Когда в 1839 году скончался граф Михаил Михайлович Сперанский, действительный тайный советник, кавалер многих высоких орденов, обласканный государем, завершивший гигантский труд по систематизации и изданию Свода законов Российской империи, то один из его современников, видимо потрясенный этой смертью, сочинил обширную эпитафию, которую назвал «Дума при гробе графа Сперанского».
Это сочинение интересно для нас в нескольких отношениях, – в частности, оно довольно точно рисует жизненный путь почившего сановника, но главное не в этом. Главное – в личности автора эпитафии.
Однако прежде всего нужно прочитать этот текст.
ДУМА ПРИ ГРОБЕ ГРАФА СПЕРАНСКОГО
Около полувека тому назад воспитанник Владимирской семинарии и в простом тулупе, с несколькими рублевиками в кармане, с благословением сельского священника, отца своего, вошел, трепетною ногою, в ворота Александро-Невской лавры. И – вот он под раззолоченным балдахином погребальной колесницы, окруженный факелами и облаком кадильного фимиама, въезжает в те самыя ворота – графом Сперанским, знатным и знаменитым сановником империи.
Так славный мореходец, проплыв грозные пучины дальных морей, возвращается бездыханный в отишие той отечественной пристани, из которой, на гордо поднятых ветрилах, как на крыльях надежды, вылетел он, некогда, со всеми мечтами счастия и славы!
Много крутых стремнин и тяжких распутий перейти надобно для окончания такого поприща, какое совершил Сперанский. Но утешительно то, что в России подобная дорога каждому отличному дарованию и заслуге открыта!
Сперанский знатный сын дел своих! и даже творец своего имени, которое получил он в училище за отличные успехи[155], ибо выполнил прорицательное его ознаменование и сделал историческим. Оно вписано в летопись нашей славы.
Завеса смерти со всеми испещряющими ее ужасами шумно опустилась! За нею – дух на суде Божием! Пред ней гроб и дела! Потомство с беспристрастием, а сорокалетняя дружба, сквозь слезы, их рассматривают.
Сперанский принадлежит к числу тех редких мужей, которые восходят на политическом горизонте как вековые светила, и, обтекая более или менее обширную сферу, несясь более или менее быстро, пылая более или менее ярко, – его озаряют. Все на них смотрят и, гадая, ожидают чего-то!..
Он пал на поле чести доблестей гражданских. Достойный одр мужа знаменитого, которому нет подобного в нашей истории, по разнообразию обширных и глубоких его познаний, по зоркости ума его, по смелому и высокому полету его мыслей, по дару слова, соединявшему силу и простоту с какою-то неподражаемою очаровательностию и которым изустно и на письме владел он без всякого приуготовления, легко и непринужденно, по быстрому объему и ясному изложению самых трудных государственных предметов; по непосредственному участию, в продолжение четырех царствований, в важнейших установлениях.
Пройдем быстро тернистую стезю его жизни, дабы следовать за ним на пути гражданской его славы.
Сперанский, сын сельского священника Владимирской губернии, замечен отличным учеником в тамошней семинарии и потому выбран в Петербургскую академию. Брошенный в сей новый мир, он прилежно учится и особенные оказывает успехи в красноречии, пишет стихи, делается учителем, сочиняет и преподает курс российской словесности. Девять лет проводил он в прочтении отличнейшей тогда по числу книг академической библиотеки. И сие обстоятельство решило вкус и направление ума его на всю жизнь. Между тем известность его в академии перешла в город; князь Куракин (Алексей Борисович), занимавший при генерал-прокуроре князе Вяземском значительное звание, захотел иметь его учителем сына и частным секретарем. Сперанский принужден был принять сию должность и отправлял ее до восшествия на престол государя Павла 1-го. При перемене царствования князь Куракин сделан генерал-прокурором, а Сперанский из академического звания переименован в гражданское. Здесь решительно отрезан он от быта духовного, и начинается гражданское его поприще. Скоро достигнул он до чина тайного советника. По смене князя Куракина князем Лопухиным и при генералах Беклешове и Обольянинове оставался он, при каждом из них, более или менее значащим лицом.
Во воцарение государя Александра 1-го был он управляющим комиссиею снабжения Петербурга хлебом. Неизвестна причина сей необычайной выходки в его службе, но полагать надобно, что он принял сие место только для того, чтобы в бывших тогда переменах осмотреться. Потом вступил он правителем дел к статс-секретарю Трощинскому. Здесь приобрел он большую значительность, писал самые важные бумаги, сделался известным государю, пожалован в действительные статские советники и статс-секретари и получил пенсион. Вскоре вышло образование министерств. Граф Кочубей, назначенный министром внутренних дел, избрал его в директоры своего министерства. Тут открылись его отличные дарования во всем их блеске. Образовались разные департаменты внутренних дел из бывших до того коллегий, и совершенно новый, деловой мир открылся и пошел в стройном движении. Порядок министерства отразился и на управлении губернском. Положение об управлении земских и городских повинностей, устройство столичных и градских полиций, положение о евреях, собрание статистических сведений о России, учреждение рекрутских участков, правило и формы губернаторских и министерских отчетов, положение о дорогах и о вольных хлебопашцах – все сии акты и многие другие писаны Сперанским. Архив Министерства внутренних дел, от его учреждения до 1809 года, есть примечательное собрание образцовых актов Сперанского по распорядительному управлению.
В неусыпно тяжкой работе сей, вел он жизнь самую уединенную и скромную. На краю города, против Таврического сада целое утро занимался он делами, обедал с тремя друзьями, у него жившими, и потом до поздней ночи читал все, что ставило его в совершенность с успехами европейскаго просвещения, предаваясь особенно изучению философии и наук государственных; но сия счастливая жизнь не долго продолжалась: пред отъездом Государя в Витебск Его Величество имел случай узнать Сперанскаго лично. Министр занемог и послал его с своим докладом. Государь так был пленен умом Сперанскаго, ловкостью его доклада, познанием дел и самою приятностию чтения, что при новом отбытии в Эрфурт назначил его к отъезду с собою и изволил хвалиться, пред некоторыми из окружавших тогда Его Величество, что нашел своего Марета. В Эрфурте, подойдя на бале к Сперанскому, Государь спросил у него, как находит он чужие края в сравнении с Россиею. Сперанский ответил: «Мне кажется, Государь, что здесь установления, а у нас люди лучше». – Государь умным, точным и оригинальным его ответом так был доволен, что изволил сказать: «Возвратясь домой, мы с тобою часто будем говорить об этом». Точно так и было. Тотчас по возвращении Государя в Петербург Сперанский начал иметь частые и продолжительные доклады, коих одним из последствий явился Государственный Совет в новом его образовании, в котором Сперанский возведен в звание государственного секретаря. Вышел общий устав министерств и образование Министерства финансов, полиции и военного, с частными их уставами. Здесь Сперанский – государственный секретарь только по званию – имел на самом деле влияние первенствующего Министра на все дела, по отличной к нему доверенности государя. И на сей высшей степени случайности ненарушимо сохранил старинные связи, уединенную жизнь и простоту домашнего своего быта.
Но внезапно все органические работы государственной канцелярии остановлены известием, что война с Наполеоном неизбежна и близка. Государь немедленно озаботился приготовлением к ней; и как Его Величество, так и Государственный Совет занялись рассмотрением учреждения для большой действующей армии, которое и издано в начале 1812 года.
В сие смутное и страшное для отечества время личная вражда, всегда в видах своих прозорливая, нашла выгодным к оклеветанию Сперанского пред Государем; и действительно не было возможности заняться обследованием, ибо общая безопасность настоятельно требовала только скорейших мер осторожности и жертв. Сперанский провел с лишком четыре года в изгнании в Нижнем Новгороде, Перми и новгородской своей деревне. В Перми принужден он был продать брегетовские часы для содержания себя, доколе не приспела ему помощь Лазаревых, с семейством которых был он всегда дружен и кои, против обыкновения, поспешили оказать важную услугу благодарности знаменитому изгнаннику. По природному благодушию своему Сперанский одолжал многих. Одни Лазаревы его вспомнили.
В изгнании своем перевел он с латинского подлинника изданное им в пользу бедных Подражание Христу и присовокупил к нему краткое изречение из прочих творений Фомы Кемпийскаго, которое есть неподражаемый образец изящнейшего слога, отрывок невиданной у нас прозы. Он незаметен в конце книги Подражание, но резко от нея отличается потому, что Сперанский, из преувеличенного почтения к слову подлинника, почти буквально его перекладывал; в двух же прочих сочинениях Фомы Кемпийскаго извлек и передал свободно, на творческом своем языке. В новгородской деревне занимался он, предпочтительно, изучением отцов церкви, писавших о жизни созерцательной. Там нашел он в одном соседственном монастыре книгу, в которой собрано полное сих отцов учение, с присовокуплением деятельной его части. Он углубился в него со всем порывом души высокой и от гонений человеческих ушел в небо! Тут последовал переворот в судьбе его. Он оправдан Высочайшим указом и определен пензенским губернатором. Не долго пробыв в сем звании, назначен он сибирским генерал-губернатором. В сей Ост-Индии нашей, которою нашел он во всем ужасе местного самоуправства, открыл и обличил он долголетние злоупотребления, поставил им законные преграды и представил сообразное с отдалением сей области положение, коим навсегда обеспечил ее благосостояние, как новый Ермак, он присоединил Сибирь к общему порядку и благоустройству империи. Жестокий климат сего края, заботы и труды, особенно же мысль, что определение его труда есть некоторый род почетного удаления от государя, начали расстроивать его здоровье. Он настоятельно просил дозволения приехать в Петербург и после многих сильных противодействий получил его благодетельным посредством князя Александра Николаевича Голицына. Милостиво принятый государем, уклонился он от предложенного ему министерства и остался членом Государственного Совета и сибирского комитета.
