вырваться в это пространство, прийти в эту «блаженную страну». Это был утопический порыв.

Духовный кризис, осложненный политическим и финансовым диктатом Рима, привел Европу в XVI веке к катаклизму Реформации.

В России послепетровской первым явственным симптомом такого кризиса было розенкрейцерство новиковского кружка, охватившее весьма ограниченное число людей.

Кризис александровского царствования принял куда более широкие масштабы еще и потому, что сам император по остроте ощущения этого кризиса оказался в первых рядах ищущих и по старой доброй традиции попытался поставить поиски новой идеологии на государственную ногу.

Мы имеем дело с удивительным явлением. И уже описанную нами попытку Сперанского реорганизовать масонство с вовлечением в новую систему низового духовенства, и то, что предпринял император совместно с князем Александром Николаевичем Голицыным, можно охарактеризовать как «мистическое просвещение».

Попытка Новикова широко заняться «мистическим просвещением» как способом смены идеологии разбилась о непонимание и сопротивление власти. Екатерине и ее соратникам казалось, что власть не нуждается в новых духовных опорах.

В александровское время кризис созрел. Общество оказалось готово к восприятию «мистического просвещения».

Мы традиционно представляем себе круг чтения русских образованных людей первой четверти XIX века, ограниченный именами Карамзина, Крылова, Жуковского, Пушкина, Батюшкова, раннего Булгарина… Но им отнюдь не уступали в популярности переводы западных мистиков Таулера и Арндта, Беме и Фенелона, Дю Туа и Сен-Мартена, Эккартсгаузена и Юнга-Штиллинга…

Уже в XIX веке в России были люди, самоотверженно подхватившие дело Новикова, – такие как знаменитый Александр Федорович Лабзин, издатель «Сионского вестника» и переводчик Эккартсгаузена, Беме и Юнга-Штиллинга.

Свирепый борец с мистическим богословием архимандрит Фотий насчитал вредных книг 332 названия, выпущенных общим числом 398 400 экземпляров! Разумеется, это сильное преувеличение, но некоторое представление о масштабах переводной литературы эти цифры дают. «Мистическое просвещение» в России, разумеется, не могло бы принять такие масштабы и повлиять на саму государственную жизнь, если бы не позиция императора.

Подавив в 1811 году организационную инициативу Сперанского по причинам, о которых шла речь, Александр с 1812 года фактически взял инициативу на себя, возглавив общественное движение.

Но по-настоящему активные действия Александр предпринял позже, и этому предшествовали знаменательные европейские встречи…

В 1814 году, уже после окончания военных действий, фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны, тоже находившейся со свитой в Германии, Роксана Стурдза, настроенная глубоко и искренне мистически, устроила свидание императора со знаменитым Юнгом-Штиллингом, одним из столпов и отцов новейшего мистицизма. Семидесятипятилетний Штиллинг, обаятельный мечтатель, учивший о возможности общения живых душ с духами и предрекавший скорый конец света, произвел на русского императора, подавленного своей славой и неимоверными успехами в борьбе против гиганта Наполеона, сильнейшее впечатление.

Александр на следующий же день после знакомства пригласил старого мистика к себе, долго с ним беседовал наедине и потом сказал Роксане Стурдзе: «Сегодня утром я виделся с Юнгом-Штиллингом. Я понял, что вы заключили с ним во имя Бога союз любви и милосердия, долженствующий остаться неразрывным. Я просил его принять меня, третьего, в этот союз, и мы дали друг другу в знак нашего соединения руку. Согласны ли вы на такой союз?» Фрейлина ответила: «Государь, союз этот уже существует между нами». Победитель Наполеона и спаситель Европы нежно взял ее за руку и заплакал от полноты чувств…

Не следует относиться к этой сцене как к анекдотической. Царь был совершенно искренен, его мятущийся дух требовал успокоения.

Не надо забывать, что за три предшествующих года вокруг Александра погибли сотни тысяч людей… (Говоря о неразрывности заключенного союза, взволнованный и потрясенный царь, конечно же, не предполагал, что через несколько лет он от этого союза отречется, признает его преступным и заключит другой, куда менее безобидный союз с другим пророком и мечтателем…)

А через год – в 1815 году – та же Роксана Стурдза познакомила Александра с женщиной, которая, как утверждал князь Андрей Борисович, научила его, Голицына, подлинному общению с Богом. («Криднерша разбудила мой дух и обратила мое знание в деятельную веру, – научила меня практической молитве!») Это была вдова русского дипломата баронесса Крюденер.

И. А. Чистович очень выразительно охарактеризовал баронессу:

Дочь лифляндского барона, действительного тайного советника Фитингофа и правнучка фельдмаршала Миниха… Даровитая по природе и образованная литературно, она имела известность и успех как писательница. В особенности ее роман «Валерия» сделал ее имя довольно популярным в Европе. Поэтические увлечения ее молодости сменились после того, как она стала вдовою, религиозным настроением с сильною мистическою экзальтациею. Юнг-Штиллинг был ее вдохновителем на этом пути. Но, блиставшая в свете, она желала и в своем новом положении сделаться известной и занять место в первых рядах. По настроению века тогда все имели сверхъестественные видения, получали откровения и пророчествовали, и Крюденер сделалась пророчицей, но, как общавшаяся в высших общественных и политических кругах, предсказывала преимущественно важные политические события… Государь уже был заинтересован в ее пользу, но она явилась к нему тогда, когда он менее всего ожидал ее, именно на пути из Вены в Гейдельберг, где были расположены его войска и находилась главная квартира. Внезапность ее появления поразила его, тем более что оно произошло в такую минуту, когда, после смут Венского конгресса, утомленный заботами и неприятностями, он особенно живо и с грустью чувствовал, что нет подле него дружеской души, с которой он мог бы разделить свои думы и чувствования. Сама Крюденер объяснила свое появление перед государем указанием свыше[181].

Надо иметь в виду, что баронесса Крюденер обладала незаурядной силой внушения. Когда, незадолго до знакомства с императором, она проповедовала в курфюршестве Гессенском, под влиянием этих проповедей, как утверждает ее биограф, «целые общины продавали свое имущество, чтобы отправиться искать тех стран, где должно быть основано в скором времени царство Христа на земле. Штиллинг указывал это место за Кавказом, у горы Арарат, куда многие тысячи этих несчастных действительно отправились». Ее почитатели были уверены, что она предсказала наполеоновские «Сто дней».

Император Александр жаждал духовного наставничества. Причем его интересовали и вполне конкретные вещи, которые он собирался использовать в своей будущей церковной политике. Юнг-Штиллинг рассказывал известному мемуаристу Фарнгагену фон Энзе, что при одной из встреч император требовал от него, чтобы он сказал, «какая из христианских партий, по его мнению, всего больше согласуется с истинным, чистым учением Христа?». Очевидно, что православие император таковой «партией» не считал.

Другой осведомленный мемуарист рассказывает о первом свидании Александра и баронессы Крюденер:

– Нет, государь, – резко сказала она ему, – вы еще не приближались к Богочеловеку как преступник, просящий о помиловании. Вы еще не получали помилования от того, кто один на земле имеет власть разрешать грехи. Вы еще остаетесь в своих грехах. Вы еще не смирились перед Иисусом, не сказали еще, как мытарь, из глубины сердца: «Боже, я великий грешник, помилуй меня!» И вот почему вы не находите душевного мира…

В этом смысле г-жа Крюденер говорила к своему государю в течение почти трех часов. Александр мог сказать только несколько отрывочных слов; опустив голову на руки, он проливал обильные слезы[182].

Александр потребовал, чтобы проповедница последовала за ним. Баронесса Крюденер отправилась за императором в Париж, и там он продолжал брать уроки «практической молитвы».

Дело было не просто в смятении августейшей души. Александр ни на минуту не забывал – кто он. Свой опыт он надеялся распространить на Россию.

В 1818 году баронесса прибыла в Петербург. В этот период ее мистицизм достиг наивысшего напряжения. Она верила, что каждый ее поступок направляется Господом Богом, с которым у нее возникла прямая и постоянная связь. Как и князь Андрей Борисович, она считала себя свидетельницей «чудес неимоверных». Но если князь видел в этом проявления нечистой силы, то чудеса госпожи Крюденер имели исключительно божественное происхождение. По ее словам, «видения и чудеса» обступали ее со всех сторон так обильно, что у нее не хватило бы времени, если бы она взялась их описывать.

В начале 1820-х годов они и встретились с князем Андреем Борисовичем, и его «пересоленная», по его собственному выражению, мистика овладела им именно тогда. Состояние религиозной экзальтации, которой «Криднерша» неизменно заражала своих адептов, направило охранительную энергию князя на борьбу с иллюминатскими происками, заставив вступить, в частности, в противоестественный союз с архимандритом Фотием, ненавидевшим мистиков вообще и госпожу Крюденер в частности.

Баронесса умерла в 1824 году, но то мистическое электричество, которым она зарядила нашего героя, осталось в нем, реализуясь в самых неожиданных проявлениях – от вызывания духов до грандиозных политических интриг…

Одним из проявлений новых и весьма радикальных планов Александра относительно будущего русской церкви был – сразу по окончании войны и возвращении армии в Россию – расцвет библейских обществ.

Еще 6 декабря 1812 года, когда армия Наполеона была изгнана из России и отечественный этап войны победоносно завершился, император утвердил доклад князя Александра Николаевича Голицына об учреждении в Санкт-Петербурге Библейского общества «для издания книг Ветхого и Нового Завета на иностранных языках для обитателей Российской империи иностранных исповеданий».

Это была вполне скромная задача и объяснимая с позиций православия – Священное Писание, таким образом, становилось доступно всем основным народностям, населяющим Россию, – а отнюдь не только иностранцам, – что должно было способствовать их обращению в истинную веру.

11 января 1813 года в доме князя Голицына состоялось первое заседание общества, на котором присутствовали все члены Синода, ректор петербургской Духовной академии архимандрит Филарет, представители католической и протестантской конфессий, министры внутренних дел и народного просвещения и многие другие крупные персоны.

