Основной удар, как мы видим, Голицын наносит по университетской профессуре. Этот выбор, как и многое другое в доносе, продиктован обстоятельствами, в которых сложился альянс Голицына с его главным сподвижником в борьбе с иллюминатским заговором. Обстоятельства эти – разгром Петербургского университета в 1821 году Магницким и Руничем при участии князя Андрея Борисовича. Более того, если верить князю – а в данном случае не верить ему оснований нет, – то он и был закулисным инициатором скандала, потрясшего ученый мир России и общественное сознание вообще.
В приведенной выше части голицынского доноса главным героем и жертвой предстает уже упомянутый Рунич.
В 1821 году он был попечителем Петербургского университета.
Современники отзывались о Руниче пренебрежительно. Злой и умный Вигель в «Записках» назвал его «неутомимым пустомелей», а наблюдательный Греч посвятил ему и истории разгрома университета немало страниц в своих мемуарах:
Рунич взялся за С.-Петербургский университет при помощи инспектора университетского пансиона, подлеца Якова Васильевича Толмачева, выкрал тетрадки нескольких студентов, выписал из них казавшиеся предосудительными места, которых сам не понимал, составил из них обвинительный акт и предал суду университетского совета профессоров Раупаха, Германа, Арсеньева и Галича[133].
Греч, естественно, не знал, что подлинным инициатором этого действа был флигель-адъютант, гвардии полковник князь Голицын, которому Александр в то время доверял («Приложенные к сему выписки из тетрадей учеников, отобранные вследствие моих донесений Государю в 1821 году…»).
Активность князя Андрея Борисовича, инициировавшего разгром Петербургского университета и объявившего крестовый поход против немецкой философии именно в 1821 году, возможно, имеет конкретное объяснение. В феврале 1821 года в Петербург вернулся по приглашению Александра Михаил Михайлович Сперанский. Опала кончилась. Доказавший во время своего генерал-губернаторства в Сибири, что он может быть не только реформатором-теоретиком, но и незаурядным администратором-практиком, Сперанский снова имел, казалось, шансы стать одним из вершителей судеб государства. Но слишком многие в петербургских верхах опасались и не желали этого как из соображений идеологических, так и из боязни мщения со стороны оклеветанного. Противники Сперанского ошибались во всех отношениях. Император, чувствовавший свою вину перед соратником, никоим образом не собирался возвращать его на прежнюю высоту. А сам Сперанский не только не озлобился за годы испытаний, но наоборот – стал мягче и благожелательнее.
Громкий скандал с ужасными разоблачениями мог быть акцией, направленной против вернувшегося либерала, тем более что прологом университетского побоища стала травля профессора Куницына, некогда протеже Сперанского, одного из столпов Царскосельского лицея.
Главным матадором стал Рунич. Греч писал:
Рунич был дурак, хвастун, пустомеля; фанатизм его был не естественный, а прививной: попадись он в руки Рылеева, он был бы повешен вместе с ним… Помощником его был профессор русской словесности Яков Васильевич Толмачев, переведенный в университет из петербургской семинарии за то, что учил грамоте девиц Перовских, побочных дочерей графа Разумовского и пресловутой Марьи Михайловны, бывшей потом генеральшею Леонтьевой. Толмачев приобрел, то есть выкрал, тетрадки студентов. Это мне известно в точности. Брат Бориса Карловича Данзаса, Генрих, умерший в молодых летах, лежал больной неопасною болезнью в лазарете и слышал, как Толмачев подговаривал студентов выдать ему тетрадки их товарищей[134]. На возражения их он отвечал: «Что их щадить, этих проклятых немцев, всех их надо выгнать. От них житья нет!» На жертву избраны были профессоры Герман, Раупах, Арсеньев и Галич. Герман, ученик знаменитого Шлёцера в Геттингене, был человек умный и ученый, но тяжелый, ленивый и довольно легкомысленный. Он преподавал в университете всеобщую статистику умно и дельно, но поверхностно. Гораздо интереснее и важнее были частные лекции его в обществе молодых офицеров и других любителей наук… Он издал несколько книг о статистике на русском и немецком языке, не отличающихся внутренним достоинством и написанных поверхностно, но был человек честный и добрый и никогда не замышлял ничего дурного… Эрнст Раупах, впоследствии известный драматический писатель, был гувернером у детей кн. П. М. Волконского и, по протекции Уварова, поступил в университет сперва профессором немецкой литературы, а потом всеобщей истории. Он был протестант и поэт, следовательно, преподавал свой предмет свободно и не стесняясь узкими взглядами суеверов. Может быть, он был и неосторожен, но никак не был ни революционером, ни безбожником. Лекции его были тем безвреднее, что он преподавал на немецком языке, которого девять десятых студентов не понимали, а остальные были протестанты. Полагаю, что он навлек на себя гнев начальства тем, что понимал и презирал тогдашних своих командиров.