Новые труды его в настоящее время так известны, что излишне было бы говорить о них подробно. Свод Законов, памятник, в течение ста лет недоделанный, сооружен им в таком виде, что законодательный труд, прославивший царствование Феодосия, не может выдержать никакого с ним сравнения.
В последнее время знаменитой своей жизни венцом славы почитал Сперанский счастие, которого он удостоился, быв преподавателем высшего законоведения Государю наследнику. С восхищением вспоминал он присутствие Их Императорских Величеств, что ему внимал тот, который сам будет некогда законодателем пятидесяти народов. Он рассказывал, что Государь цесаревич везде, где после того встречал его, заводил с ним речь о сем, пленившем его предмете. И сие естественно, ибо Сперанский, посвятивший всю жизнь на его изучения, конечно, один мог преподавать его со всею прелестью обширного ума и очаровательного, государственного красноречия, коего был и творцом, и первым у нас подлинником. Такой преподаватель достоин такого слушателя.
Огромный капитал комиссии духовных училищ, составившийся из свечных доходов, есть мысль Сперанскаго. Сироты духовенства, и ныне презренные, и до высших духовных степеней образуемые, равно как обеспечение состояния семинарских и академических воспитанников, суть также плоды его предположений в бытность членом комиссии духовных училищ. Много принесут жертв умилостивления пред Св. престолами Божиими, много вознесется молитв и вздохов от сирот и вдов духовенства при известии о его кончине, и сие теперь ему нужнее всех наших прославлений.
Положив венец гражданским доблестям на досточтимый ему памятник, молодой россиянин в благородном порыве народного чувства скажет: Вот каких мужей Россия имела! И гордым шагом пойдет от него. Но мы, окруженные развалинами современных с нами царств, свидетели падения стольких сильных земли, мы, разочарованные от земной славы, не остановимся на сем последнем ее рубеже и, воздав праведную честь праведному сановнику, пойдем далее за человеком!
Сперанский, независимо от личных его дарований, был одно из тех изящных существ, кои в разных образах мнений, чрез которые всякий мыслящий человек более или менее происходит, везде и всегда доброе. Добрый муж, отец нежный, домостроитель благодушный и кроткий человек. Милосердый к бедным, великодушный против врагов своих. Вот титла и отличия, который понес раб Божий Михаил с собою – куда! – в новое, вечное свое гражданство! Все прочее осталось на пороге могильной его двери.
Напутствуем же и мы душу его таким молитвенным вздохом, который был бы ей во услышание благоприятное: Господи! помяни раба Твоего во царствии Твоем!
Автором «Думы» был Михаил Леонтьевич Магницкий… «Дума» говорит в неменьшей степени, чем о Сперанском, о самом Магницком.
Восемь лет назад Михаил Леонтьевич был одним из участников яростного нападения на Сперанского и снабжал необходимыми сведениями князя Голицына, выступившего в роли атакующего авангарда. В качестве примера можно привести эрфуртский эпизод, который Магницкий так трогательно излагает. Между тем князь Андрей Борисович в своем доносе утверждал, что именно в Эрфурте во время переговоров Александра с Наполеоном Сперанский был завербован Вейсгауптом и стал главой русских иллюминатов.
В 1808 году Голицын был еще мальчишкой – юным портупей-юнкером – и о том, что происходило в Эрфурте, вряд ли имел ясное представление. Конечно же, «эрфуртское предательство» Сперанского было творчеством Михаила Леонтьевича в 1830 году.
В 1839 году он же прочувствованно рассказывает об эрфуртских переговорах как о начале заслуженного взлета Сперанского на благо России.
Эрфурт (тут Магницкий рассказывает сущую правду) был именно тем моментом, когда Александр решил сделать Сперанского своей правой рукой – впоследствии он именно так и называл молодого реформатора – в деле реорганизации государственной системы. Но Сперанский нужен был царю еще и как возможный козел отпущения в случае неудачи реформы.
Наполеон, пристально изучавший Александра во время двух продолжительных свиданий – в Тильзите и Эрфурте, тонко понял особенности его натуры. На острове Святой Елены, вспоминая молодого царя, он сказал: «Русский император – человек, стоявший бесконечно выше всех этих остальных (европейских монархов. – Я. Г.). Он обладает умом, изяществом, образованием; он обольстителен; но ему нельзя доверять, он не искренен, это истинный византиец эпохи упадка империи…»
Магницкий чрезвычайно осторожно описывает падение Сперанского, объясняя его исключительностью момента – близостью войны с Наполеоном – и возмущаясь «оклеветанием». Но не исключено, что он и сам играл в этом «оклеветании» некоторую роль.
Мало того, свою скорбь по случаю кончины Сперанского выразил и другой участник демаршей 1820-х и 1831 года – Рунич:
Русские не имеют надобности искать великих имен между скифами, греками и римлянами. Россия имела великих государей и великих государственных людей! История и потомство с гордостью вспоминать будут: Великого Петра, Екатерину и Александра Благословенного. Не дерзаю к именам сим присовокупить еще имени великого, – но все назовут его! (Имеется в виду Николай I. – Я. Г.)… И та же история, и то же потомство, вспоминая с благоговением венценосного благотворителя своего, благополучно царствующего Государя Императора, и по имени, и по делам первого, даровавшего России образование прочное и законы положительные, благословляя царствование Николая, при взгляде на Свод Законов, к благодарным чувствам присовокупят, конечно, и чувства глубокого уважения к памяти и отечественным заслугам Сперанского.
Тот самый Сперанский, которого они не так давно обвиняли во всех смертных грехах, теперь поставлен в ряд с величайшими деятелями русской истории…
Только князь Андрей Борисович остался верен себе и ничем не выразил перемены в своем отношении к главному «иллуминату». Но он и раньше был натурой более цельной, чем его сотоварищи.
Нам важно понять причины крушения феерической карьеры Сперанского, которые были и причинами смертельной ненависти к нему князя Андрея Борисовича.
За четыре с лишним года Сперанский из бесчиновного домашнего секретаря, вчерашнего нищего семинариста превратился в статского генерала – действительного статского советника.
Еще в 1803 году Сперанский получил от императора через своего непосредственного начальника – графа Кочубея – поручение составить план общего преобразования судебных и присутственных мест. А с 1808 года он неотлучно находится при Александре, разрабатывая с высочайшего соизволения грандиозный проект превращения самодержавной России в государство, стоящее на уровне наиболее либеральных европейских государств, за исключением разве Англии. Он уверовал в свою миссию преобразователя и не скрывал саркастического отношения к российской действительности.
Он говорил: «Я хотел бы, чтобы кто-нибудь указал мне, какая разница в отношениях крепостных к их господам и дворян к неограниченному монарху. Разве последний не имеет над дворянами такой же власти, как они – над своими рабами? Таким образом, вместо пышного деления русского народа на различные сословия – дворян, купцов, мещан – я нахожу только два класса: рабов самодержца и рабов землевладельца. Первые свободны только сравнительно с последними; в действительности же в России нет свободных людей, исключая нищих и философов. Отношения, в которые поставлены между собою эти два класса рабов, окончательно уничтожают всякую энергию в русском народе».
Уничтожение рабства он считал прежде всего государственной необходимостью, справедливо полагая, что как неэффективен рабский труд, так и уродливо основанное на рабстве общественное бытие. Государство движется энергией свободы.
Если Карамзин – постоянный и принципиальный оппонент Сперанского – утверждал, что глубокое просвещение должно предшествовать раскрепощению, Сперанский был уверен, что воспринимать плоды просвещения способен только свободный человек.
Он говорил: «Что такое образование, просвещение для народа-раба, как не средство живее почувствовать свое несчастное положение, как не источник волнений, которые могут только способствовать еще большему его закрепощению или подвергнуть страну всем ужасам анархии? Из человеколюбия, столь же как из политики, нужно оставить рабов в невежестве, если не хотят дать им свободы».
В необходимости двигаться к отмене крепостного права как императиву нравственному и экономическому он был убежден: «Какие бы трудности ни представляло их освобождение, крепостное право до такой степени противоречит здравому смыслу, что на него можно смотреть лишь как на временное зло, которое неминуемо должно иметь свой конец».
У него был спокойный и трезвый взгляд на процесс освобождения – как на постепенное движение, обратное историческому процессу закрепощения.