Для управления делами общества был избран комитет, в который вошли граф Кочубей, министр народного просвещения граф А. К. Разумовский, камергер и обер-гофмейстер Р. А. Кошелев, министр внутренних дел О. П. Козодавлев, будущий идеолог николаевского царствования С. С. Уваров. Президентом стал князь Голицын.

Но подлинный расцвет начался в 1816 году, когда император пожаловал обществу каменный дом и весьма значительные суммы, а также принял звание члена и благотворителя Библейского общества.

Библию стали издавать – кроме европейских – на армянском, грузинском, молдавском, монгольском языках…

Главным, однако, было не это.

В феврале 1816 года князь Александр Николаевич Голицын получил от императора указание сообщить Святейшему синоду «по глубокому убеждению Его Величества во всеобщей великой пользе, от слова Божия приобретаемой, искреннее и точное желание Его доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем языке».

Как мы помним, реформация в Германии началась именно с перевода латинской Библии на немецкий язык…

Скептический наблюдатель происходящего Александр Стурдза вспоминал:

По образцу и точной мерке Английского общества поспешили у нас основать «Российское библейское общество» – самый рабский сколок без всякого применения к уставам и потребностям русской церкви. Князя Голицына обступили многоречивые защитники безусловного распространения слова Божия на всех языках, мимо всякого церковного надзора и с устранением всех вообще истолкований на божественный текст. Шумели, уверяли, что в идее Библейского общества новое излияние Св. Духа на всякую плоть и что с помощью одной книги можно будет христианству расторгнуть обветшалые пелены, обойтись без церкви и достигнуть соединения в духе и истине. Первым шагом к цели было приглашение в состав Общества духовных сановников всех исповеданий, под председательством самого Голицына и под секретарством В. М. Попова, у которого дух сект странным образом омрачил слабый рассудок. Всем понятно, с какою быстротою так называемое библейское дело воплотилось у нас на Руси в виде местных библейских отделений, распространявших наперебой слово Божие по слову и мановению человеческому. 〈…〉 Тогда же разосланы по всей России вестники библейского дела, заезжие к нам англичане, между которыми известный Пинкертон занимал первое место. Ему поручили объехать почти все епархиальные города, иметь совещания с местными архиереями, требовать у них отчета в успехах распространения слова Божия и в случае надобности побуждать их к новой деятельности. Само собой разумеется, что Пинкертона большею частию принимали с подобострастием. А в иных местах после обычных библейских заседаний, на которых Пинкертон предписывал закон, к нему подходили тайком и пожимали руку некоторые лжебратья из духовенства, которые, будучи сметливее толпы, предугадывали всю обширность и глубину затеваемого церковного переворота[183].

Стурдза не совсем справедлив, когда говорит об отсутствии «всякого церковного надзора». Перевод Библии на русский язык осуществлялся при непосредственном участии и наблюдении архимандрита (тогда еще) Филарета. Другое дело, что Филарета и самого причисляли к «партии мистиков» и церковных реформаторов.

И чрезвычайно важна последняя фраза проницательного Стурдзы относительно «обширности и глубины затеваемого церковного переворота».

Князь Андрей Борисович знал, что делал, когда сетовал в доносе на стремление покойного Александра к «всеобщей церкви»…

С самого начала своего царствования Александр понимал неудовлетворительность официальной церкви как духовного пастыря. Совершенно не случайно он в 1805 году назначил, ко всеобщему удивлению, обер-прокурором Святейшего синода, лицом, надзиравшим за деятельностью церкви, беспутного, легкомысленного и отнюдь не твердого в вере князя Александра Николаевича Голицына.

Кадровая политика Александра в первые годы царствования была глубоко осмысленна. Он готовился к реформированию государства и соответствующим образом расставлял людей – чтобы ключевые посты были в руках его безусловных сторонников. Делалось это достаточно тактично и осторожно. Слишком хорошо помня судьбу своего отца, Александр старался не раздражать «сильных персон».

Сам князь Александр Николаевич впоследствии подробно рассказал историю своего водворения в Святейший синод. «Когда из Московской ссылки я возвратился в Петербург (в Москву Голицына отправил Павел. – Я. Г.), то Государь вскорости призывает меня к себе и говорит мне с некоторою сериозностию: „Послушай, князь, мне кажется, что тебе неловко быть без публичной должности. Вся петербургская публика знает, что ты у меня короток, а между тем ты еще до сих пор не служишь“».

Разумеется, дело было не в том, что Александр опасался удивления петербургской публики, которая, право же, спокойно переносила приватное существование веселого князя. У него был свой замысел. Он постепенно провел Голицына через несколько в меру ответственных должностей в Сенате, где он служил вместе с одним из «молодых друзей» императора, членом его «секретного комитета» графом Павлом Александровичем Строгановым, а затем совершил решающий шаг.

Голицын вспоминал:

Государь позвал меня к себе обедать в Таврический дворец. Мы обедали с ним только вдвоем.

«Я бы очень желал, – сказал тогда мне император Александр, – чтоб ты занял место обер-прокурора в Синоде. Яковлев, который числится теперь в сем звании, не совсем хорош; далеко, чтоб он мог удовлетворить моим требованиям и ожиданиям; притом и духовенство совершенно им недовольно; мне кажется, что он не способен быть на этом месте. Жалобы на него беспрестанные; мне бы хотелось, продолжал Государь, чтобы преданный мне и мой, так сказать, человек занимал эту важную должность. Я никогда не допускал к себе Яковлева, никогда с ним вместе не работывал; а ты будешь непосредственно иметь со мною дело, потому что вместе с сим я назначаю тебя и моим статс-секретарем.

Знаю, – сказал мне Государь, улыбнувшись, – что сперва тебе покажется дико это новое занятие; но мне совершенно известны твои честные правила, от которых, равно как и от твоей добросовестности, я всего надеюсь доброго».

Признаюсь… я немало встревожился от этого предварительного назначения, хотя и ожидал от Государя чего-нибудь подобного. Рассеянная жизнь, дворские привычки, веселый сгиб моего характера, вовсе не уместительный с теми мрачными понятиями, какие я имел тогда об этом звании, словом, все приводило меня в смущение, которое, может быть, против воли выразилось даже на самом лице моем. В то время казалось мне многое даже как бы несовместимым и достойным стыда, что не заключало в себе стыда; например, самая езда на Васильевский остров, в это тяжелое, уродливое здание двенадцати коллегий, мне казалась вместе с модными господами первой Адмиралтейской части как-то неловкою, даже смешною, чтобы не сказать чего более; как будто служба моя делалась уже вне Петербурга. При этом совершенное незнание дела не очень располагало меня принять эту готическую должность Синодального обер-прокурора. Какой я обер-прокурор? думал я сам про себя. Я ничему не верю.

Помилуйте, Ваше Величество, сказал я наконец Государю, что вы со мною хотите делать? Разве вам неизвестно, что, приняв назначаемую вами обязанность, я решительно ставлю себя в ложное отношение сперва к вам, потом к службе, да и к самой публике. Вам небезызвестен, продолжаю я, образ моих мыслей о религии, и вот, служа здесь, я буду прямо уже стоять наперекор совести и вопреки моих умственных понятий![184]

Вдумаемся в ситуацию – князь Александр Николаевич откровенно признается императору в своем – в лучшем случае! – религиозном вольнодумстве, в худшем – в атеизме: «я ничему не верю». Но император продолжает настаивать, чтобы князь занял ключевой пост в системе «церковь – государство».

Почему?

В отличие от Голицына, император был человеком верующим. Но, заставляя неверующего князя принять пост обер-прокурора Святейшего синода, «готическую должность», по выражению Голицына, то есть основанную на средневековых представлениях, он знал, что делал.

Ну, прежде всего, должность обер-прокурора была отнюдь не «готической», а вполне казенно-бюрократической. Петра русская церковь не устраивала по причине излишней самостоятельности и ощутимому влиянию на все стороны жизни, и он руками сколь талантливого, столь и свирепого Феофана Прокоповича укротил церковь и свел ее до положения служанки государства, вплоть до того, что священники по закону должны были нарушать тайну исповеди и доносить на прихожан под страхом истязаний в случае недоносительства. Однако обер-прокурор Синода, заявляющий открыто: «я ничему не верю!», – это было бы слишком даже для Петра. За формальной стороной дела он следил внимательно.

Александра же русская церковь, сформированная Петром, не устраивала именно по малому своему влиянию на умы и души граждан. Надеясь реформировать и гуманизировать империю, молодой Александр хотел иметь действенную соратницу в лице церкви. Для этого необходимо было реформировать саму церковь на совершенно иных основаниях. Для этого нужен был человек, который отнесся бы к этой задаче без внутреннего сопротивления, то есть никак не связанный с существующей традицией. Князь Александр Николаевич показался Александру самой подходящей кандидатурой.

Необходимость перемен ощущалась и в самой церкви, но, как точно писал в воспоминаниях уже упомянутый Александр Скарлатович Стурдза, выходец из молдавского боярства, крупный чиновник на русской службе, участник религиозных баталий Александровской эпохи: «Он (Голицын. – Я. Г.) застал церковь в каком-то страшном оцепенении… Члены Синода двигались по колее духовного регламента и грозных преданий века Петрова»[185].

«Грозные предания века Петрова» – страх перед расправой за непослушание, который вошел в плоть и кровь русской церковной иерархии.

Исследовавший эту проблематику С. Миропольский, говоря о том, как поражено было русское общество победой России над всемогущим Наполеоном, далее пишет:

Не менее существенною причиною возникновения у нас мистицизма в эпоху Александра I следует признать холодный формализм тогдашней церкви. Обрядовая сторона, выполнение внешних требований богопочитания, особенно постов, нарушение которых считалось преступлением, наконец, неподвижность и замкнутость учения веры и нравственности, исключавшая всякую свободу мысли, все это не могло удовлетворить пробуждавшуюся мысль общества. Утомленное формализмом и жаждавшее внутреннего возрождения светское образованное общество обратилось от внешней обрядности церковной жизни к существу религии, к непосредственному общению и воссоединению с Богом, – что и составляет существо мистицизма… Одна крайность вызвала другую, неподвижная замкнутость форм церковной жизни перешла в полное их отрицание[186].