Константин Иванович Арсеньев, ученик Германа, человек благородный, честный и кроткий, подпал гневу начальства за то, что не согласился жениться на племяннице ректора Зябловского. Какой изверг! он должен был взять пример с известного литератора, переводчика «Истории» Гиллиса Алексея Григорьевича Огинского, который для приобретения протекции женился на теще Толмачева! Арсеньев, служа в Инженерном училище, пользовался милостями великого князя Николая Павловича и впоследствии был учителем нынешнего государя Александра Николаевича…
Александр Иванович Галич, человек добрейший, основательно учившийся философии, но слабый и бесхарактерный, был игрушкою учеников Петровской школы… Не умея, при всей своей учености, справиться с высшими классами, он просил перевести его в класс для преподавания чтения, что и было исполнено. Потом получил он место профессора философии в университете. Он написал «Историю философских систем», по немецким источникам, варварским и темным слогом. Из этой несчастной книги извлекли материалы к обвинению его. Ему самому приписали чужие мнения, которые он приводил в «Истории»[135].
Разумеется, Греча вряд ли можно считать идеально объективным мемуаристом. Тем более что у него были свои счеты с Руничем и покровителем последнего – Магницким. Но из его характеристик и приводимых им биографических сведений вполне понятно, какими страшными иллюминатами-заговорщиками были петербургские профессора.
Произвольность обвинений Голицына особенно очевидна в отношении Шлёцера, которого он нарекает организатором иллюминатства.
Август Людвиг Шлёцер был гораздо старше Вейсгаупта и приехал в Россию в 1760 году, когда ни о Вейсгаупте, ни об иллюминатстве и слуху не было. Он проделал гигантскую работу по изучению русских летописей и впервые поставил дело на серьезную научную основу. Его методика и выводы оказались небезупречны с точки зрения более поздней науки, но вклад его в изучение русской истории незауряден. Вернувшись в Германию, в Геттингенский университет, Шлёцер, помимо истории, занялся и статистикой, почему статистик Герман мог называть его своим учителем. С первых лет XIX века и до смерти в 1809 году Шлёцер трудился над самым своим известным трудом, посвященным русской истории и летописям и называвшимся «Нестор». И нет ни малейших оснований подозревать его в связях с вейсгауптскими проектами. Не говоря уже о мифическом русском иллюминатстве.
Можно предположить, почему князю Андрею Борисовичу пришло на ум зачислить маститого ученого в ужасные заговорщики против законных государей, – Шлёцер, помимо всего прочего, был известен в Европе как резкий публицист, обличавший деспотизм немецких владетелей и их претензии на средневековые привилегии. Шлёцер в политике был англоманом и считал, что все европейские государства должны ввести у себя Хабеас корпус акт, охранявший права английских граждан.
Для воспаленного сознания русского охранителя этого было достаточно. Тот же Греч довольно подробно рассказывает об инквизиции, устроенной в Петербургском университете. Нам надо иметь представление об этих событиях, ибо они – один из начальных узлов нашего сюжета.
По составлении Руничем и его клевретами обвинительных пунктов, подсудимым сделаны были допросы в заседаниях университета… Едва ли можно поверить, что нечто подобное могло случиться в 19 веке в царствование Александра I!.. По рассмотрению Руничем учебных тетрадок, донес он о них министру: «Хотя в тетрадках Плисова (профессор, преподававший естественное право. – Я. Г.) не найдено ничего предосудительного, но это самое и доказывает, что он человек вредный, ибо, при устном преподавании, мог прибавлять, что ему вздумается»[136].
Этот поворот мысли буквально схож с выводами, которые сделал за тридцать лет до того главнокомандующий Москвы генерал Прозоровский, производивший следствие по делу Новикова. Он тоже доносил Екатерине, что выявить преступные замыслы Новикова и его товарищей не удается, что и свидетельствует о его особенной изощренности и коварстве.
Прологом к университетскому скандалу была история с книгой профессора Куницына, одного из лицейских учителей Пушкина.
В 1820 году директор Лицея Энгельгардт обратился к министру народного просвещения за разрешением поднести императору Александру сочинение Куницына «О праве естественном». Книга была дана на отзыв Руничу, который усмотрел в ней крамолу самую злонамеренную. «Неутомимый пустомеля» представил обширнейший отчет, в котором, в частности, писал:
…Мне не следовало бы распространяться далее насчет книги, о которой говорю здесь, ибо стоит прочесть хотя одно из озаглавленных мною мест, чтобы увидеть, что она есть не что иное, как сбор пагубных лжеумствований, которые, к несчастию, довольно известный Руссо ввел в моду и кои волновали и еще волнуют горячие головы поборников прав человека и гражданина минувшего и настоящего столетий; ибо, взяв с последствий сего философизма во Франции, то есть с актов и конституций от 1776 года до императорства Бонапартова, и сличив их с наукою, г. Куницыным ныне изложенною, увидим только раскрытие ея и приложение к гражданскому порядку. Марат был не что иное, как искренний и практический последователь сей науки. И вся книга есть не что иное, как пространный кодекс прав, присвояемых какому-то естественному человеку и определенно, совершенно противоположных течению Св. откровения. Везде чистые начала какого-то непогрешимого разума признаются единственною, законною проверкой побуждений и деяний человеческих… Здесь утверждается, что нет истин самостоятельных, по которым бы определять возможно было понятие о добре и зле, о позволенном и непозволенном. Здесь говорится о каком-то внутреннем чувстве, похожем на совесть. Здесь утверждается, что совокупление людей для достижения общей цели не может иначе произойти, как через договор, ибо никто не имеет первоначального права принуждать других желать того, чего сам желает, и действовать для целей, им назначенных.