Его проекты были грандиозны. Вдохновленный доверием царя, он планировал в обозримом будущем создание законодательной Государственной думы из депутатов, избираемых свободными сословиями – дворянами, духовенством, купечеством, казенными крестьянами. Участие крепостных до их освобождения, естественно, исключалось. Но и такая Дума была бы огромным шагом к разумной свободе.
Однако, провидя опасность просвещения для человека, остающегося политически и экономически в рабском состоянии, Сперанский остро сознавал необходимость духовного развития народа. Выученик духовной академии, человек искренне и истово верующий, он отводил в решении этой задачи важную роль духовенству. Будучи при этом человеком трезвым и хорошо знающим духовенство русское – он вырос в среде сельского духовенства, – Сперанский сознавал и неготовность этого сословия к выполнению своей миссии. Подавленная Петровскими реформами, низведшими ее до положения одного из департаментов, русская церковь нуждалась в коренном реформировании, а низовое духовенство – в образовании и воспитании.
Пушкин в своем известном программном письме Чаадаеву – в ответ на «Философическое письмо» – от 19 октября 1836 года, письме очень обдуманном и осторожном – в расчете на перлюстрацию, писал: «Наше духовенство до Феофана было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу».
За этой изящной шуткой скрывается вполне серьезное соображение. «До Феофана», то есть Феофана Прокоповича, сподвижника Петра I по церковной реформе, русское духовенство было главным носителем знания, образованности. Теперь оно «отстало». «Оно не принадлежит к хорошему», то бишь образованному и воспитанному обществу.
Зная косность и консерватизм духовенства высшего, Сперанский разработал для просвещения духовенства среднего и низшего свой, пожалуй наиболее смелый и неожиданный, проект.
В Венском государственном архиве сохранились воспоминания Фридриха Леопольда Августа Гауеншильда, австрийца, прожившего двадцать два года в России. Федор Матвеевич Гауеншильд – как звали его на русский манер – фигурирует в справочных изданиях в качестве лица, исполнявшего с 1814 по 1816 год должность директора Царскосельского лицея, а затем по 1822 год заведовавшего Благородным пансионом при Лицее. Причем отношения Гауеншильда с юным Пушкиным были натянутые, и это сказалось на репутации профессора в потомстве. Но в российской жизни Гауеншильда был куда более любопытный период, о котором он и рассказал в вышеупомянутых мемуарах. Гауеншильд, в частности, писал:
Г. Новосильцев рекомендовал меня Сперанскому, хотя он и был не в ладах с ним. Последний, незадолго перед тем, дал место доктору Фесслеру, венгерцу, профессору Лоде из Берлина и определил также весьма выгодным образом других его соотечественников: Орлея, Балугьянского и т. д., поэтому я отправился к нему, преисполненный самых радужных надежд.
Сперанский принял меня любезно и говорил на латинском языке, коим он владел свободно. В выражении его лица было что-то страдальческое и мечтательное, но его наружность никоим образом не изобличала низкое происхождение. При первом же моем посещении он заговорил о преобразовании русского духовенства; это было его излюбленной мыслью, которая поглощала его всецело, осуществление которой заняло у него много времени и, весьма вероятно, было впоследствии главною причиною постигшей его немилости и ссылки… В скором времени он предложил мне помочь ему при разработке его планов преобразования русского духовенства, но средства, коими он хотел достигнуть этого преобразования, под влиянием дурных советов Фесслера, были избраны им весьма странные. Предполагалось основать масонскую ложу с филиальными ложами по всей Российской империи, в которую были бы обязаны вступать наиболее способные из духовных лиц всех сословий. Духовные братья были бы обязаны писать статьи по известным гуманитарным вопросам, говорить проповеди и т. д., каковые бумаги должны были затем препровождаться в главную ложу на рассмотрение первого мастера великой ложи (эта честь была предложена мне), по предложению которого достойнейшие должны были получать повышения в союзе масонских лож в государстве[156].
О причинах, по которым Сперанский выбрал этот путь – и в самом деле рискованный, – мы уже говорили.
Служивший под началом Сперанского и хорошо его знавший барон Густав Розенкампф свидетельствует:
Высшее духовенство было Сперанскому ненавистно, а также и монашество; то и другое притесняло, угнетало низшее светское духовенство, в особенности сельское. Первые впечатления юности, а также вынесенные им из семинарии должны были познакомить Сперанского более, чем кого-либо другого, с недостатками и потребностями русского духовенства вообще…[157]
Дело было не только в обиде за безрадостное положение низшего духовенства, приводившее к его деградации, но и в той роли, которую реформатор отводил этой наиболее близкой к крестьянской массе общности. Низшее духовенство, особенно сельское, могло стать могучим орудием народного просвещения. Но для этого оно само должно было радикально измениться. Для этой цели Сперанский и решил создать некую независимую организацию. А система масонских лож была наиболее привычной и разработанной структурой. Но, как и в некоторых других случаях, Сперанский удивительным образом при всей его опытности, при всем его точном математическом уме не умел предугадать ответной реакции.
Очевидно, вера в то, что в самодержавном государстве можно провести любые реформы, опираясь на дружественную волю самодержца, мешала Сперанскому оценить реальные обстоятельства с необходимой точностью.
Так произошло и в этом случае. Собираясь фактически сломать давно уже сложившуюся систему лож в России, Сперанский восстановил против себя самых разных людей. Это не было объединенное русское масонство. Масонство в России никогда не было сколько-нибудь серьезной объединительной силой. Но Сперанский посягнул на обширную сферу, в которой русское дворянство разных уровней чувствовало себя относительно свободно и по-хозяйски, сферу, куда пока еще не могло властно вторгнуться правительство. Русские масоны были возмущены дерзостью «поповича».
Гауеншильд рассказывает:
Так как существовавшие уже многочисленные ложи отнюдь не могли согласоваться с этим проектом и преследовали совершенно другие цели (в сущности, у них не было никаких целей), то Сперанский представил Императору к подписи два указа. Одним из них Его Величество повелел министру народного просвещения графу Алексею Разумовскому закрыть временно при помощи директора полиции все существовавшие в Империи ложи и истребовать у мастеров стула различные ритуалы. Этот указ был подписан Императором и был немедленно приведен в исполнение; вторым указом повелевалось начальникам лож либо принять составленный Сперанским (в то время еще не вполне выработанный) новый ритуал масонских лож, либо закрыть их. Император обещал подписать и этот указ, но это не было исполнено[158].
Далее следует очень значительный по смыслу абзац: «Хотя мне было в то время всего двадцать пять лет от роду, но я почувствовал, что этот проект был совершенно неудобоисполним и что он должен был произвести тем более неприятное впечатление, что слишком напоминал Вейсгаупта».
Тут три вещи важны. Во-первых, одному из главных действующих лиц явно неприятна система Вейсгаупта, а стало быть, никакого отношения к иллюминатству проект не имел. Во-вторых, имя Вейсгаупта было на слуху и сходство с его организацией могло скомпрометировать и напугать. В-третьих, сходство это в данном случае заключалось в централизованной системе отчетов, сходящейся к магистру великой ложи и позволяющей контролировать деятельность членов периферийных лож.
Общество было слишком травмировано жесткостью общей политической системы и не желало повторения этого принципа в сфере самоорганизации. Орден иллюминатов, насколько он был ретроспективно известен в России и Европе, представлялся – и справедливо – организацией, скованной конспиративной дисциплиной.
Вполне возможно, что именно попытка Сперанского взять под контроль – с самыми благими целями! – масонские организации, вкупе с централизованной системой, предложенной в его проекте, и породила слухи о наступлении авторитарного иллюминатства на вольное масонство. Слухи, дошедшие как предание до князя Андрея Борисовича, скорее всего уже после Заграничного похода, и ставшие основой его концепции иллюминатского заговора. Тем более что во времена Ордена русских рыцарей он и сам был осведомлен об иллюминатской системе тайной организации.
Симптоматично, что даже расположенный к Сперанскому Гауеншильд, не представляя себе общего замысла реформатора, отнесся к его конкретному проекту с очевидным подозрением: «Преследовал ли Сперанский при этом еще какие-либо другие скрытые им от меня цели, или же, введенный в заблуждение красноречием Фесслера, он действительно рассчитывал достигнуть этой цели таким странным и подозрительным образом, этого я никогда не мог вполне выяснить. Даже внешние масонские знаки он исполнял в это время с таким рвением, как будто у него не было других занятий».
Другие занятия у Сперанского были – и еще какие! Помимо всеобъемлющего реформирования структуры управления государством, он напряженно занимался в это время спасением финансовой системы России, находившейся в катастрофическом положении… Непосредственная же цель удивительного церковно-масонского проекта, вызывавшего такое недоумение простодушного Гауеншильда, была сколь ясна, столь и утопична – Сперанский попытался и в самом деле создать всеимперскую организацию, которую он с близкими ему людьми мог бы полностью контролировать. Но организация эта должна была быть абсолютно легальной, а цели ее – противоположными тем, которые с такой убежденностью приписывал им впоследствии князь Андрей Борисович (целью этой, как мы помним, он называл разрушение Российского государства). Наоборот, Сперанский мечтал при помощи нового, подконтрольного ему масонства просветить и объединить российское духовенство, включить его в «хорошее общество», сделать возвышающей и просвещающей силой.