Разумеется, русский мистицизм тех лет не был единым явлением. Истерический мистицизм князя Андрея Борисовича скорее «игровой», чем искренне глубокий мистицизм князя Александра Николаевича, служившие, однако, и тому и другому для решения серьезных внутренних задач, разительно отличались от цинично-ситуационного мистицизма Магницкого и в не меньшей степени – от высокого и чистого мистицизма Сперанского.

Но дело было отнюдь не только в отталкивании от формализма официальной церкви. Русское общество, потрясенное положением России в Европе, ощутило, что эти грандиозные военно-политические успехи не поддержаны духовным фундаментом соответствующего масштаба. Побежденная Франция и спасенная Германия не испытывали того духовного кризиса, который явно испытала страна-победительница. Поиски опор были бурными и шли в разных направлениях, разрывая общество. Те, кто стал затем костяком декабристских организаций, стремительно отдалялись от деятелей мистического движения. Мистическая и переворотная традиции прошлого века, традиция прямого политического действия и традиция самоусовершенствования и умиротворения реальности продолжились в Александровскую эпоху, хотя и с существенными изменениями.

Преследуемое высшей властью мистическое движение XVIII века сделалось теперь идеологией новых верхов, а переворотная традиция, не связанная, в отличие от прошлого века, с «первыми персонами», стала достоянием дворян-прагматиков, трезво оценивающих политическое и экономическое положение страны.

В конечном счете направление церковной реформы, если бы она состоялась – речь идет, разумеется, не столько о структуре, сколько о самом духе церкви, – зависело прежде всего от императора.

Император же, который, безусловно, атеистом не был, по собственным его признаниям, тяготился формалистикой и внешней обрядовостью православной церкви, не задевающей его души, а стало быть, и душ его подданных. Но чем напряженнее становилась ситуация внутри и вокруг России, тем яснее Александр понимал необходимость религиозных опор. Более того, в нем нарастала и внутренняя потребность в глубоком религиозном переживании.

Удивительно, но та же потребность возникла и у князя Александра Николаевича. Ни тот ни другой, однако, не надеялись утолить духовную жажду стоячей водой официального православия.

Историю обращения Александра князь Александр Николаевич рассказал со свойственной ему живостью:

В одно время, беседуя наедине с Государем о Евангелии, я простодушно спросил его, читывал ли он эту книгу? «Нет, никогда не читывал, – отвечал мне Государь, – а если что из нее знаю, то разве слыхивал в церкви. А теперь и этот источник для меня уже прекратился, – продолжал Александр, – ибо я, сделавшись глух, не пользуюсь ныне и малым моим знанием, да и последнее растерял, что слыхивал». Не угодно ли Вашему Величеству полюбопытствовать, прочитать эту книгу, примолвил я ему, мне, право, сдается, что она стоила бы вашего внимания, и я уверяю вас, Государь, что вы никогда не будете в том раскаиваться и еще скажете мне спасибо.

Александр согласился и дал мне слово прочитать Евангелие, что меня крайне утешило, и я в тот же день поспешил подарить ему собственную мою Библию, и, отдавая ему оную, я принял смелость тогда же заметить, чтобы он пока приостановился читать Ветхий Завет, а читал бы только одно Евангелие и Апостольские Послания. (Апокалипсиса также покуда не читайте, сказал я ему.) Тайное мое побуждение, давая этот совет Государю, состояло в том, чтобы сердце Александрове напиталось и прониклось сперва мудрою простотою учения Евангельского, а потом уже приступило бы это дорогое для меня сердце к восприятию в себя и более крепкой пищи ветхозаветных обетований и символов.

Вскоре после этого Государь отправился в Новую Финляндию; он поехал осматривать ее, но, кажется, более для свидания с Бернадотом, нынешним королем шведским.

Гористое местоположение Новой Финляндии заставило Александра ездить по ней на обыкновенных городских дрожках, и вот ему, совершенно разъединенному на этот раз от всего, вздумалось о Евангелии; а может быть, вместе припомнил он и данное мне обещание. Библия, которую я подарил ему, была с ним; он тотчас же приказал вынуть ее и начал читать дорогою. Государю стало нравиться это чтение, и он уже не выпускал из рук Евангелие во все время своего путешествия.

Разумеется, князь Александр Николаевич упрощает дело. Процессы, происходившие в душе императора, были куда сложнее. Не случайные обстоятельства, способствующие уединенному чтению, а вполне сознательные поиски новых опор привели Александра к Священному Писанию. Но и внешняя сторона, описанная Голицыным, говорит о многом. Во-первых, поразительно, что воспитанный при дворе Екатерины Александр не брал в руки Библию. Во-вторых, если бы все было так просто, то, начитавшись Евангелия, Александр мог естественным образом оказаться в лоне официального православия, как того требовала традиция. Но уже «романтический император» Павел с его масонскими и мальтийскими интересами искал путей для трансформации заформализованной государственной религии в нечто более возвышенное и увлекательное.

Александр, переступивший через труп своего отца и постоянно мучимый этим, натура глубоко и скрытно чувствующая, шел не к традиционному православию, а к «мистической религии» – по определению Владимира Соловьева, – фактически устранявшей официальную церковь, не выполнявшую своей роли духовного пастыря, из взаимоотношений человека с Богом.

Именно в этом, как это ни парадоксально, и упрекал императора истерический мистик князь Андрей Борисович. Голицын-старший вспоминал:

По возвращении своем в Петербург Государь счел за нужное поблагодарить меня за данный ему совет. «Я в восхищении от этой книги, – сказал мне Император, – но вместе с тем признаюсь тебе, Голицын, меня очень соблазняет твой Апокалипсис; там, братец, только и твердят об одних ранах и зашиблениях… Мне кажется, – продолжал Государь, – как будто какой новый мир открывается для меня; право, я очень тебе благодарен за твой совет»… Каким образом приступил Александр к чтению Ветхого Завета? Причина сего побуждения очень замечательна. Однажды Государь в Новом Завете вычитал сие знаменитое послание Апостола Павла, где так подробно говорится о плодах веры, как она, эта вера, низлагает врагов внешних, как побеждает миром силы супротивные. В сем послании указуется и на Ветхий Завет, где апостол берет из оного сильные и блестящие уподобления. Александр вдруг подвигнулся прочитать весь Ветхий Завет. Он предвидел грозную и нескончаемую брань со врагом неуступчивым и мощным, и это послание делало намеки на победу веры, побеждающей и врагов внешних[187].

Князь Александр Николаевич старается свести (задним числом) «обращение» Александра к внешним импульсам – предстоящей войне с Наполеоном – и умалчивает о конкретных результатах этого «обращения» – к чему же пришел в результате чтения Священного Писания император.

Голицын рассказывал все эти истории близкому к нему Ю. Н. Бартеневу уже в конце 1830-х годов, когда мистическое одушевление покинуло русское общество, император Александр был канонизирован как истинно православный государь – «наш ангел на небесах», а Николай отнюдь не поощрял вольности в религиозной сфере.

Однако, как уже говорилось, душевная жизнь царя была значительно глубже и драматичнее.

Сам Александр рассказывал в порыве восторженной откровенности посетившим Россию в 1818–1819 годах квакерам:

Приставленные ко мне дядьки имели некоторые добрые качества, но не были верующими христианами, и потому первоначальное воспитание мое не было соединено с какими-либо глубокими нравственными впечатлениями; сообразно с обычаями нашей греческой церкви, меня приучили формально повторять утром и вечером известные заученные молитвы; но этот обычай, нисколько не удовлетворявший внутренним потребностям моего религиозного чувства, скоро надоел мне. Случалось между тем не раз, что я, ложась спать, живо чувствовал в душе своей грехи и разные нравственные недостатки моего образа жизни; возникавшее при этом сердечное раскаяние побуждало во мне потребность встать с постели и среди ночной тишины броситься на колена, чтобы со слезами просить у Бога прощения и силы для большей бдительности над собою на будущее время. Это сердечное сокрушение продолжалось несколько времени; но мало-помалу, при отсутствии нравственной поддержки со стороны окружающих лиц, я стал реже и слабее чувствовать в себе эти спасительные движения благодати; вместе с мирскою рассеянностию грех стал более и более владычествовать в моей душе. Наконец, в 1812 году Господь снова призвал меня, по любви и милосердию своему, и прежние движения благодати возобновились в сердце моем с новою силою. В это время одно благочестивое лицо посоветовало мне приняться за чтение Св. Писания и дало мне в руки Библию, которой до сих пор я никогда не видел…

Я пожирал Библию, находя, что слова ее вливают новый, прежде никогда не испытанный мир в мое сердце и удовлетворяют жажде души моей. Господь, по благости своей, даровал мне Духом своим разуметь то, что я читал; этому-то внутреннему назиданию и озарению я обязан всеми духовными благами, приобретенными мною при чтении божественного слова, – вот почему я смотрю на внутреннее озарение или наставление от Св. Духа как на самую твердую опору спасительного богопознания[188].

Нет оснований заподозрить богобоязненного квакера Стефана Грелле-де-Мобилье, автора записок, что он исказил монолог императора в угоду собственным воззрениям. Все поведение Александра подтверждает его тягу к такому именно характеру взаимоотношений с высшей силой.

Чтобы понять смысл и особенность описанной ситуации, надо представить себе, кто такие квакеры.

Основателем секты, родившейся в эпоху Английской революции, раскрепостившей верующих и предоставившей им неограниченный выбор, был Джордж Фокс. Как писал о нем историк: «Углубившись в чтение Священного Писания, он после непродолжительного периода искания и сомнений достиг положительного убеждения, что истина находится не в науке, не в католицизме или англиканстве и других сектах, а в каждом человеческом сердце. Он называет ее внутренним светом, гласом Божиим»[189].

