Кто же был этот человек, в критический для империи момент попытавшийся сместить целый слой государственной элиты, смешать времена, взорвать и без того колеблющиеся устои постепенно выраставшей николаевской системы, рисковавший при этом всем?

Насколько органична для эпохи, для империи и для будущего России была эта фигура?

Что представлял из себя этот кавалерийский генерал как личность, как общественное явление, как исторический символ, наконец?

Известный мемуарист, генерал Николай Николаевич Муравьев-Карский, знавший Голицына на театре военных действий против Турции, незадолго до описываемых здесь событий писал, что князь Андрей Борисович «вообще не пользовался доброй славой нигде. Странности его были совсем единственны. Он был мистик и говорил всякий вздор, был нескромен и через сие бывал причиною многих неудовольствий, был набожен без меры, помогал бедным с удовольствием, свои дела вел дурно, всегда был в долгах, у всех занимал и никому не платил, при дамах мотал деньгами без всякого расчета, без дам готов был обманывать для получения оных, имел склонность к ссорам и сплетням, поселял раздор, вмешивался в чужие дела, давал временами смеяться над своими глупостями, мстил наговорами, лгал без милости, плакал охотно, проливал потоки слез и радовался угнетению тех, кого он не любил. Глупости же сыпались из него без меры, через что он соделывался шутом людей, пользовавшихся его легковерием, дабы уверить его в самых больших нелепостях»[97].

Характеристика для нас важная, особенно последняя фраза. Но надо и то помнить, что Муравьев-Карский относился к людям весьма строго и желчно. Так, он оставил в тех же записках вполне несправедливые пассажи о Грибоедове. Но и в воспоминаниях других сослуживцев Голицына времен турецкой войны присутствуют свидетельства, рисующие генерала и аристократа в несколько сомнительных ситуациях.

Генерал Бриммер, кавказский служака, вспоминая о походе к Арзруму, когда он еще был артиллерийским полковником, рассказывал в мемуарах такую характерную историю: «Приезжал ко мне г.-м. князь Голицын, спрашивал, не продам ли я свою верховую лошадь?

– Главнокомандующий желает иметь лошадь покойную и надежную, а Яков Яковлевич (Гилленшмидт – начальник артиллерии. – Я. Г.) очень хвалил вашу.

– Конечно, хороша, и покойна, и надежна; но я не продам.

Он крепко настаивал и в приводимых причинах сказал:

– Как же вы главнокомандующему не хотите уступить ее?

– Порядочный офицер в военное время не расстается с хорошею верховою лошадью, – был ответ.

С тем и уехал»[98].

Все оттенки при нейтральности тона тут понятны. Независимый полковник Бриммер и генерал, старательно выполняющий бытовые поручения главнокомандующего, не слишком популярного среди коренных кавказцев Паскевича. Дело было вскоре после отставки Ермолова.

Но князь Голицын, как мы увидим, вовсе не был заурядным интриганом, глупцом, ханжой. Он наверняка был человеком совершенно убежденным и жаждущим благой деятельности. Не лишен он был и острого, но своеобразного исторического чутья. Однако расположенный к нему граф Алексей Орлов писал о нем Чернышеву как о «благонамереннейшем, но необычайно путаном человеке».

Из текстов князя Андрея Борисовича мы – при поверхностном их рассмотрении – тоже могли бы составить о нем представление как о человеке недалеком, полном предрассудков и так далее. И сильно ошиблись бы.

Генерал-майор князь Андрей Борисович Голицын 4-й был весьма и весьма непрост. Он принадлежал – как явствует из фамилии – к одному из лучших родов России. Князь Андрей Борисович происходил из так называемой четвертой ветви семейства Голицыных. И это для нас небезразлично, ибо эта ветвь дала русской политической жизни двух выдающихся деятелей.

Князь Андрей Борисович был правнуком знаменитого петровского генерала, а затем фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына, героя многих сражений Северной войны, покорителя Финляндии и победителя при Гренгаме. Был князь Михаил Михайлович, что в данном случае особенно существенно, сподвижником своего старшего брата князя Дмитрия Михайловича Голицына, лидера Верховного тайного совета, пытавшегося ввести в 1730 году в России конституционное правление, мыслителя-реформатора, которому наш герой приходился, соответственно, правнучатым племянником.

Провал попытки стоил жизни обоим братьям. Князь Михаил Михайлович, не пережив потрясения, умер в том же году 55 лет от роду, а князь Дмитрий Михайлович скончался в Шлиссельбурге, куда был заключен по ложному и вздорному обвинению. Истинной же причиной его гибели была его роль вождя конституционалистов, едва не ограничивших самодержавие. Императрица Анна Иоанновна и ее клевреты не простили этого князю Дмитрию Михайловичу.