«Когда новый ритуал был наконец сочинен (по большей части Фесслером) и переведен мною на французский язык, – вспоминал Гауеншильд, – Сперанский приступил в июне месяце 1810 г. к торжественному открытию Великой ложи, заседания которой происходили в беседке, принадлежащей к помещению Комиссии Законов. Сперанский объявил себя мастером стула, я был назначен первым, барон Розенкампф, директор законодательной комиссии, вторым наблюдателем, а статский советник Пезаровиус вводящим братом. Статс-секретарь Магницкий, который был в то время другом Сперанского, чуть не его наперсником, был принят нами в первую ложу по новому ритуалу, с соблюдением всех формальностей, причем Сперанский произнес прекрасную речь»[159].
С уверенностью можно предположить, что Гауеншильд прав, когда считает этот проект едва ли не главной причиной опалы реформатора. Он не был поводом, но, скорее всего, положил начало подозрению, которое для мнительного Александра, по страшному опыту собственного семейства знавшего, что такое интрига и заговор, должно было оказаться решающим.
Именно с обсуждения этого проекта у императора должна была зародиться мысль, которую он и бросил в роковой момент в лицо Сперанскому, – мысль о том, что Сперанский стремится сделать его марионеткой, чтобы управлять Россией самому.
Император в конце концов отказался подписать указ о введении единообразного ритуала для всех масонских лож – по образцу Сперанского – Фесслера – и дал понять реформатору, что он не одобряет саму идею.
Великая ложа была закрыта, а Фесслеру предложено было покинуть Петербург… К истории Фесслера, занимающего почетное место в доносе князя Андрея Борисовича, мы еще вернемся.
Постепенно Сперанский начал прозревать и более трезво оценивать свое положение.
«Осенью 1811 г., – рассказывал Гауеншильд, – я переехал в Царское Село. Сперанский вменил мне в обязанность посещать его как можно чаще, что я и исполнял, бывая у него обыкновенно раз в неделю. Я всегда имел к нему свободный доступ, и когда мы оставались одни, то он бывал со мною вполне откровенен. В исходе того же года он познакомил меня со всевозможными личными отношениями, существующими при русском дворе. По-видимому, он хорошо знал людей, которые таили вражду против него. Во главе их стоял швед, генерал граф Армфельд; затем Кошелев, у которого он был прежде другом дома. Первый действовал из потребности интриговать; последний объявил себя решительным врагом французской системы… которой Сперанский еще сочувствовал в то время. Князь Александр Голицын считал Сперанского своим противником по религиозным убеждениям, в которых он сам был еще неофит. Аракчеев и Волконский считали себя лично обиженными; что же касается графа Кочубея, то, при всех его достоинствах, он одинаково не имел значения как друг и как враг»[160].
Гауеншильд несколько упрощает ситуацию. Например, генерал Армфельд, действительно энергично способствовавший падению Сперанского, был не просто банальный интриган.
Шведский барон, впоследствии русский граф Густав Мориц Армфельд, родившийся в Финляндии, был, конечно же, политическим авантюристом. Человек, близкий к королю Густаву III, он, принимая деятельное участие в заключении мира после Русско-шведской войны 1788–1790 годов, счел возможным, кроме ордена Андрея Первозванного, бриллиантовой табакерки и 3000 червонцев, взять у Екатерины II «секретный вексель» на 10 000 рублей. Так он оценил свои услуги при заключении мира, необходимого России, – шла очередная война с Турцией. После смерти короля Армфельд принял столь же деятельное участие в заговоре против принца-регента Карла, был заочно судим и приговорен к смерти. После чего бежал в Россию. Следующий шведский король вернул Армфельда и простил его. Генерал отличился в двух войнах, снова эмигрировал в Россию, но, делая карьеру на русской службе, не прекращал попыток вернуть Финляндию Швеции или, по крайней мере, обеспечить ей максимальную автономию. И вот здесь он столкнулся со Сперанским, сторонником полной централизации управления империей. Сперанский мешал финляндским планам Армфельда, и генерал максимально использовал свое растущее влияние на Александра, чтобы убрать противника…
Но Сперанский, проявлявший иногда удивительную наивность, и не подозревал, какая игра с участием императора шла за его спиной.
Яков Иванович де Санглен, рассказывая в записках о делах александровского царствования, в частности, описывает одну из своих бесед с императором.
Александр беседовал с шефом политической полиции о его непосредственном начальнике – министре Балашове и его интригах, а затем неожиданно спросил:
«– Вы франкмасон или нет?
– Я в молодости был принят в Ревеле; здесь, по приказанию министра, посещал ложу „Астрея“.
– Знаю; это ложа Бебера. Он честный человек; брат Константин бывает в ложе его. Вам известны все петербургские ложи?
– Кроме ложи „Астреи“, есть еще ложи Жеребцова, Шарьера и Лабзина.
– А Сперанского ложу вы забыли?
– Я об ней, государь, никакого понятия не имею.
– Может быть, по мнению Армфельда, это ложа иллюминатов, и Балашов утверждает, что они летом собираются в саду у Розенкампфа, а зимою у того и другого в доме. Нельзя ли вам поступить в эту ложу?
– Государь! Если это в самом деле орден иллюминатов, то оный совершенно различен от франкмасонского; здесь каждая ложа доступна каждому франкмасону; но надобно быть иллюминату, чтобы вступить в их собрание. 〈…〉
– Я думаю, не трудно будет на почте перехватить переписку иллюминатов с головою их Вейсгауптом? Балашов говорит, что Сперанский регентом у иллюминатов.
– Я сомневаюсь, государь, как мог он узнать тайну, которая так строго соблюдается между иллюминатами»[161].
В конце концов Александр сделал вывод:
«– …Ложа Сперанского или Розенкампфа должна обратить на себя внимание полиции.
– Если бы вашему императорскому величеству было угодно спросить обо всем самого Сперанского: я почти уверен, что он во всем открылся бы вашему величеству.
– Это еще вопрос. Он человек чрезвычайно тонкий и хитрый; должен бы сам мне в том сознаться»[162].
Особенность ситуации заключалась в том – Санглен явно этого не знал, – что Александр был полностью осведомлен, как нам известно, о деятельности Сперанского по реорганизации масонства, которая велась с его, Александра, ведома. Но он готовил отставку и опалу реформатора и создавал соответствующее впечатление у будущих исполнителей. Он водил за нос и Сперанского, и Санглена, и Армфельда, и Балашова.
Так что не в Армфельде было дело…
Попытка создать жесткую вертикаль управления – пользуясь современной терминологией, – стремление превратить государственную систему в единый отлаженный механизм, не зависящий от групповых интересов, было одной из ведущих идей Сперанского. Идея эта, естественно, встречала яростное сопротивление бюрократии и придворных группировок, привыкших к иному стилю. И в этой ситуации реформатор делал ставку на самодержавную волю императора, которая одна только и могла обеспечить радикальное реформирование системы. Реальности практической политики формировали методику реформ.
Розенкампф, анализируя взгляды Сперанского, утверждал: «Начало централизации он считал самым совершенным типом управления, принятым Наполеоном, этим, по его мнению, величайшим из гениев; этот тип ни в какой стране не может иметь такого полезного применения, как в России, где сверху донизу все должно быть преобразовано.
Все должно зависеть от одного. Сообщество в материальных интересах Сперанский еще допускал, но отнюдь не в государственных отношениях. Сохранение коллегий он считал за нечто пагубное, препятствующее твердому неуклонному применению законов».
Драматизм положения реформатора заключался не только в том, что его стремление отладить государственную систему до целесообразности единого механизма встречало сопротивление на всех уровнях прежнего аппарата.
Коллизия была куда парадоксальнее.
Жесткий централизатор Сперанский был, как мы знаем, сторонником либеральной политической системы, подразумевающей высокую личную независимость. Но эта независимость, по его убеждению, могла существовать в России, только будучи обеспечена сильной государственной властью. Здесь его позиция вполне совпадала с позицией зрелого Пушкина, «певца империи и свободы», по замечательному выражению Георгия Федотова.
Но те, кто не принимал централизаторской идеи, в равной степени отрицали и идею либеральную, идею конституционного представительного контроля за отлаженным управленческим аппаратом, – а именно это было сутью общего проекта Сперанского.
Не группы интриганов – само русское общество отторгало Сперанского. А поддержка государя была фактором ситуационным…
Двойственность фигуры Сперанского состояла не только в этом. Рационалист, математик, рассчитывавший свои преобразовательские действия, как шахматист, Михаил Михайлович, по сути дела, презирал этот вещественный мир, который был лишь материалом в его руках.
У того же Розенкампфа есть любопытное свидетельство: «Отдохновением для Сперанского являлось чтение мистических сочинений, и его библиотека изобиловала произведениями этого рода. Он не любил занятий исторических и философских во всех их отраслях. Должно было, по его мнению, стремиться прозреть сквозь материальную оболочку, нас облекающую, с тем чтобы таким путем наш глаз мог взирать в бесконечность»[163].