Как видим, кредо квакеров вполне соответствовало духовным потребностям Александра, его жажде «внутреннего назидания и озарения».

Квакеры не признавали церковной формалистики. У них не было ни церквей, ни алтарей. Их доктрина и богослужебная практика принципиально противоречили православию с его обрядовостью, строгой иерархией, запретом на импровизации.

Общие представления квакеров вполне совпадали с представлениями и стремлениями тех русских государственных людей, от которых во многом зависело направление церковной жизни в России.

Историк Н. Дубровин, помимо всего прочего, автор основательной работы «Наши мистики-сектанты», писал о князе Александре Николаевиче Голицыне после его обращения:

По природе мягкий и восприимчивый, кн. Голицын легко поддавался постороннему влиянию и, окруженный как духовными, так и светскими мистиками, легко пошел по пути внутренней религии, отрицая внешнюю. Божественная заповедь любви к ближнему сделалась постоянным спутником и руководителем его сердца. Он не понимал разностей догматических, канонических или обрядовых, разделяющих между собою различные исповедания, и для него не было ни католика, ни протестанта, а существовали только христиане в общем значении этого слова. Основываясь на Евангелии, сближающем всех без различия вероисповеданий, князь А. Н. Голицын принял под свое покровительство все секты, не исключая «людей Божиих» и даже скопцов[190].

А уже цитированный историк русской церкви И. Чистович характеризует князя следующим образом:

Ничто не было более противно ему, как фанатизм, религиозная нетерпимость и мертвое благочестие обряда и внешней формы. Стремления князя Голицына наклонялись к тому, чтобы вывести русский народ из того усыпления и равнодушия в деле веры, какое казалось ему повсюдным, пробудить в нем высшие духовные инстинкты и через распространение священных книг ввести в него живую струю внутреннего понимания христианства, между тем как русское общество, по его мнению, довольствовалось одним внешним исполнением обрядов и одною внешнею набожностью[191].

И, однако же, при появлении посланцев секты в России произошло нечто поразительное. 19 ноября 1818 года, через неделю после приезда в Петербург, Грелле записал в дневник:

Сегодня мы сделали визит первому министру – князю Голицыну; он человек, проникнутый истинно христианским духом. Голицын принял нас с открытым сердцем и сообщил нам, что император, которого ныне нет в городе, прислал ему письмо с уведомлением о нашем приезде в Россию и с просьбою принять нас как «своих друзей». Мы прежде еще были представлены императору в Лондоне (1814 г.). Князь спросил нас о наших намерениях и о том, чем он может быть нам полезен; мы представили ему свои программы, содержанием которых он остался очень доволен. После разных вопросов о предметах религиозных мы предались вместе с князем безмолвному внутреннему богомыслию, и состояние это не оказалось новым для князя; все это происходило в присутствии г. Попова, благочестивого молодого человека. Одушевленные любовью к Иисусу Христу, мы почувствовали в себе, после безмолвной сердечной молитвы, благотворное веяние благодати[192].

Голицын, как мы помним, был в это время министром духовных дел и народного просвещения, а «благочестивый» Василий Михайлович Попов – директором департамента народного просвещения в министерстве Голицына. Таким образом, два лица, ответственные за духовную жизнь страны, оказываются единомышленниками сектантов, противостоящих официальной церкви.

30 ноября Грелле пишет:

Сегодня утром мы провели два часа с князем Александром Голицыным и с Поповым; князь раскрыл перед нами свое сердце в духе свободы и общения христианского; мы чувствовали, что он крещен с нами единым духом, и провели у него драгоценный час в безмолвии и в духовном единении с нашим Господом[193].

Но, в конце концов, Голицын и Попов, с которыми мы еще встретимся, были светскими людьми и могли искать собственных путей веры. То, о чем далее повествует квакер-миссионер, значительно важнее. 14 декабря Грелле записал:

Сегодня я чувствовал в себе упадок духа при мысли о визите, который нам после обеда нужно сделать здешнему митрополиту Михаилу… Чтобы принять нас, просто одетых квакеров, митрополит надел на себя богатое епископское облачение, которое напоминало нам об одежде иудейских первосвященников по законам Моисея; под своею широкою фиолетовою рясою он надел богато вышитый пояс; на голове у него была белая тиара, украшенная спереди бриллиантовым крестом; на шее у него была золотая цепь, на которой висело изображение кого-то из святых…[194]

Опасения Грелле не оправдались. Никакого богословского антагонизма между квакерами и митрополитом, несмотря на вызывающую пышность его наряда, не возникло. Более того: «…Митрополит сказал, что он никогда не видел людей, которые действовали бы на началах, столь сообразных со словом Божиим и с древними обычаями апостольских времен».

Это очень существенное заявление – большинство средневековых ересей было основано именно на стремлении к нравам апостольских времен, бедная церковь первохристиан противопоставлялась пышности и суетности католицизма. Митрополит Михаил, разумеется, об этом знал. Русская православная церковь, ориентированная на не менее пышную византийскую обрядовость, менее всего ассоциировалась с нравами апостольских времен. В истории русской церкви было свое движение за бедную церковь – «заволжские старцы» во главе с Нилом Сорским, выступавшие за отказ от земельных монастырских владений (которые, между прочим, составляли в XV – начале XVI века около трети всей территории государства), за отрешенно-созерцательную жизнь монашества. Как писал протоиерей Георгий Флоровский: «Заволжское движение было несравненной школой духовного бдения. Это был процесс духовного и нравственного сложения христианской личности. Это был творческий путь к созерцанию. Это была аскетико-мистическая подготовка к богословию»[195].

Для квакеров было бы куда органичнее найти общий язык с последователями Нила Сорского, «учителя безмолвия», чем с иерархами, восприемниками восторжествовавшей иосифлянской традиции, тем более – столпами церкви, сформированной Феофаном Прокоповичем.

И, однако же, как видим, никакого конфликта не произошло. Более того, встретившись затем с петербургским викарием – епископом Филаретом, впоследствии митрополитом Московским, который уже появлялся перед нами и еще появится, квакеры услышали от него весьма многозначительные сентенции:

Филарет – человек очень ученый и знакомый с древними и восточными языками; тем не менее он отличается большим смирением и считается человеком благочестивым и истинно духовным. Судя по всему, что мы сами могли заметить и что нам приходилось о нем слышать, мы думаем, что он заслуживает такого мнения о себе. Филарет сказал нам, что изучение древних языков может способствовать плотскому разумению Слова Божия, но что только один Дух Божий может даровать человеку разумение предметов божественных, ибо они могут быть усвояемы только духовно[196].

Квакеры «объяснили ему, каким хлебом животным… должен питаться христианин внутренне и действительно, а не внешне и образно; …говорили ему, что жизнь во Христе и единение с Его Духом составляет единственный животный хлеб для души нашей».

Филарет рассказал им о русских пустынниках, которые «истинно и действительно питали себя внутренне и духовно Господом нашим Иисусом Христом через Духа Его и через живую веру в Него. Они не имели определенных мест богопочитания, не имели и людей, которые могли совершить для них священнодействия; но глава святыни – Иисус Христос сам был для них первосвященником, сам внутренне питал их животным хлебом, и богопочитание их совершалось в духе и истине».

Вдумаемся в происходящее: один из высших иерархов русской церкви, в недалеком будущем митрополит Московский заодно с сектантами утверждает, что истинная вера не нуждается в обрядовости, да и священниках-посредниках, то есть отрицает основополагающие принципы церковного устройства.

Это может означать только одно – русское священство в немалой своей части готово было к реформации. Это подтверждается и той теплотой и радушием, с которыми квакеров встречали в российской провинции. Разумеется, во всем этом немалую роль играло и отношение к миссионерам самого императора.

24 января 1819 года Грелле записал:

Государь принял нас наедине весьма приветливо и благосклонно, называя нас своими «старыми друзьями»… Государь предложил нам потом несколько вопросов о религиозных предметах, обнаруживая при этом искреннюю заботливость о своем преуспеянии в спасительном познании истины; он хорошо знаком со Св. Писанием и имеет верные понятия о возрождении и искуплении, которое приобретается верою в Господа нашего Иисуса Христа и единственно на основании Его крестных заслуг. Государь любит в особенности беседовать о внутреннем действии и влиянии Св. Духа, которое он называет краеугольным камнем христианской религии…[197]

Заметим, что и в беседах с Голицыным, и с Филаретом, и с Александром мощно звучит один мотив – внутреннее познание истины, «внутреннее богомыслие», непосредственное общение с Богом. Следуя классификации Владимира Соловьева, можно сказать, что мы имеем дело с мистическим богословием, сутью которого является преобладание «непосредственного общения между познающим субъектом и абсолютным предметом познания – сущностью всего или Божеством».

Затем Государь присовокупил:

– Прежде чем расстанемся на этот раз, попытаемся провести несколько времени в общей духовной молитве.

Мы охотно согласились, чувствуя, что Господь близ нас со своей благодатною силою. В безмолвном внутреннем созерцании прошло несколько времени: души наши смирились, и немного спустя я почувствовал в себе небесное веяние духа молитвы и сокрушения; объятый духом, я преклонил колени свои перед величием Божиим; государь преклонил колени подле меня.

Среди внутреннего влияния души мы чувствовали, что Господь благоволил услышать наши молитвы[198].

Во время этой встречи Александр сделал крайне важное признание:

Не осушение болот, – говорил он, – и не другая какая-либо материальная нужда была причиною того, что я вызвал сюда некоторых из ваших «друзей»; нет, мною руководило желание, чтобы их истинное благочестие, их честность и другие добродетели послужили для моего народа примером к подражанию[199].

Сперанский вызвал в Россию Фесслера для того, чтобы цивилизовать русское духовенство.

Император вызвал в Россию квакеров, чтобы научить своих подданных «истинному благочестию».