Реформаторский напор предков, сохранившийся в натуре князя Андрея Борисовича, трансформировался в нечто фантасмагорическое. Однако память о роли прадедов несомненно стимулировала князя Андрея Борисовича в его бесчисленных эскападах и формировала его самопредставление.

Он был не то чтобы богат, но весьма обеспечен. У него было имение с 2560 душами мужского пола в Курской губернии, славящейся своими землями, и дом в Москве – деревянный на каменном фундаменте. Крестьянские семьи были большие, и, стало быть, князь Андрей Борисович владел не менее чем 10 000 крепостных, включая женщин и детей.

Он рано вступил в службу – 13 лет от роду – сперва в Коллегию иностранных дел, а через два года, в 1807 году, переведен был портупей-юнкером в лейб-гвардии Егерский полк. Уже через полгода он эстандарт-юнкер привилегированного лейб-гвардии Конного полка. Во время Отечественной войны молодой конногвардеец участвует во всех крупнейших сражениях. За Бородино получает орден Св. Анны 4-й степени. Его берет себе в адъютанты отчаянный Милорадович, который робких не жаловал. Далее заграничные походы – опять все крупнейшие битвы: Люцен, Бауцен, Дрезден. При Кульме участвовал в рукопашном бою и ранен штыком. Получил за Кульм Св. Анну 2-й степени. Воевал до последнего дня – до взятия Парижа. Вернулся в Россию с золотой шпагой «за храбрость» и прусским знаком Железного креста.

В это время в карьере князя Андрея Борисовича много общего с карьерой его сотоварища по адъютантству у Милорадовича – Павла Дмитриевича Киселева, будущего либерального реформатора, друга Пестеля и Михаила Орлова. Он с небольшим отставанием от Киселева получает флигель-адъютантство. Александр, готовясь к преобразованиям, подбирал себе молодых и просвещенных помощников. Голицын вошел в число доверенных лиц императора.

Однако, равно как Киселев и Орлов, князь Андрей Борисович не собирался довольствоваться ролью верноподданного исполнителя.

Сразу после возвращения русской армии из Заграничного похода он вступает в тогда же возникший конспиративный Орден русских рыцарей. Был он и членом нескольких масонских лож, в которых состояло немало будущих декабристов. Князь Андрей Борисович был до поры своим человеком в радикальной среде. Основатели Ордена русских рыцарей – генералы Михаил Федорович Орлов и граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов – были людьми далеко не заурядными, хотя и очень разными. Роднили их высочайшая степень самоуважения, переходящая в гордыню, и легендарная физическая сила.

Михаил Федорович Орлов, одна из самых крупных фигур декабризма, любимец императора Александра, принимавший капитуляцию Парижа, а затем строивший грандиозные планы государственного переворота и явно готовивший к этому свою дивизию усиленного состава, был человеком истинно рыцарских правил. И то, что он принял в свое сообщество молодого князя Андрея Борисовича, говорит о многом. Для того чтобы стать сотоварищем Орлова в тайном обществе со столь обязывающим названием, нужно было пользоваться соответствующей репутацией.

Второй основатель ордена – граф Дмитриев-Мамонов – был человеком в высшей степени необычным. Сын екатерининского фаворита, обладатель огромного богатства принадлежал к той же категории русских аристократов, что и отец Льва Николаевича Толстого, отказавшийся явиться к петербургскому двору и заявлявший, что у него есть свой двор и свои подданные.

В 1812 году граф Мамонов собрал и вооружил на свой счет гусарский полк. После войны, не поладив с начальством, он вышел в отставку в чине генерал-майора. Кроме Ордена русских рыцарей, Мамонов прошел через увлечение масонством, был не чужд и мистических увлечений. Но его дерзкое фрондерство и странность поведения вызвали у императора столь сильное раздражение и подозрение, что граф был объявлен сумасшедшим и подвергнут жестокому насильственному лечению – по медицинским представлениям того времени. Поводом послужило то, что Мамонов, живший необычайно уединенной и тайной жизнью, до полусмерти избил своего вольнонаемного камердинера, решившего из любопытства подсматривать за хозяином. То, что сошло бы с рук большинству лиц такого положения, Мамонову не сошло. До конца жизни – десятки лет – он оставался под опекой и надзором, временами оскорбительным, мучительным для его гордости.

Судьба графа Мамонова напоминает судьбу полковника Бока, одно время близкого Александру, но затем направившего императору письмо с резкой оценкой ситуации в России, поплатившегося тем же медицинским диагнозом, что и Мамонов, и проведшего девять лет в одиночной тюремной камере.