Сперанский, привыкший додумывать до конца всякую идею и включать ее в строгую систему, не изменил себе и в мистических размышлениях. Уже в ссылке он постоянно возвращается к этой стороне своей жизни, и письма его полны наставлений адресатам и открытий для самого себя.
Как всякий истинный мистик, он искал пути к непосредственному созерцанию Божества для того, чтобы ощутить Царствие Божие внутри себя. Он, рационалист и схематик, советует в этом случае заставить ум замолчать:
…Следует оставить молитву умную и постепенно привыкать к тому, чтобы находиться в общении с Богом, помимо всяких образов, всякого размышления, всякого ощутительного движения мысли. Тогда кажется, что в душе все молчит: не думаешь ни о чем, ум и память меркнут и не представляют ничего определенного; одна воля кротко держится за представление о Боге, представление, которое кажется неопределенным – потому что оно безусловно и что оно не опирается ни на что в особенности. Тогда-то вступаем в сумрак веры. Тогда-то не знаем более ничего и ждем вечного света непосредственно свыше, и если упорствуем в этом ожидании, то свет этот нисходит и Царствие Божие раскрывается. Но что же такое Царствие Божие, в чем состоит оно? Никто не может ни описать Вам его, ни дать о нем понятия. Его чувствуешь, но оно несообщимо.
В этом-то состоянии начинает раскрываться внутреннее слово; это-то состояние собственно называется состоянием благодати. Это состояние служит исходом учению Иисуса Христа, и лишь это состояние Он пришел возвестить и уготовить нам. Все то, что предшествует этому состоянию (что я называю азбукою), составляет область Иоанна Предтечи, который уготовляет пути, но не есть путь.
Это же состояние называется собственно мистическим богословием. Это не книжное учение. Наставник в нем сам Бог, и Он сообщает свое учение непосредственно, без слов и способом, который невозможно объяснить словами[164].
При этом Сперанский трезво смотрел на перспективу церковной реформы – собственно церковной структуры, а не нравственного и образовательного уровня духовенства. Он скептически относился к возникновению на месте официальной церкви «всемирной внутренней церкви», о которой, судя по всему, размышляли Александр I и князь Александр Николаевич. «Стихийная мудрость составила себе какую-то философско-философо-христианскую метафизику, вообразила себе, что открыла какой-то путь к истине, удобнейший и чистейший, нежели тот, который нам представляет церковь с ее установлениями. Заблуждение гордое и плачевное»[165].
Разумеется, нужно помнить, что это письмо из ссылки и автор мог быть уверенным в перлюстрации. Но Сперанский уже испытал на себе всю мощь сопротивления закосневших структур и представлял, что означает коренная ломка церковной системы…
Он хорошо представлял и ту опасность, которую несет вульгаризованный мистицизм. Он резко отрицал правомочность экстатического поведения, пророчеств, видений. Еще только начиналось «мистическое десятилетие», а Сперанский провидел тот поток ханжества, лицемерия, опасной экзальтации, которой чреват мистицизм, становящийся практической идеологией…
Историк русского богословия протоиерей Георгий Флоровский дал воззрениям и личности Сперанского далеко не всегда справедливую, но тонкую характеристику:
Это был в сущности человек еще предыдущего века. Оптимист и резонер Просветительной эпохи в нем чувствовался очень остро… От своей природной рассудочности Сперанский не только не освободился через многолетнее чтение мистических и аскетических книг, но в этом искусе медитаций его мысль стала еще суше, хотя бы и тверже… В этой рассудочности вся сила Сперанского, и в ней же его немочь. Он стал неподражаемым кодификатором и систематиком, он мог быть бесстрашным реформатором. Но его мысли не живут. Они часто бывают яркими, но остаются и тогда ледяными… Около 1804 года он сближается с И. В. Лопухиным и под его руководством вдается в мистическое чтение. В эти годы он читает всего больше «теософические» книги – Бема, Сен-Мартена, Сведенборга. Только позже, уже в ссылке, в Перми и в Великополье, переходит он к «мистическому богословию»… В то же время он учится по-еврейски, чтобы читать Библию по-еврейски, – еще позже начинает учиться по-немецки, уже в Пензе… Для Сперанского очень характерно типическое тогда различение «внешнего» и «внутреннего», скорее даже разрыв между ними. К истории Сперанский был более чем равнодушен, об «историческом» и «внешнем» христианстве отзывался неприязненно и резко: «сие обезображенное христианство, покрытое всеми цветами чувственного мира». Своему школьному другу П. А. Словцову он писал однажды: «Искать в Св. Писании наших пустых и бесплодных исторических истин и суесловного порядка нашей бедной пятичувственной логики – это значит ребячиться, забавлять себя безделками учености или литературы». Библия для Сперанского была книгой притч и таинственных символов, книга скорее мифическая или «феоретическая», чем историческая. Такое восприятие Библии было очень характерно для всего тогдашнего мистицизма… Сперанский был масоном. Но он примкнул не к розенкрейцерам, а к «сциентической» системе Фесслера[166].
В огромном и пестром пространстве «мистического десятилетия» александровского царствования сами мистики располагались на очень разных позициях. Мистическое настроение отнюдь не определяло политических пристрастий. Правила игры на мистическом поле диктовались групповыми интересами.
Искренний мистик князь Андрей Борисович и играющий в мистику исключительно из корыстных соображений Магницкий готовы были уничтожить мистика Сперанского. Совершенно такая же картина наблюдалась и в масонских кругах. Сама по себе принадлежность к масонству еще ни о чем не говорила.
На первый взгляд, фигура Сперанского вырастает под пером Голицына в какого-то апокалипсического зверя.
Именно он – не названный по имени главный заговорщик из первых обращений князя Андрея Борисовича к императору. Именно его имя затем возникает во всех возможных ситуациях и комбинациях доноса. Как мы увидим, впечатление о главенствующей роли Сперанского или ошибочно, или представления автора доноса трансформировались по ходу следствия, но сейчас нам надо согласиться с видимой ролью Сперанского в основном тексте голицынского сочинения.
Оказывается, и в деле профессоров – любимом сюжете князя Андрея Борисовича – Сперанский действовал как представитель иллюминатов. Хотя в это время – в начале 1820-х годов – недавно вернувшийся в столицу после ссылки и сибирского губернаторства Михаил Михайлович никаким влиянием не пользовался и старался ни во что не вмешиваться.
Но построения князя Андрея Борисовича тем и сильны, что образуют свой особый мир, неадекватный реальному. И мистическая выучка играла в этом не последнюю роль.
Теперь любопытно разобрать, как Секта успела по правилам (Устава сего я не имею – постараюсь достать) ученой Клеветы, она распустила, что Профессоры не виноваты, но сделались жертвами несогласия двух вельмож. Граф Аракчеев хотел свергнуть князя Голицына, по интригам Магницкого и Фотия придрались к тетрадкам мальчишков чрез сумобродного и бешеного Рунича и, ничего не доказав, отрешили почтенных известных Профессоров, Отцов больших Семейств! Весь Петербург разделился на партии: Секта прибавила еще: «тут кроется другая цель, посеять неудовольствие между Августейшими Членами Императорской фамилии, ибо известно, кажется, всем, что Императрица Мария Федоровна и Великия Князья особенно покровительствуют Герману и Арсеньеву». Здесь уже искусство Секты состояло в том, чтобы прицепить участь угнетенного брата за покровительство самых высоких Лиц и возбудить их непосредственное заступление. Раупах уехал, Герман, Арсеньев вынырнули, et le principe de l’instruction révolu-tionnaire est resté 〈нрзб.〉 – ils ont gagné tout: sauvé et le principe et les individus. Теперь или Рунич прав, или Профессоры виновны.
Дело было отдано Государем на рассмотрение Сперанскому (В ту минуту был у Сперанского его секретарь Никита Всеволодский, который совершенно противных с ним правил и все подробно рассказать может. Спросить и у Рунича.); софизмами предано забвению, и Рунича отдали под Суд, но не за это Дело, ибо оно могло бы обнаружить Секту, а она любит подкапываться и выпутываться тихо и неприметно. У Рунича недочеты вышли в кирпичах строения Университета. Рунич сделан вором, негодяем и, отец десятерых детей, судится в Сенате, может быть обвинен и лишен всего. Какая же тому настоящая причина? Зачем он обличал нас в Главном нашем основании? то есть в учении? и мы так спокойно, так хорошо, так согласно без него преподавали 18 лет это учение и ничего в нем не находили подозрительного. С ними прав, кто молчит, не тронь нас и мы не тронем!
Последняя фраза почти буквально повторяет фразу из агентурной записки Булгарина от августа 1830 года. В психологическом отношении это крайне интересно. Булгарин формулирует кредо некой партии: «Кто против нас, тот будет преследуем или останется в забвении».
Важно то, что в данном случае и Булгарин, и Голицын имеют в виду одну и ту же общественную группу и пытаются скомпрометировать ее в глазах императора.
Здесь появляется новый и важный для нас персонаж – князь Александр Николаевич Голицын, который затем будет стремительно выдвигаться на первый план, – родственник князя Андрея Борисовича, в прошлом министр духовных дел и народного просвещения, а в 1831 году главноуправляющий почтовым ведомством и близкий друг августейшего семейства. До него мы еще дойдем, а пока вернемся к Сперанскому.