Князь Андрей Борисович Голицын и ту и другую акцию считал диверсией коварных «иллуминатов».

Апокалипсис по Голицыну (5)

Когда я вступил в 1821 году на поприще обличения неверия, я далеко того не знал, что теперь мне известно из оригинальных актов Вейсгаупта, мне доставшихся в руки только два месяца тому назад, и они мне открыли совершенно глаза, прежде я видел много, но так убедительно доказать не мог, притом же Император Александр находился под несчастным и весьма опасным влиянием жестокого Иллумината и Республиканца Лагарпа, который состоял в сношении и под покровительством ученых Корифеев 18-го столетия: Даламберна, Дидро и прочих.

Я замечал сколько раз в Его Величестве наклонность к всеобщей Религии (Religion Universelle), которая Его поставляла в некоторое недоверие к Греко-российской Церкви. Изданием периодическим Сионского Вестника и учением Феслера Государь думал посеять настоящий Христианский Дух, вывести нечувствительно из Спасительных форм нашей Церкви внутренное Христианство и быть орудием соединения всех Церквей. Я чувствовал, что силы мои недостаточны были для убеждения Государя, поехал в Москву, жил целую неделю в Юрьевском Монастыре. Тут я открыл все богомерзкое Учение Фотию, дал ему много документов в руки, потом послал на него Магницкого, еще с новыми доказательствами, и Фотий начал действовать чрез Графа Аракчеева. Я сознаюсь в сей интриге с моей стороны; она простительна по важности предмета, но не могу совершенно согласиться с Фанатизмом Архимандрита, который не может идти в нашем столетии. Не я был орудием Монаха, но Монах был моим орудием. Je n’ai point L’amour prope d’auteur, чрез кого бы истина ни доходила, мне все равно, лишь бы она могла дойти; вот мои правила.

Документы, которые должны меня оправдать пред Лицом Государя, существуют здесь. Они были в главном ящике 1-го стола в Кабинете.

Этот текст существенно меняет наши представления о событиях начала 1820-х годов. Князь Андрей Борисович, ранее никогда не фигурировавший в исторических трудах и мемуарах на эту тему, оказывается главной закулисной фигурой, двигателем процесса. На мой взгляд, нет оснований в данном случае не верить ему – все участники событий были живы, и князь не мог не учитывать возможной проверки его утверждений. В то время гвардии полковник флигель-адъютант Голицын был близок к императору – в отличие от Магницкого и Фотия – и вполне мог закрутить интригу…

Однако нужно сделать перерыв в делах духовных, которые были ретроспективным фоном атаки Голицына – Магницкого.

Император Николай, в отличие от покойного брата, был далек от всех этих мистических материй, планов духовного преобразования России, стремления научить людей непосредственному общению с высшей силой. Он не одобрял мистических затей Александра, но сейчас – в январе 1831 года – все это было малоактуально. Гораздо актуальнее для него был другой аспект трактата Голицына – чисто политический, зловеще выглядевший на фоне вулканических потрясений последних месяцев, тем более что срок исполнения ужасных пророчеств Вейсгаупта – по Голицыну – наступал именно теперь. Держал император в голове и утверждение Голицына, что в заговоре замешаны первые сановники.

Голицын понимал, что неизбежно встанет главный вопрос – почему то, что столь очевидно для князя Голицына, оказалось скрыто для тех, кто по долгу службы должен следить за безопасностью государства?

И Голицын, и те, кто стоял за ним, понимали: чтобы убедить царя в своей правоте, необходимо скомпрометировать III отделение…

Еще объясняя дьявольски тонкую структуру иллюминатской организации – ее всепроникновение, систему подачи и отбора сведений, наводнение молодыми адептами страшного учения всех звеньев государственного аппарата, Голицын, как мы помним, восклицал: «Вот ключ удивительный к деятельности полиции III-го отделения Собственной канцелярии Е. В., которая все знает, но не все передает». И обещал: «В следующем разряде я коснусь снова до струны полиции как до чрезвычайно важного предмета в нынешнем положении вещей». Еще бы не важного! Если политическая полиция в руках заговорщиков, кто – кроме Голицына и его друзей! – защитит Россию? – «Теперь можно рассудить, какой Государь, какою бы премудростию ни был одарен, и какое государство может устоять от подобного соединения усилий целого разрушительного общества, вкравшегося в правление. Я изложил, кажется, довольно убедительно существование иллуминатства, которое уже нельзя оспорить».

Николай, однако, считал, что оспорить можно. «Где доказательства?»

Любому политическому интригану в России того времени известно было, что скомпрометировать крупное должностное лицо проще всего через компрометацию близких к нему людей. Нанося удар по III отделению и, соответственно, по Бенкендорфу, Голицын этим путем и пошел. И выбрал фигуру на первый взгляд неожиданную.

Преданный Российскому престолу журналист Булгарин, который Русских в романе Дмитрия Самозванца научает цареубийствам, смеется над покойным Государем, consultant Mlle Le Normant et la femme assassinée en Septembre[200] 1824 в лице Бориса Годунова у ворожейки, получил дозволение поднести Государю Императору, вероятно, весьма важный по нынешним обстоятельствам роман Петр Выжигин, в котором мы найдем свод всех способов приводить народные возмущения, почерпнутые из многолетних трудов и революционных теорий высшего капитула Вейсгаупта, верный сей Булгарин прошлого года писал письмо к одному из своих друзей поляков следующего содержания: «La rage me consume, l’enfer est dans mon coeur[201], да будь проклята та минута, в которую я переехал через Рейн и поехал в Россию. Да будь проклята моя мать, отдавшая меня в юных летах на воспитание в России; о Россы!» и проч. Письмо сие было представлено в подлиннике генералу Бенкендорфу, но, вероятно, не поднесено Государю. Я имел копию с него от Шервуда истинно верного, за скрепою чиновника из канцелярии Бенкендорфа, но документ сей затерялся в моих бумагах. (Стало быть, компрометирующий материал на шефа жандармов собирался уже давно! – Я. Г.)

И на полях Голицын написал: «См. письмо к нему (Булгарину. – Я. Г.) генерала Бенкендорфа, напечатанное в № 2 „Северной Пчелы“». Бенкендорф действительно написал Булгарину поощрительное письмо, а хитрый и беспардонный Булгарин тиснул его к неудовольствию генерала в своей газете. Связь шефа жандармов и журналиста была несомненна. И сведения, которые далее сообщает Голицын, в случае их истинности смели бы Бенкендорфа с его поста, как вихрь – пушинку.

Верный Престолу Булгарин составляет в канцелярии генерала Бенкендорфа отчеты о состоянии России, и везде ему позволяют черпать и рыться, сей верный распространитель света посылает чрез ту же канцелярию еженедельные груды газет, новостей и разных брошюр к государственным преступникам в Сибирь, которые также из Москвы получают всевозможные книги политические, возмутительные, статистические и проч.

Тут в очередной раз не выдержал Николай и начертал какую-то двойственную маргиналию: «Где тому доказательства. Я Булгарина в лицо не знаю; и никогда ему не доверял». Есть здесь некая странность. Сам император с Булгариным никаких дел не имеет – так и было, «никогда ему не доверял», то есть не использовал его ни для каких ответственных дел, не доверял никаких поручений. Но с другой стороны – Николай и не возмущен самой идеей как нелепой и невозможной, он требует доказательств, допуская, что такое может быть. Между тем сама по себе мысль, что через III отделение декабристам отправляют в Сибирь литературу, в том числе и «возмутительную», должна была вызвать у него смех. Ан нет…

Для политических мертвецов, – вопрошал Голицын, – нужна ли сия пища? Les finesses des Illuminés quand on les connait sont tellement cousues de fil blanc, que la chose en est drôle, partout unité de but[202].

Таким образом, и Булгарин – иллюминат, а уж государственные преступники – тем более. И 14 декабря включается в общую систему.

Наконец, Голицын подносит решающий аргумент в пользу принадлежности Булгарина к ордену Вейсгаупта:

Булгарин прошлого года превозносил до небес профессора Левеля (разумеется, Лелевеля. – Я. Г.), члена правления в Варшаве (правда, когда Булгарин его «превозносил», польское восстание еще не началось, и Лелевель был почтенным ученым. – Я. Г.), я представлю выписку; ныне же он в № 2 «Северной Пчелы» превозносит наше просвещение, говоря: «Наше время по всей справедливости может назваться просвещенным, ибо теория физических наук, бывшая прежде в состоянии незрелого зародыша, родилась в оное и развилась теперь до значительного образования. Таковым светом одолжены Германским философам, коих пламенеющий факел зажжен от лампы Вильгельма Шеллинга».

Господи Боже мой! Можно ли так во зло употреблять ум и слова. Хотят ли знать, что такое Шеллинг? Вот опровержение его системы, преподаваемой профессором Давыдовым, а здесь Виланский намерен открыть курс публичный! Не могу удержаться выставить примера злобы секты. Профессор Гайнрот в Лейпциге в божественной своей книге «Die Wahrheit» о Истине погасил вихром ученой христианской истины все тусклые факты системы богохульного Иллумината, доказал нелепость и невежество выхваляемых Булгариным и Комп. философических систем Канта, Фогта[203] и Шеллинга. (Я не мог удержаться написать сему профессору в Лейпциг и благодарить его искренно за его апостольскую книгу и прося его прислать к книгопродавцу Грифу 20 экз. оной, я хочу сделать сей подарок университетам и некоторым академиям духовным; половина книги переведена уже по-русски у меня, но за неимением времени оный не окончен, желательно, чтобы Государь Император повелел бы докончить перевод и напечатать, если бы из любопытства спросить мнение о ней у Ректоров университетов, то их дух обнаружится. Князь Ливен книгу не знает, но профессора давно зовет и удерживается несколькими рублями в условиях. По моему мнению, и 50 000 ничего не значат для России дать таковому профессору, который может новым благодатным и монархическим учением распрямить покривленные умы и дать пищу сытую, здравую и удовлетворительную заблудшему стаду ученого сословия и опрокинуть ученость ученостию же. Три экземпляра сей книги появились в России, из коих два у меня. Я рекомендую особенно главу от стр. 333 и три последующие главы, счастлив, если могу поднести оную Его Величеству.) Он вызывает ученых на брань, но никто не может противустоять силе истины. Чем же отомстила ему Секта? Она покупает книгу Гайнрота «Die Wahrheit» и истребляет и заклинает своих членов ее не читать и объявила в типографиях циркулярными цидульками в Германии, что где она будет перепечатана, там последуют большие несчастия для типографщика. Что можно ожидать от такого сильного заговора секты и всемирного?