Завершил свой отзыв Рунич патетически:
…Книга под названием «Право естественное»… подлежит запрещению и без потери времени долженствует быть изъята из употребления, как и все, в духе ея составленные; ибо публичное преподавание наук по безбожным системам не может иметь места в благословенное царствование благочестивейшего государя, давшего торжественный, перед лицом всего человечества, обет управлять врученным ему от Бога народом по духу Слова Божия.
Злой дух тьмы носится над вселенною, силясь мрачными крылами своими заградить от смертных свет истинный, просвещающий и освещающий всякого человека в мире. Счастливым почту себя, если, по слову одного почтенного соотечественника моего, вырву хотя бы одно перо из черного крыла противника Христова[137].
Из последнего пассажа ясно, что Рунич, как и его соратники, был всерьез одержим ощущением своей миссии спасителя России, да и всего света… Что же до уголовного преследования Рунича, о котором сетует князь Андрей Борисович, приписывая его козням иллюминатов, то, скорее всего, дело было куда банальнее.
Осведомленный Греч свидетельствовал:
Сам Рунич сгубил себя. Надлежало перестроить здание, купленное для Петербургского университета в Семеновском полку, где ныне Синодальное подворье, на углу Кабинетской улицы. Рунич исходатайствовал согласие министра строить эти здания не с подряда, а хозяйственным образом, получил миллион триста тысяч рублей асс. по смете, отделал себе квартиру, построил отхожие места и кончил – за недостатком сумм. Его и всех чиновников, прикосновенных к делу, предали следствию и суду и приговорили с них недоимки. Но взять было нечего. Рунич роздал детей своих по казенным заведениям, а сам шатался по улицам с владимирскою звездою, отпустив себе усы, горланил, хвастал и жаловался, обедал, где случалось, и так провел свой век. Наконец впал в болезнь и ребячество[138].
Однако Голицын сознает, что Рунич, при всей его яростной благонамеренности, далеко не главная фигура в смертельной борьбе света и тьмы. О степени ясности сознания князя Андрея Борисовича и характере его восприятия реальности мы еще поговорим, но роль той или иной фигуры в игре, которую он давно уже вел, ему, конечно же, была совершенно внятна. Равно как и владел он эффективными приемами воздействия на психику адресата. Он понимал, что для императора царствующего был важен опыт императора покойного – тем более что ему было хорошо известно неодобрительное отношение Николая к либерализму старшего брата и прикрытое славословиями противопоставление своей твердости и последовательности метаниям покойного. А потому Голицын постоянно возвращается к неудачам Александра.
Если Император Александр со всею властью и с помощию усердных попечителей не мог переменить учения – то можно ли ожидать, чтобы оно само собою исправилось где-нибудь; положим, что какой-нибудь Профессор стал бы преподавать лучшия правила, дадут ли ему продолжать, он будет непременно удален, переведен с выгодою в другое ведомство, но допустит ли Секта себя атаковать ничтожным лицам в Главном своем основании в учении; чтобы на то согласиться, надобно не иметь понятия об Иллуминатах, но впрочем, что нам далее искать?
Этому тонко рассчитанному аргументу – констатации бессилия самого императора в сфере воспитания юношества перед волей «секты» – предшествует темпераментный абзац, посвященный вскользь уже упомянутому персонажу – фигуре столь зловещей, сколь и симптоматичной для эпохи нашего главного сюжета. Голицын писал:
Магницкий хотел также остановить против Христианское и против Монархическое учение; его до того обнесли, до того обмарали и истаскали разными изветами, что и самыя благонамеренные люди опасаются его Имени, но для такого против Магницкого действия была еще другая причина, а именно та: он был прежде с ними, действовал заодно и работал в том же духе. Следовательно, можно ли такого Человека допустить до какого-нибудь объяснения? Разумеется, никогда, он знает все подробности и обличитель слишком опасный! Вейсгаупт повелевает aus dem Wege raumen – всякого, который может быть вреден успехам нашим; из усилия Секты восстановить Германа явствует: что дух тот же и преподавание то же здесь, в Москве, в Харькове и по всей России.