Как и в случае с Корфом, князь Андрей Борисович не соразмерил замах с реальной силой удара. Его смятенное сознание в значительной мере жило реминисценциями уходящей эпохи, когда Сперанский был недавним государственным преступником и, несмотря на возвращение к активной деятельности и высокие посты, лицом подозрительным. Между тем положение Сперанского к концу 1820-х годов существенно переменилось.
Став шефом жандармов – главой политического надзора, Бенкендорф в начале каждого года представлял Николаю отчет о состоянии умов в России за год прошедший. И в «Кратком обзоре общественного мнения за 1827 год» Александр Христофорович, классифицируя общество по настроениям, писал:
Довольные, во главе которых стоят – граф Кочубей, группирующий вокруг себя многочисленных знатных особ всех возрастов, и г. Сперанский, на которого нужно смотреть как на опору всех умных и даровитых людей среднего класса, как, например, литераторов, купцов и гражданских чиновников. Значительное число их в трудных случаях жизни обращаются к нему, как к оракулу, доверяя ему свои опасения, свои надежды и свои самые сокровенные мысли. Он доступен, популярен и приветливо идет навстречу этому доверию. К его словам относятся как к пророчеству. Он, по-видимому, вполне предан Е. В. Государю Императору и существующему строю, поддержанию которого он посвящает все свои силы[167].
Если обличение Корфа было эпизодом симптоматичным, но не имевшим фундаментального значения, то обвинение Сперанского было стержнем, без которого вся циклопическая постройка князя Андрея Борисовича безнадежно разваливалась.
Нападение на Сперанского со стороны Голицына и Магницкого было в 1831 году явным симптомом искаженного мировосприятия, отчаянной попыткой воспользоваться драматичностью момента без ясного представления о последствиях. Боевые приемы, сформировавшиеся и опробованные в последнее десятилетие александровского царствования и приносившие успех, будучи применены в новой ситуации, были обречены.
Исторические эпохи не кончаются в одночасье, они не имеют четких временных границ. Эпохи перетекают одна в другую. Казалось бы безвозвратно ушедшая эпоха неожиданно выбрасывает в новое время языки своих представлений и методов. Человеческое сознание на переходе из одной эпохи в другую часто теряет ориентиры и пытается законсервировать отработанный стиль. Рубеж 1820–1830-х годов был моментом психологически смутным: с одной стороны, казалось, наступила новая эпоха – Комитет 6 декабря, о котором речь ниже, выработал целую систему реформ полулиберального характера, в 1828 году отменен был «чугунный» цензурный устав, две тяжелые, но победоносные войны оживили патриотический дух в обществе, по приказу Николая с декабристов в Сибири сняли кандалы, ожили надежды на прощение и возвращение государственных преступников, с другой – вулканические потрясения вокруг и внутри империи порождали катастрофические ожидания и давали возможность играть на подозрительности и настороженности императора.
Приятель Пушкина Алексей Вульф, служивший в это время в гусарах и находившийся на турецкой территории, в армии, только что закончившей войну, сделал в дневнике 20 ноября 1829 года очень характерную запись:
Вот наступил 5-ый год царствования Николая; прошла первая олимпиада, но мало, кажется, сделалось улучшений в продолжение этого времени. Мы окончили две войны, – взяли с правоверных много золота, но последнее много стоило нам крови, государству мало они принесли пользы. Несмотря на бурное и кровавое начало, можно еще ожидать добра от этого царствования. – Надолго, кажется, мы спокойны от крамол, – это поколение, по крайней мере, усмирилось. За будущее, однако, нельзя поручиться, если не искоренят причин, возбудивших первый бунт[168].
Ощущение ненадежности установившегося спокойствия оказалось вещим – через несколько месяцев восстанет Польша и начнется многомесячная кровавая война, а вслед за польским мятежом и на его фоне разразится холерная эпидемия, спровоцировавшая ужасный бунт военных поселений.
В случае вмешательства Франции в междоусобицу России и Польши можно было ожидать большой войны с весьма гадательным для России результатом. Петр Андреевич Вяземский писал в записной книжке: «…Нам с Европою воевать была бы смерть»[169].
Тот же Вульф, уже находясь на польском театре военных действий, занес в дневник 25 мая 1830 года: «О войне же с Францией или с другой европейской державой я не стану и упоминать, хотя многие оной бредят, ибо должно слишком мало знать вещи, чтобы повторять такие невозможности».
В этой пестрой, нервной, неопределенной ситуации людям со смятенным сознанием немудрено было потерять ориентацию и поверить в возможность возвращения 1812 года, когда перед великими потрясениями Александр пожертвовал Сперанским, чтобы успокоить возбужденное общественное мнение…
То, что беспокойная категория людей, активно влиявших на власть в последнее десятилетие александровского царствования, опять пришла в движение, чувствовали многие.
Фаддей Венедиктович Булгарин, внимательнейшим образом наблюдавший за происходящим вокруг отнюдь не только из природного любопытства, представил в III отделение своему другу и покровителю Максиму Яковлевичу фон Фоку любопытнейший материал, который Фок обобщил и представил Бенкендорфу в виде специальной записки:
В последние годы прошлого царствования мистики и сектаторы овладели совершенно всеми путями, ведущими к власти, богатству и почестям. Развратники, плуты, злоупотребители власти, корыстолюбцы составили союз и, приняв в свое общество несколько простодушных и легковерных людей, для прикрытия себя чистыми именами, овладели Россиею. Говоря о небе, они пеклись о земном. Довольно было принадлежать к секте, чтобы получить места, чины, деньги и приобрести сильнейшее покровительство.
Секты разделились на две партии: одна мистическая, под начальством Филарета, называемого вообще русским езуитом; другая так называемая православная, под начальством известного Фотия. Мистическую покровительствовал князь А. Н. Голицын, а православную, под конец, граф Аракчеев, которая и одержала победу[170].
Складывается, однако, любопытная картина – мистики Андрей Голицын и Магницкий называли сектой некое сообщество, которое они наименовали орденом иллюминатов. Булгарин и Фок называли сектой самих мистиков и обвиняли их как раз в том, в чем Голицын и Магницкий обвиняли всех вокруг, – в захвате власти и проникновении во все поры государства. Глубокие и многообразные процессы и те и другие объясняли на уровне «теории заговора», то есть на самом простом уровне. Отсюда и эта парадоксальная «зеркальность».
Булгарин и Фок утверждали:
Ничто не было так противно всем сословиям, как владычество сих сект. Какое-то всеобщее уныние водворилось в обществах, и одни только лицемеры забавляли, втайне, умных людей своим притворством святости. Все были в непрерывном опасении, ибо каждый мог повредить другому, объявив, что он безбожник. Говорили, что скоро вся Россия будет один большой монастырь, а Государь – игуменом. Ненависть питалась к правительству непрерывными преследованиями умных людей, имеющих вес в обществе, если они не хотели пристать к сектам.
Самые презренные люди возвышались, объявляя себя приверженцами сект. Цивилизация меркла, дела останавливались под управлением глупых суеверов. Всеобщее негодование дошло до высочайшей степени, и на него-то считали заговорщики!
На это надо обратить внимание – Булгарин и Фок утверждают, что распространение мистических настроений во властных сферах и в обществе вообще оказалось благоприятным фоном для созревания заговора 14 декабря. Тут открывается еще один аспект декабризма – восстание рационалистов против мистиков.
Булгарин и Фок в этом принципиально важном для понимания последнего десятилетия александровского царствования документе не просто дают ретроспективный анализ недавнего прошлого. Они явно энергично вмешиваются в процесс текущего момента, имея в виду вполне определенных людей.
Не будем забывать: публикатор датирует документ концом сентября – началом октября 1830 года, когда шла интенсивная подготовка к акции князя Андрея Борисовича, подготовка, в которой участвовали Магницкий, Шервуд, возможно – Рунич. К этой оппозиции вчерашних мистиков, бесспорно, примыкали и другие известные лица, которые еще всплывут в ходе следствия по доносу.
Булгарин и Фок последовательно приближались к современному им моменту:
Какая польза оказалась от мистических сект, библейских обществ и всех вообще конгрегаций? Сделались ли люди лучше? Напротив, открыто было поле лицемерам, а добрые люди загнаны. Истинный христианин не делает парада из веры, и только эгоисты стали торговать притворною набожностию, точно так же, как они торговали бы безбожием, если б видели в том свои выгоды. Они образовали толпы фанатиков, всегда и везде вредных, особенно в России, где довольно того, чтоб говорить именем Бога, дабы увлечь народ. Пусть помазанник Божий один имеет право говорить с народом этим языком, а не каждый фанатик, толкуя по-своему тексты Св. Писания и обязанности христианина. Конгрегации и секты свергли с престола Карла X своими глупыми наущениями; конгрегации возожгли бунт в Бельгии, в отвратном смысле, дав Потеру и Тилеману в руки оружие веры и политики. Конгрегации произвели бунт в Саксонии, борьбою партий католической и протестантской. Честные люди только тогда могут сделаться опасными правительству, самому сильному, когда овладеют совестью народа, а к этому одно орудие: секты.