Книга сия есть дар Божий в наши времена! Струями чистой воды, из нее истекающей, можно будет смыть с умов ученого сословия грязную бестолковщину немецких софистов.

Профессоров одного духа с Германом наших домовзрощенных можно насчитать уже сотнями, кроме разных учителей из немцев, швейцарцев и французов. Сколько в 25 лет они заразили бедной молодежи. Сие обстоятельство весьма важное, и мысль тягостная для Русского и для всякого отца семейства, ибо что может отечество, что может гражданство ожидать от бедственного учения Вейсгаупта, кроме исполнения его цели, низвержения веры Христианской, престола Царского и гибели народной!

Для Голицына все немецкие философы, кроме боговдохновенного Гайнрота, – иллюминаты. А кто же может хвалить иллюминатов, кроме их сподвижника? А кто может покровительствовать явному иллюминату и врагу России, проповеднику цареубийства и революции Булгарину? Вот и думайте – кто есть генерал Бенкендорф, чьи подчиненные «всё знают, но не всё передают».

Отступление о войне полиций

Князь Андрей Борисович при всей своей порывистости и кажущейся путанице в мыслях был тем не менее достаточно опытным политическим игроком. Он учел и известную нелюбовь Николая к фон Фоку, и, что важнее, групповую борьбу в генеральских верхах. Мы помним, какую нелестную характеристику дал Бенкендорф в своем годовом докладе военному министру Чернышеву. Зная об их антагонизме, Голицын пытался теперь руками Чернышева и Орлова свалить Бенкендорфа.

Пассаж, касающийся III отделения и Булгарина, был весьма тонким ходом. Как мы знаем, Булгарин и в самом деле был постоянным консультантом политической полиции и лицом, близким к фон Фоку[204].

Письмо, которое приводит Голицын и которое выставляет Булгарина ненавистником России и русских, вовсе не было вымыслом. Оно существовало и было передано в свое время в III отделение.

Историю этого письма рассказывает Греч в специальном мемуаре, посвященном своему – и Булгарина – недругу Александру Федоровичу Воейкову, стихи о Магницком из известной сатиры которого «Дом сумасшедших» мы уже цитировали. Воейков был острым и одаренным господином, но в литературной борьбе не гнушавшимся любыми методами.

Греч утверждает:

Обширное поле подвигам Воейкова открылось после 14-го декабря. У него хранилась на всякий случай записка, полученная им в 1820 году от Булгарина, проигравшего дело свое в Сенате: «Все пропало. Я погиб. Злодеи сгубили меня. Проклинаю день и час, когда я приехал в Россию. Не знаю, что делать и на что решиться, чтобы выпутаться из ужасного моего положения».

Воейков прибавил к этому только число: 15-е декабря 1825 г., и представил в полицию. Дело вскоре объяснилось и не имело последствий[205].

Удивительно не то, что фон Фок не дал ход этой фальшивке, компрометирующей нужного ему человека (вполне возможно, что он держал у себя это письмо как средство воздействия на Булгарина, если появится такая необходимость), а то, что оно попало в руки Голицына. Хороши были нравы самого секретного звена политического сыска, если Шервуд смог получить копию его. Надо также удивляться памяти князя Андрея Борисовича, который, в отличие от Греча, процитировал письмо очень близко к тексту. Другая копия письма сохранилась в делах III отделения:

La rage me consume… Ад в душе, вражда в сердце, мщение на уме! Да будет проклят год, в который я переступил обратно за Рейн; да будет проклята моя мать, что оставила меня в юности в России; да будет проклято желание писать и быть полезным стране, где надобно быть шарлатаном или иноземцем, чтобы иметь право шептать на ухо панам в аудиенц-зале. Я не знаю, что писать более? О люди! О Рассея!![206]

Этот эпизод свидетельствует о достаточно подробной и тщательной проработке плана компрометации III отделения. И расчеты голицынской группы строились, надо сказать, вовсе не на пустом месте. Сразу же по возникновении новой структуры политического сыска, облеченной особыми полномочиями, началось острое соперничество сыскных организаций.

10 августа 1826 года фон Фок писал Бенкендорфу, находившемуся в Москве по случаю коронации Николая I:

Я должен поговорить с вашим превосходительством об одном обстоятельстве, настолько же нелепом, как и неприятном во многих отношениях.

Полиция отдала приказ следить за моими действиями и за действиями органов надзора. Полицейские чиновники, переодетые во фраки, бродят около маленького домика, занимаемого мною, и наблюдают за теми, кто ко мне приходит. Положим, что мои действия не боятся дневного света, но из этого вытекает большое зло: Надзор, делаясь сам предметом надзора, вопреки всякому смыслу и справедливости, – непременно должен потерять в том уважении, какое ему обязаны оказывать в интересе успеха его действий.

Употребляемые полицией сыщики разглашают дело, и им это не запрещается. Я предупредил об этом г. Дершау (обер-полицмейстера. – Я. Г.), но он делает вид, что ничего не знает. Можно контролировать мои действия – я ничего против этого не имею, даже был бы готов одобрить это, – но посылать подсматривать за мною и за навещающими меня лицами таких болванов, на которых все уличные мальчишки указывают пальцами, – это слишком уж непоследовательно, чтобы не сказать более.

Ко всему этому следует добавить, что Фогель и его сподвижники составляют и ежедневно представляют военному губернатору рапортички о том, что делают и говорят некоторые из моих агентов. Это, положим, в порядке вещей, но смею надеяться, что экспроматам этим не прежде поверят, как убедившись сначала в их справедливости. Тяжелый опыт сделал меня, быть может, слишком осторожным, – но я должен быть таким для пользы дела[207].

Городская полиция, имевшая собственную политическую службу, возглавляемую Фогелем, в свое время доверенным лицом генерал-губернатора Милорадовича, подчинялась действующему генерал-губернатору генерал-адъютанту Павлу Васильевичу Голенищеву-Кутузову, участнику убийства императора Павла, активному стороннику Николая в день 14 декабря, члену Верховного уголовного суда над декабристами.

Генерал-адъютант Голенищев-Кутузов был, соответственно, весьма влиятельной персоной. Натравливая своих агентов на людей Бенкендорфа – да еще так демонстративно, – генерал-губернатор действовал вполне сознательно и целеустремленно. Он не мог не понимать, что эта акция вызовет обиду и раздражение шефа жандармов.

13 августа фон Фок снова жаловался Бенкендорфу:

Выходки полиции при контролировании надзора становятся с каждым днем все более и более резкими. Во всяком хорошем управлении контроль необходим. Надзор, действующий по правилам, освященным одобрением Государя Императора, не боится проверки: напротив, он сам идет навстречу всему, что может способствовать к разъяснению его деятельности. Поэтому не мешало бы полиции ограничиваться одними наблюдениями, а не играть роль наставника. Между тем вот что происходит. Полиция допускает Чихачева (петербургский полицмейстер. – Я. Г.) выдвигать из толпы своих сыщиков на первый план Константинова, отъявленного ябедника, человека, известного своими бесчестными поступками в прошедшем и настоящем. Из этого возникают затруднения для надзора: он видит себя лишенным уважения, которое должно быть одним из главнейших его атрибутов, так как Константинов, пользуясь правом говорить что вздумается, хвастает, что передал кому следует записку о своих действиях. По словам чиновника, служащего в канцелярии обер-полицмейстера и живущего в одном доме с Константиновым, этот последний сделал в своей записке донос на одного из агентов надзора – человека, отличающегося своей преданностью и деятельностью, которые он не один раз уже выказывал. Донос состоит в том, как будто бы Лефебр рассказывал в городе, что во время пребывания его нынешним летом в Царском Селе ему дано было Вашим Превосходительством поручение следить за действиями Государя. Очевидно, что распуская подобные смешные слухи, вероятность которых разбивается самою нелепостию их, – имеют в виду выставить в невыгодном свете человека, с пользою употребляемого надзором, и этим ослабить средства последнего[208].

И Фок, и Бенкендорф, разумеется, понимали, что дело вовсе не в стремлении конкурирующей сыскной организации скомпрометировать какого-то Лефебра. Слух был направлен против Бенкендорфа – в расчете на то, что он дойдет до Николая…

Уже в отчете за 1830 год, в то время, когда шло следствие по доносу Голицына, Бенкендорф разъяснял императору:

Обманутые в своих происках и снедаемые самолюбием интриганы стараются посеять в умах беспокойство, утверждая, что жандармерия является единственной причиной всех зол. Интриганы эти составляют многочисленную партию, распространяющую тревожные слухи и фабрикующую ложные доносы. У них есть несколько сильных покровителей, и они с невероятным рвением стараются вредить всему, что имеет отношение к надзору[209].

Можно без особых сомнений предположить, что здесь имеется в виду и донос Голицына, о котором Бенкендорф, разумеется, знал, а под «сильными покровителями» вполне могут подразумеваться конкурирующие с шефом жандармов группы генералитета…

Голенищев-Кутузов, как и Бенкендорф, был близок к Николаю еще со времен юности императора – он в 1816–1817 годах сопровождал двадцатилетнего великого князя в поездках по России и загранице. Его интриги против Бенкендорфа были отражением борьбы за влияние на императора внутри небольшого круга ближайших к государю генералов.

В этой истории есть и еще один любопытный штрих. 9 мая 1826 года дежурный генерал Главного штаба Потапов писал Голенищеву-Кутузову: «Государь Император высочайше соизволил, чтобы ваше превосходительство имели под строгим присмотром Булгарина, известного издателя журналов»[210].

В ближайшее время Булгарин станет конфидентом фон Фока и постоянным консультантом III отделения. Агенты Голенищева-Кутузова осуществляли, стало быть, надзор и за главой политической полиции, и за его наиболее значительным информатором.

Князь Андрей Борисович, флигель-адъютант, выполнявший после 14 декабря некие специальные поручения нового императора, был вхож в генеральский круг, на который опирался Николай, ясно представлял себе расстановку сил внутри этого круга и, безусловно, в своих действиях января 1831 года именно на эту расстановку и ориентировался.

В том же письме Бенкендорфу, в котором фон Фок жалуется на слежку, он передает «несколько замечаний, сделанных в разных кружках». Можно с достаточным основанием утверждать, что таким образом камуфлировались мнения самого Фока. Одно из этих «замечаний» выглядело так:

Государь в особенности заявил себя против всяких двусмысленных и извилистых действий; это факт, хорошо известный; между тем встречаются люди, пытающиеся противиться развитию полезных мер, которые должны содействовать к улучшению порядка управления и к устройству его на прочных основаниях. Самое большое зло, представляющееся правительству, – эгоизм должностных лиц и жажда всюду первенствовать. Они не могли бы, конечно, достигнуть этой цели, если бы не имели своих приверженцев, которые стараются составить себе карьеру в ущерб общественному делу. Начальники не смеют задевать их, не желая ослабить свою партию, и потому, замечая зло, все-таки терпят его из личных видов[211].

Поскольку это «замечание» следует непосредственно за рассказом о подвигах агентов Фогеля, подчиненного Голенищеву-Кутузову, то нет сомнения, что вся эта филиппика направлена именно против соперничающей генеральской группировки. Вокруг императора все кипело от интриг, подсиживаний, попыток ослабить влияние одной персоны или группы за счет другой. Часто это не имело никакого государственного смысла и объяснялось исключительно карьерными соображениями. О чем резонно и пишет Фок. Интриги против III отделения Бенкендорфа и Фока объяснялись именно жаждой генералов, оттесненных Бенкендорфом, «всюду первенствовать» и, конечно же, были выражением непростительного для государственных фигур эгоизма.

Шла яростная борьба всех со всеми. Охранители-рационалисты типа Фока и Булгарина выступали против «партии мистиков», «партия мистиков» обличала «немецкую партию», внутри самой «партии мистиков», как мы увидим, шла не менее жестокая борьба, в самых высоких правительственных кругах – на уровне шефа жандармов, военного министра, петербургского генерал-губернатора происходили суровые групповые столкновения…

Это была идеальная среда – особенно если учесть катастрофический общий внутриполитический и внешнеполитический фон – для достижения тех целей, которые перед собой ставили Голицын и его сподвижники.

Апокалипсис по Голицыну (6)

За всей коварной системой подготовки подрывных кадров, по логике князя Андрея Борисовича, стоит Сперанский.

Мысль и «математические» доказательства Голицына идут кругами – он постоянно возвращается к одним и тем же предметам. Это должно было раздражать императора, но в то же время и оказывать на него некое влияние. Так, князь Андрей Борисович постоянно, из любого положения приходит к идее «нечувствительных», потаенных способов захвата иллюминатами ключевых позиций. Вряд ли это был продуманный прием. Голицын подсознательно ощущал недостаточность конкретной аргументации именно в этом вопросе и восполнял ее настойчивыми повторениями, создавая – столь же подсознательно – гипнотическое давление на читающего.

Но посреди этого бурного и мутного потока обвинений всех и вся – в первую очередь несчастных университетских профессоров! – время от времени возникают пассажи высокой значимости, свидетельствующие, что князь Андрей Борисович, пользуясь выражением Пушкина, «предчувствует присутствие истины, но не умеет ее отыскать и вьется около».

Теперь разберем важность Дипломов, подписанных Германом и Комп. Сии свидетельства о чумной нравственности искривленного ума втолкнули студента в Департамент; чрез два года он удостаивается креста Св. Анны 3-й степени, который дает ему все преимущества Дворянства!!

Итак, несколько подлых Немецких безбожников вступили в права Царя Самодержавного Российского и жалуют в дворянство, ибо у нас уже более не Государь дает дворянское достоинство, а профессоры, Правители Канцелярии и проч. Следовательно, согласно с правилами Вейсгаупта, отнята нечувствительно у Царей сильная Пружина наград, и власть перешла в руки к ним, т. е. к Иллуминатам… Теперь мне скажут: Это так было при покойном Императоре, но при Государе Николае Павловиче за всем строго наблюдают и тому уже не обучают; я надеюсь Математически доказать, что учение преподавалось тогда и ныне все одно и теми же людьми с прибавкою, может быть, еще ясных наставлений о Революции, которая сближается. Для сего рассудим предварительно о силе Секты. Германа, Арсеньева, Раупаха удалили (собственноручно написано карандашом императором Николаем: «Арсеньева я знаю давно и всегда был им совершенно доволен; а Герман, кроме женских институтов, в которых он посмешище девиц, сколько знаю, нигде не употреблен». – Я. Г.), Секта до того раскричалась, что принудила их взять, и они пользуются 3-х тысячными квартирами и милостями Государя Императора и довершают растление и искривление умов Юношества.

Главное утверждение здесь – совершенно точное и крайне принципиальное.

Действительно, по существующей системе, получение дворянства фактически зависело не от царской милости, а от действий бюрократического аппарата. Но виноваты в том были вовсе не иллюминаты. И тут Голицын удивительным образом смыкается с Пушкиным, хотя позиции и мнения их были противоположны. В разговоре с великим князем Михаилом Павловичем, четыре года спустя, Пушкин сказал: «…Дворянство или не нужно в государстве, или должно быть ограждено и недоступно иначе, как по собственной воле государя. Если в дворянство можно будет поступать из других состояний, как из чина в чин, не по исключительной воле государя, а по порядку службы, то вскоре дворянство не будет существовать или (что все равно) все будет дворянством»[212].

А еще через два года – в черновике знаменитого письма к Чаадаеву: «Вот уже 120 лет Табель о рангах сметает дворянство».

У истоков явления стоял не коварный Вейсгаупт, а император Петр Великий. Голицын считал, что разоблачает козни иллюминатов, а на деле протестовал против принципа самовоспроизведения бюрократии…

Увлекшись разоблачением профессоров, Голицын понял, однако, что слишком ушел в прошлое. И решительно вернулся в настоящее. – «Если на все вышеизложенное смотреть разборчивым оком, положение России самое опасное. – Дальше все есть раньше (оригинал стр. 154)».

Профессор Герман, основатель науки статистики в России, автор основополагающих трудов по истории и теории статистики, занимал различные крупные административные посты, в том числе был и инспектором женских институтов. Вряд ли «благородные девицы» могли оценить его заслуги и, вполне возможно, не принимали старого ученого всерьез. Николай, как видим, с ними солидарен. Но нелепость обвинений была императору понятна.

Чем далее, тем чаще появляются на полях доноса его раздраженные пометки: «Где доказательства?»

С доказательствами оказалось худо. Их попросту не было. Те симптомы общего неблагополучия, которые целеустремленному Голицыну казались несомненным признаком чьей-то подрывной работы, не давали оснований для безусловного вывода о существовании ужасного заговора.

Император и хотел бы в это верить. Но – не мог.

Предложив императору в качестве основной посылки мысль, что «иллуминаты» проникли «во все поры государства», князь Андрей Борисович вынужден был демонстрировать их разрушительное действие во всех опасных сферах духовной, общественной и политической жизни. И потому следующий раздел он посвятил болезненной проблеме раскола, обвинив и в этом неугомонных иллюминатов. Хотя процесс этот шел уже не одно столетие и суровый замкнутый мир русского раскола вряд ли допустил бы в свою среду «немецких безбожников» или их адептов и позволил влиять на себя.

Но заявленная задача обязывала, и князь Андрей Борисович утверждал:

Водворенное новое учение умножило секты раскольников до 12 миллионов душ.

В 1822 году было сделано самое важное и секретное следствие по приказанию Государя Графом Милорадовичем и производилось Полковником Глинкою и Титулярным Советником Наумовым. Иван Макеев Наумов находится в Петербурге, живет подле Вознесенского моста, писал о Совестном Суде, человек честный, весьма сведущий в законах, добросовестный Юрист и Христианин; и потому-то оклеветан как следует, умирает с голоду и 24 года Титулярным Советником и частным Приставом… (я был лицо негласное, хотя много мне показывалось). Государь почитал следствие сие столь важным, что он никогда не выпускал его вполне из Кабинета, а все препровождал понемногу в выписках.

Главные документы из него, вероятно, выкрадены. Раскольники предлагали Глинке за списки с черновых бумаг 50 т. рублей, но сей отличной честности Чиновник при всей своей бедности отверг все предложения. Комитет состоял из Графа Аракчеева, Милорадовича, князя Голицына и Митрополита и собирался в Невской Лавре, но ничего не произвел, потому что Тургенев и Секретари принадлежали к Секте Иллуминатов и успели следователя Глинку не допустить до Комитета! В следствии всем открылось: явное и непосредственное влияние и действие Иллуминатов Немцев на все Секты (за сие обстоятельство Секта отомстила Глинке…).

Это замечательный образец голицынской логики. Или «комитет… ничего не произвел», или «открылось» участие иллюминатов. Но суть не в логическом сбое, а в фактической стороне дела – Федор Глинка был многолетним адъютантом, сотрудником и близким человеком графа Милорадовича. Каким образом Александр Тургенев мог не допустить его до графа, с которым он по службе виделся постоянно, – загадка, достойная иллюминатских тайн. Служебные неприятности, которые действительно были у Глинки и благополучно миновали – пока он не был сослан по причине принадлежности к тайным обществам, – никакого отношения к иллюминатским проискам не имели.