И снова мы видим тот же «парадокс зеркала» – европейские революции, которые представляются Голицыну кознями иллюминатов, к которым причисляются Булгарин и Фок, эти двое считают плодом деятельности единомышленников Голицына и Магницкого.
Затем авторы записки переходят непосредственно к новому царствованию:
Ничто так не привлекло сердца Императору Николаю, как удаление его от сект и лицемерного богомолия. Уничтожение Библейского общества возбудило всеобщее удовольствие. Добрые и умные люди отдохнули и добровольно построились под знаменем Императора. Ничто так не привязывает сердец, как откровенность и чистосердечие, особенно в Государе, а каждый сектатор есть синоним лицемера.
Это был резкий выпад против покойного Александра, но, очевидно, авторы записки знали, что делали. При всем демонстративном почтении Николая к памяти старшего брата – «наш ангел!» – он отнюдь не одобрял основы политики своего предшественника и считал его виновником многих бед и мучительных проблем, доставшихся ему, Николаю.
Как мы увидим, тяжкие обвинения, которые князь Андрей Борисович предъявлял в своем трактате покойному императору, не встречали возражений со стороны Николая…
Страх протрезвевшего общества перед вульгарным официозным мистицизмом был так велик, что с этой точки зрения рассматривалось общественным мнением любое высокое назначение.
В мае 1828 года Булгарин и Фок передавали по начальству толки по поводу назначения князя Ливена министром народного просвещения:
Публика боится, чтобы снова не завелся у нас по учебным заведениям мистицизм и чтобы тартюфы под предлогом водворения веры снова не овладели литературою. На этот счет так уж напуганы, что кто только говорит беспрестанно о вере и нравственности – тому не верят и того боятся. В министерстве просвещения весьма мало способных людей. Лучших разогнал Магницкий злобою, а Шишков бездействием… Вообще, общее мнение не произнесло еще своего приговора насчет князя Ливена. Русские говорят: «Немец!», просвещенные люди шепчут: «Страшно, мистик!»[171]
Булгарин и Фок предупреждали:
Ныне, по случаю открытия заразы в России, мистики снова подняли головы. Они уже пытались приманить на свою сторону писателей и журналистов и теперь сильно действуют, чтобы овладеть Государем, а с Ним властию Его для собственной пользы[172].
Все верно – истерический демарш Голицына, конечно же, был попыткой реванша, попыткой возвращения утраченных властных позиций, попыткой сделать императора зависимым союзником. Более того, если после побед 1812 года, когда политически положение России необыкновенно укрепилось, мистики претендовали на духовное спасение общества, то в конце 1820-х годов, особенно в 1830 году, в предощущении гибели мира – революции в Европе, особенно неурожай и жестокая эпидемия в России, всегда воспринимавшаяся как Божья кара, – Голицын с соратниками попытались внушить Николаю, что и политическое равновесие внутри империи можно удержать, оперевшись на них же.
В напряженной, наэлектризованной европейскими событиями атмосфере 1830 года холера в России естественным образом включалась в политический контекст и связывалась в народном сознании с действиями властей. Недаром и здесь господствовала «теория заговора» – заразу, по мнению городских низов и военных поселян, рассеивали злонамеренные лекари и офицеры, то есть государственные служащие. Что и стало непосредственным поводом к мятежу военных поселений и холерным бунтам.
18 сентября 1830 года митрополит московский Филарет произнес проповедь, вызвавшую широкий и разнообразный резонанс. Митрополит соотнес современные события со знаменитым библейским прецедентом:
Царь Давид впал в искушение тщеславия: хотел показать силу своего царства и повелел исчислить всех способных носить оружие, тогда как такое исчисление совсем не в потреблении у евреев. И праведник не безопасен от падения, если вознерадит.
Еще не кончилось исчисление народа, как царь почувствовал в совести своей обличение греха и страх наказания от Бога. В самом деле явился пророк и, по повелению Божию, предложил Давиду на выбор одно из трех наказаний: войну, голод, мор. Примечайте из сего примера, что война, голод, мор и подобные бедствия, хотя и кажутся приключениями случайными, хотя происходят частию из известных причин естественных, тем не менее, однако, суть орудия правосудия Божия, употребляемые для наказания согрешивших человеков.
Давид смирился перед Богом; безропотно покорился суду Его и совершенно предался на волю Его, покаялся, и Бог отменил наказание[173].
Сюжет проповеди немедленно оброс в общественном сознании массой ассоциаций. Во-первых, у многих еще сохранилась память о переписи, начавшейся в 1811 году, в период реформ – в том числе и финансовых – Сперанского, переписи, связанной с увеличением налогов и прерванной войной 1812 года. В 1830 году готовилась новая перепись, которая и состоялась через три года. Но это была прямая ассоциация с дальним уже прошлым, и притом не самая существенная. Гораздо важнее был известный нам контекст тех дней.
В июле произошла революция во Франции. Были свергнуты Бурбоны, возвращенные в свое время на престол при решающем участии России. Николай, узнав об этом, обратился к гвардейским офицерам со словами: «Господа, седлайте коней! Во Франции революция!»
В августе началась революция в Бельгии, освободившая страну от власти голландского короля, кузена русского императора. Николай, как мы знаем, декларировал намерение послать на усмирение бельгийцев русскую армию с польской армией в виде авангарда.
Война стояла на пороге. Причем, по утверждению тех же Булгарина и Фока, – война эта была бы непопулярна.
Неурожай и голод были налицо.
Холерная эпидемия – мор! – в разгаре.
Проповедь Филарета была воспринята и властью, и обществом как выпад против Николая и его политики, предусматривавшей и постоянное наращивание военной силы, что прямо перекликалось с попыткой библейского владыки провести мобилизационное мероприятие.
В своем доносе Голицын обличал московского митрополита как пособника иллюминатов, но объективно в 1830 году Филарет выступил как союзник князя Андрея Борисовича, усиливая катастрофические настроения. Его проповедь, разумеется, не имела ничего общего с интригами голицынской группы, но и Голицын, и Филарет ощущали напряжение психологического поля, и каждый по-своему концентрировал эту энергию тревоги и раздражения…
Булгарин и Фок в записке объединили выступление Филарета с известными им интригами «мистиков»:
Они-то («мистики». – Я. Г.) разглашают, что Бог карает народы за грехи Царей, и пока Царь не покается, народ будет страдать. Мистики выдумали существование какой-то немецкой партии. Мистики смущают легковерных предсказанием бед на Россию. Имя Филарета снова раздается между мистиками, и последняя речь его обнаруживает его планы. Речь сия такова, что изумила всех. Один военный генерал, прочитав эту речь, воскликнул: «Если б я был военным губернатором в Москве, то на свой ответ запер бы в монастырь этого якобинского пророка! Это совершенно манифест против Государя, рекрутского набора, войны!»
Многие страшатся, чтоб Государя не овладели мистики, и почитают это величайшим несчастием для России. Политические секты, формирующиеся ныне в Европе, немедленно воспользуются этим и снова выпустят известные правила Евангелия: «Да не будет между вами ни первого, ни последнего». На этом камне сооружается здание революций, как было в Англии во время Кромвеля[174].
Относительно кромвельской Англии авторы записки несколько погорячились. Английская революция не посягала на сословную структуру общества – левеллеры-уравнители были разгромлены Кромвелем, несмотря на их выдающиеся заслуги в Гражданской войне.
В русском обществе под «немецкой партией» понимали комплот высокопоставленных бюрократов и генералов немецкого происхождения. Так, отставку Ермолова, проведенную по указанию Николая I руками немца Дибича, Ермолову на самом деле симпатизировавшего, считали происками «немецкой партии».
Но ведь Магницкий с Голицыным, как ранее де Местр, утверждали, что именно из Германии проникает в Россию зловещий «иллуминизм», именно немецкая философия представлялась им идеологией иллюминатов. Прекрасно осведомленные об избиении профессоров-«иллуминатов» в начале 1820-х годов, Булгарин и Фок не могли не ассоциировать тогдашнюю и более позднюю деятельность группы Магницкого – Рунича – Голицына с пропагандой против «немецкой партии». И записка Булгарина – Фока, и донос-трактат Голицына, а затем и самостоятельное сочинение Магницкого на эту же тему были выходом на поверхность глубинной борьбы идей и группировок в недрах русского общества периода мучительного перетекания одной эпохи в другую…
Но в обширной записке Булгарина – Фока поражает ужас перед «партией мистиков», не уступающий страху перед радикалами революционного толка, и в этом был несомненный смысл, ибо – как явствует из лавообразного текста князя Андрея Борисовича – страсти, полыхавшие в последнее десятилетие александровского царствования, отнюдь не остыли и грозили снова вырваться наружу…
Один из разделов трактата был целиком посвящен церковным делам.
ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ДУХОВНОГО ПРАВЛЕНИЯ
Доказав, что система Вейсгаупта существует в Главном ея основании в учении сколастическом Юношества, приступаю к доказательству, что она заразила до неимоверной Степени Духовныя Академии и Семинарии.
Вейсгаупт говорит, старайтесь занимать в Семинариях места Ректорами из наших братьев и приискивать способы к поддержанию Семинарии для распространения нашего учения, ибо предрассудки и Попы будут нам всегда мешать, пока мы их не просветим нашим разумом.
Во время бытности в Ерфурте покойного Государя Вейсгаупту повелено было Наполеоном обратить свое внимание на Статс Секретаря Сперанского.
Никогда человек по внутренности и наружности не мог соединить столь удачно качества Ерофанта Иллуминатства, быв уже приготовлен в России, он был принят в Степень Иллуминатов, старш. (Illumins Majeurs) в последних числах Октября месяца 1808 года; в это самое время были собраны по повелению Наполеона и посланы к Вейсгаупту для наставления (обстоятельство сие было обнаружено в минуту откровенности Дюк д’Отранто в 1817 г. в Дрездене) множества разных Агентов обоего пола, приготовленных в Россию в Учителя, Профессоры, Гувернеры, в Актеры, Лекаря, купцы и проч.[175]
В числе их Главный Адепт и правая рука Вейсгаупта Феслер дан был Сперанскому в помощь на два предмета: на Профессорство для искоренения предрассудков, т. е. веры, и на переобразование Законов.
Феслер, заслуженный воин в рядах Иллуминатства, известный в Актах под названием Cartez, был прежде монахом, вошел в донос на Монастыри, и хитрым образом подлез к Императору Иосифу II и составил ему план для уничтожения их; отрекся от католической Веры, перешел разные мытарства Реформатской Религии, остановился на сомниатстве, которое не признает Божество Спасителя, и сделался преобразователем Масонства в Берлине; вскоре он был выгнан со стыдом из Пруссии за пагубное свое учение. Прусский Король предостерегал тогда покойного Государя многократно на его счет. Его Величество Король знает отчасти опасное положение России, и если бы впоследствии времени потребовались какие доказательства, то можно будет иметь все возможности документы из Берлина о действии Иллуминатов у нас. Феслер приехал в Петербург в Генваре 1809 года, в Феврале уже вышло учреждение Духовной Академии, составленное Вейсгауптом и привезенное готовое Феслером и переложенное на русский язык Сперанским. Учреждение сие столь хитро сплетено, что оно дает Санкт-Петербургскому Духовному Правлению неограниченную власть на учение Семинаристов по всей России, отстраняя в каждой Губернии влияние на оное благомыслящего Архирея или Епископа, у коих отнят всякий способ противиться цели Секты, а не менее того оно поставляет в обязанность Владыке посвящать в Священнический сан Семинариста, напитанного Философии Немецкой, коль скоро он Аттестован Ректором. Ректоры же везде определяются из С.-Петербурга из выдержанных ученых магистров, каковые нужны для успеха. Свидетельство такое, переведенное на Иллуминатский Язык, значит то же самое, что и диплом в Университетах, т. е. объявитель сего достоин вступить в число обновленного духовенства, изучен всем пакостям премудрости Вейсгаупта, и хотя он не знает круга Церковного, ни пс. Помилуй мя Боже, но ему следует пропеть Акциос, ибо он наш и будет стараться всячески исполнять свое высокое назначение делать Революцию и соблазн в народе. (В правилах Вейсгаупта сказано: нельзя иначе дойти до народа и во всю внутренность государства, как чрез приходских священников.) Ереси, доносы и проч. Привезенный Сперанским Иллуминат Феслер, определенный в Невскую Лавру Профессором Богословия, без Экзамена начал преподавать свою Эклектическую Философию и Софизмы Плотина и Спинозы. Сравнивая пояс Богородицы с поясом Венеры, признавая баснословное начало всем Религиям, сравнивая Апостола Павла с Плотином, а Христа с Апполоном Фианским! Известно, что Плотин был Софист из Александрийской Школы, и его учение признавалось святыми Отцами столь непищевым и ядовитым, что ни один из учеников его не мог дойти до престола веры Христианской. От Плотина Юлиан сделался Богоотступником. Благомыслящие люди, видя угрожающую опасность, обратили внимание Феофилакта Рязанского на сие учение и показали ему источник оного. Вследствии протеста Феофилакта на конспект и учение Феслера, Преосвященный сей подпал гонениям и выслан был в Тифлис, где умер, Феслера удалили из Невской Лавры, но коварный сей Иллуминат, одаренный красноречием Софистическим, успел уже насадить свое смертоносное учение в умах самых способных Ректоров и Архимандритов; Главный из них был нынешний Митрополит Московский Филарет, вся Россия его уже понимает, как он есть, несмотря на его моральную скрытную наружность и постное лицо.
Катехизис его, напечатанный по Высочайшему же повелению, опять по Высочайшему же повелению был запрещен. Все его так называемые высокие проповеди дышут Эклектическою бестолковщиною и нетерпимым мистицизмом, простые же имеют направление не Монархическое, поставляю в примере приложенное к сему говоренное в Москве 12-го Сентября 1830 года слово по случаю Холеры (в числе документов № 5), он есть Начальник Духовного Правления и неутомимый покровитель учености, дает ход разлитию по всей России Немецкого Рационального учения и философии Вейсгаупта. В проезд мой чрез Воронеж в Июле месяце прошлого года преосвященный Антоний со слезами мне говорил, что у него в Губернии в Землянске Протопоп преподает Семинаристам Спинозу. (Я готов подтвердить присягою и напишу нарочно к Преосвященному; можно также сделать справку чрез Губернатора – Протопоп сей племянник Киевского Митрополита.) Преосвященный Афонасий в Черкаске о том же скорбеет. Пензенский написал формальный протест против учения; какое последствие имел сей протест? Докладная записка к Его Императорскому Величеству признала необходимым определить отличного Епископа в Иркутск, и таковым признан Пензенский и услан. Сколько подобных примеров и жертв Иллуминатства я могу насчитать, которые усланы по Монастырям под началы единственно за их веру и усердие.
Настоящий Святитель нашей Церкви и первый из Духовных лиц в России по уму и по благодати Преосвященный Казанский Филарет, по сей самой причине удаленный из Синода, сказал мне в 1828 году: «Я послал задачу Митрополиту Филарету; ко мне приходят целые семейства Чуваш просить позволения перейти опять в Идолопоклонство, других из Чуваш, напротив, я нахожу самых примерных и ревностных Христиан; какая же тому причина? Первые обращены учеными Священниками, а вторые не учеными». Теперь к чему же служит наша философия и наши Академии есть ли ее плоды так пагубны? В моих глазах в Ахалцихе бедный Греческий Священник из Гумишь Хан в Турецкой чалме и красном балахоне окрестил более трехсот Мусульманских Семейств, обратил их не философическими дизпатизмами, а силою простоты Слова Христова и благодатью.
Где проповедники, каковы были Леванды, Платоны?[176] Везде учат, везде господствует мертвая буква, хитро нанизанные софизмы и пустословная высокопарность, нет благодати в проповедях, нет слова живого, могущего оживотворить сердце, зажечь искру Божию в человеке, привесть его к покаянию и просветить ум светом истины. Если нужны еще доказательства, что богопротивное учение существует во всем своем тусклом блеске и в полной силе в Петербурге, то можно взять по воловому десять Семинаристов на испытание, я берусь за то, проэкзаменую их, а между тем прошу покорно Графа Орлова спросить у Французского учителя детей А. М. Безобразова, что ему говорили 3 Семинариста, с которыми он имел прение и против коих он Француз заступался за веру Христову и греко-российскую церковь и ужасался от их неверия, пусть Его Сиятельство запишет имена сих семинаристов. (Помета императора Николая: «Узнать, правда ли?» – Я. Г.) Справка не мудрена, но по обстоятельству весьма важная! Ибо весьма важно убедиться Государю, точно ли учение таково, каковым здесь представляется. Теперь возразят мне, что же смотрит Серафим, зачем он молчит? Из предыдущего доказано, что Секта везде подкрадывается тихонько, ползком, змеиным ходом и здесь она не отвергает имя Христово, напротив, именем Его действуется, но вместо Сына воплощенного от Духа Святого вставляет разум.
Серафим чувствует Зло, но он стар, он слаб, ему хочется, но боится, он охает и молится в уповании, что Русский Бог велик и спасет Царя, Церковь и Россию! И действительно спасет!
Надо признать, что в бессвязном на первый взгляд тексте князя Андрея Борисовича есть несомненная логика, и то, что он пишет, вовсе не беспочвенно. Хотя – как и во всем его доносе-трактате – перепутаны причины и следствия и все сложнейшие процессы сведены к иллюминатскому мифу.
Тут, помимо всего прочего, важно отметить две вещи. Во-первых, появляется еще один кандидат в главные «иллуминаты» – Филарет Московский, «покровитель учености», внедряющий пагубное учение в сферу духовного образования. Во-вторых, князь Андрей Борисович совершенно точно характеризует состояние церкви – «мертвая буква», отсутствие «благодати» в проповедях, неспособность «зажечь искру Божию в человеке». Но то же самое утверждали император Александр и Сперанский, которых обличает Голицын…