Не говорим уже о том, что принадлежность Александра Ивановича Тургенева к ордену Вейсгаупта Голицын даже не считает нужным чем-либо подтверждать. Князь Андрей Борисович вполне произвольно – по мере надобности – объявлял иллюминатом того, кто был ему по какой-либо причине неугоден.

Однако князь Андрей Борисович довольно тонко подмечал слабые стороны правительственных решений, и эти наблюдения тоже разбросаны среди возбужденных его филиппик.

Я трепещу при каждом новом указе о раскольниках и не смею дочитать; последний изданный уже довольно опасен, потому что нарушает все права Помещичьи и наполнит Россию вредными бродягами, ибо сказано: «Если кто обличен будет в преподавании Ереси, тот высылается в Грузию, а там буде покорится Церковь, то возвращается и может избирать род жизни где пожелает по всей России». (Помета императора Николая: «Я сего не помню». – Я. Г.) Сколько теперь крестьян богатых захотят отойтить от Помещиков; какое открытое поприще изгнанным подьячим, ябедникам. Земским Полициям придираться к раскольникам, какая пища Священникам Иллуминатам для доносов и прижимания других невинных, но богатых крестьян, которых назовут Еретиками нарочно для срыва.

Но тут же все снова возвращается в свою колею:

Между прочим я здесь должен сказать, что я имею некоторое влияние над раскольниками и пользуюсь доверием многих, я поставил себя в сем отношении не из каких-либо личных видов, но зная весь ход вещей в надежде, что, может быть, удастся на черный день удержать хоть частичку в пользу Правительства в повиновении. Если Государю Императору угодно узнать подробно что-нибудь касательно раскольников, я прошу убедительно приказать призвать по секрету Хотяинцеву. (Она живет в доме Немкова против Комиссариата.) Она была употреблена полициею Генерала Бенкендорфа, подсылалась к ним, она и все знает касательно до их образа мыслей (помета императора Николая: «Известная плутовка». – Я. Г.), теперь она в неудовольствии, ибо самым постыдным и предательским образом фон Фок ее выдал и она была заарестована за векселя, которые графиня Мануци ей подписала, чем расстроился весь план весьма простой, чрез который она могла бы открыть большие связи с Польшею в Москве и со всеми Иллуминатами. Я сию женщину мало знаю, не я ее искал, а она меня отыскала, но я редко видел таких умных, рассудительных и благонамеренных созданий; даром что она не русская и не знаю откуда; а что для меня всего удивительнее есть то, что она, не имея ни малейшего намека, ниже понятия о Всемирном заговоре и существовании Иллуминатов, дошла до больших раскрытий и замыслов снизу аналитическими ступениями и соображениями и наткнулась на ту же истину, которую я стараюсь открыть: apriori выказывая настоящий первоначальный неоспоримый источник вселенского зла. В сих записках полный абрис и круг действий Иллуминатов, каждый может поместить в рамку сию сотни происшествий, ежедневно пред глазами нашими являющиеся и признанные непостижимыми и непроницаемыми загадками; что и действительно так для всякого, кто не имеет ключа Иллуминатства; но кто их ужасную цель проник, тот найдет, что хаос у нас не есть случайное дело обстоятельств, но глубоко обдуманное логическое последствие миллиона разнородных, разрушительных со всех сторон и во всех направлениях действий, клонящихся к тому, чтобы скрытно постоянно систематически все перепутать, все сволновать и перековеркать, и все опрокинуть!!!

Для такого опытного человека, как князь Андрей Борисович, конечно же, легкомысленно было предлагать в качестве эксперта по «вселенскому злу» уже знакомую нам госпожу Хотяинцеву, полицейскую осведомительницу и мелкую авантюристку, постоянно замешанную в чисто уголовных проделках типа подделки векселей, якобы в целях сыскной провокации.

В этом отношении Голицыну вообще не везло – его близкие сподвижники фатально оказывались под уголовным подозрением – Магницкий, Рунич, Хотяинцева, а в скором времени и Шервуд.

Император Николай, раз за разом встречая в тексте доноса ссылки на лиц «подобного разбора», испытывал все более тягостное чувство. Но тем не менее постоянно повторяемая Голицыным простая и соблазнительная мысль, со страстью в очередной раз выраженная в последнем абзаце только что приведенного текста – если иметь ключ к разгадке причин бушующего вокруг хаоса, то множество непонятных по отдельности событий мгновенно выстраиваются в систему, – была так желанна, что император, несмотря ни на что, вчитывался в донос, внимательно и настойчиво искал в нем рациональные зерна.

А князь Андрей Борисович энергически переходил от одной государственной сферы к другой, не забывая каждый раз суммировать свои основные постулаты.

Последний раздел доноса-трактата назывался «Об учреждениях и законодательстве» и – как прежде – наряду с бредовыми вымыслами содержал весьма актуальные и соответствующие реальности соображения.

Начинался раздел так:

a) Система доказана в первом своем основании, т. е. в учении Юношества.

b) В преимуществах, дарованных Указом 1809 года сему учению.

c) В действии на духовные училища и семинарии, и

d) В действии против раскольников.

Тут необходим комментарий к пункту b. Указ 1809 года уже упоминался среди прочих иллюминатских козней в предшествующих разделах. Но здесь он выделен как одно из главных преступлений. И не случайно.

Указ 9 августа 1809 года, подписанный, естественно, Александром, но подготовленный Сперанским, постановлял, что получение чина коллежского асессора (соответствующего первому армейскому штаб-офицерскому чину майора – вспомним гоголевского майора Ковалева, который на самом деле был коллежским асессором) с этого момента не определялось простой выслугой лет, как ранее. С этого момента ни один чиновник не мог перешагнуть заветный рубеж, за которым, собственно, и начиналась бюрократическая карьера, и простой исполнитель превращался в действующую фигуру, не предъявив университетского диплома или свидетельства о сдаче соответствующих экзаменов. Отныне от чиновника, претендующего на переход в «старшие ранги», требовалось: «грамматическое знание русского языка и правильное на нем сочинение; знание по крайней мере одного языка иностранного и удобность перелагать с него на русский; основательное знание естественного, римского и частного гражданского права, с приложением последнего к русскому законодательству, и сведения о государственной экономии и законах уголовных; основательное знание отечественной истории; истории вообще с географиею и хронологиею, первоначальные основания статистики, особенно Русского государства; наконец, знание, по крайней мере, начальных оснований математики и общие сведения о главных частях физики».

Указ этот логически входил в общую систему Сперанского, рассчитывавшего быстро поднять образовательный уровень как низового духовенства – о чем шла у нас речь, – так и чиновничества.

Именно этот потрясший бюрократический мир указ имел в виду князь Андрей Борисович, когда писал:

Преподаваемое в России учение (университетский курс. – Я. Г.) есть не что иное, как приготовительная степень в минервалы (одна из низших степеней ордена иллюминатов. – Я. Г.). Теперь кинем беспристрастный взгляд на преимущества, которые студент, напоенный сим чудесным и полезным для государства просвещением, получает при выпуске из Университета. Профессора, каковы Герман и Комп., подписывают ему диплом или пропускной билет для определения на службу в асессоры, и он приходит через заставу, у которой Сперанский остановил 20 тыс. титулярных советников.

Указом от 9 августа Сперанский нажил себе тысячи смертельных врагов в лице часто опытных по службе, но вполне невежественных чиновников, для которых закрылась карьера выслугой.

Все это вполне ложилось в схему, начертанную князем Андреем Борисовичем, – маститые профессора-иллюминаты, вдохновленные Сперанским, готовят молодых иллюминатов-минервалов, которые, получив вместе с отравленной идеологией университетский диплом, вытесняют невежественных, но честных и преданных престолу православных патриотов.

Если бы какой-нибудь не ученый Русский чиновник увидел бы сие действие, он бы не утерпел n’etant pas dans le Secret de la Science[213] и сказал бы, что Вы делаете? Мой долг есть Государю доложить – здесь измена, исказитель всеобщий поневоле должен бы был остановиться, и вот помеха, и по сему то требовалось ему во всех Министерствах людей своих вымуштрованных, верных системе, молчаливых, исполнителей слепых и непрекословных к воле Начальства, избираемых преимущественно из поповичей, из Семинаристов, личных Дворян и проч. И способных на службу, а кто же лучше Германа мог настроить и приготовить столь способных ко всему людей.

Все выглядело очень складно. Нужно было только убедительно доказать, что «Герман и Комп.» – и в самом деле агенты Вейсгаупта. Голицын исходил из этого, как из аксиомы, а император требовал улик. Одних ссылок на Шеллинга ему оказалось мало. Князь Андрей Борисович выступал не просто как лидер небольшой, хотя и активной группы – «партии мистиков», – но выражал как явное, так и тайное недовольство куда более обширных групп многим из того, что появилось при Александре и сохранялось, причем имея тенденцию к развитию, при Николае.

Если реформирование церкви и введение ограниченного представительства, задуманные Сперанским, канули в Лету, то, как мы видим, другие важные его замыслы снова имели шансы реализоваться, хотя и в менее радикальных вариантах. Князь Андрей Борисович и те, чьим рупором он оказался, прекрасно это видели…

И тут имеет смысл взглянуть на Сперанского, его идеи и ситуацию вокруг него на переломе эпох глазами стороннего наблюдателя, включенного, однако, в общий ход событий, но не имевшего отношения ни к падению и возвращению великого реформатора, ни к мистическому шторму известного десятилетия. Имеется в виду Александр Сергеевич Пушкин. Пушкин не только по ясному и скептическому складу ума и принадлежности к иной интеллектуальной группе оказался в стороне от «партии мистиков». Он еще основную часть этого десятилетия отсутствовал в столице, а пик борений как внутри «партии мистиков», так и ее агрессия вовне пришлись на годы его ссылки. Но он внимательно следил за происходящим в общественной и интеллектуальной жизни, а вернувшись, вскоре свел знакомство со Сперанским, что было далеко не случайно.