Мамонов, и в самом деле отличавшийся немалыми странностями, которые, однако, не свидетельствуют о клиническом безумии, во время своего заточения вел записки, отрывки из которых сохранились и вовсе не свидетельствуют о помрачении ума:

Мне наконец надоело читать все эти трактаты, писанные в разные времена, чтобы доказать бытие Бога. К несчастью, эти писания в пользу Бога сделали более неверующих, чем нечестивые творения безбожников. Не разумнее было бы меньше говорить и писать, а больше чувствовать, мыслить и, главное, действовать так, как бы мы готовились предстать перед Богом? 〈…〉 Но дело в том, что ведь так легко пачкать бумагу и так трудно быть добродетельным ради одной добродетели? Есть что-то неловкое, смешное в тех приемах, к которым прибегают эти непрошеные защитники Божества, когда они берутся объяснять предвечные тайны и оправдывать существование нравственного и физического зла. Почти всегда они придают Божеству мелочность своих собственных воззрений. Это приводит мне на память остроумное замечание князя Потемкина о Рахманове, с которым он любил препираться в вопросах отвлеченных и богословских: это была его слабость, – Рахманов принадлежал к разряду умов узких, тщеславных и своевольных: он охотно нападал на Божество, когда ему казалось, что земные дела не так творятся, как бы следовало, а когда ему случалось говорить в пользу Бога, он принимал какой-то покровительственный тон, без сомнения крайне смешной. Поэтому Потемкин и говорил о нем: «Когда Рахманов был бригадиром, что Бог в его глазах был не выше полковника; а с тех пор как, по моему представлению, его произвели в генерал-майоры, он говорит о Боге, как о бригадире. Увидите, что он только тогда даст Богу имя генерал-майора, когда императрица сделает его генералиссимусом своих армий…»[99]

В конце концов Мамонов прибегнул к самосожжению – пропитав свою сорочку одеколоном, он поджег ее и умер от ожогов…

Граф Дмитриев-Мамонов, в отличие от своих товарищей Орлова и Николая Тургенева, не был практическим политиком. Планы его, запечатленные в набросках программ, свидетельствуют скорее о необузданности воображения, чем о трезвом расчете. Особенно грандиозны были его внешнеполитические проекты – в них намечалось изгнание турок из Европы, восстановление греческих республик, объединение Венгрии, Сербии и всех остальных славянских народов под эгидой России, разгром Персии, экспансия в Индию и даже «переселение гренландов в Сибирь».

Многие элементы этого геополитического плана присутствовали в разные эпохи в замыслах российского правительства, но под пером Мамонова, собранные вместе, они производят фантасмагорическое впечатление и сильно напоминают геополитические рассуждения князя Андрея Борисовича. Очевидно, некоторые черты мировосприятия у нашего героя сформировались в эпоху Ордена русских рыцарей не без влияния сколь мощной, столь и сумбурной личности графа Мамонова…

Вместе с этими людьми и начал князь Андрей Борисович общественную жизнь. Сотоварищами его по ордену были и еще два столь разных впоследствии человека, как Денис Давыдов и Александр Христофорович Бенкендорф… Есть и еще одно любопытное свидетельство, связывающее демарш князя Андрея Борисовича в январе 1831 года с его пребыванием в Ордене русских рыцарей, – граф Мамонов в период создания Ордена русских рыцарей внимательно читал сочинения видного иллюмината вейсгауптовских времен Бонневиля…

Таким образом, в яркой мозаике свойств нашего героя появляется еще одно – яростное ренегатство. При всем выворачивании наизнанку своей мятущейся души князь Андрей Борисович нигде ни словом не упоминает о собственной причастности к тому же Ордену русских рыцарей. И многое в поведении князя, в частности его истерическая ненависть и маниакальная подозрительность, имеет, я уверен, непосредственное отношение к этому обстоятельству. Никто так свирепо не сводит счеты со своим прошлым, как ренегаты…

И наконец, князь Андрей Борисович был весьма образованным человеком. Судя по его формуляру, знал «по-российски, по-немецки, по-английски, по-итальянски, по-французски и по-латыни, историю, географию, арифметику и математику». Недаром в начале 1820-х годов Голицын возглавляет комитет ланкастерских школ. Однако его назначение на этот пост и судьба на этом посту весьма знаменательны и многое объясняют в дальнейшей его жизни. Дело было отнюдь не только в образованности князя. Ланкастерские школы взаимного обучения предназначались для детей самого простого звания. Учрежденная в 1820 году петербургская школа выпускала каждые полгода более пятидесяти хорошо обученных грамоте юных крестьян и мещан.

Председателем Общества распространения ланкастерских школ был граф Федор Толстой, заместителем его – полковник Федор Глинка, оба члены Союза благоденствия, и вообще ланкастерские школы – в Петербурге и на Юге – были предприятием в значительной мере декабристским. Неудивительно, что они вызывали возбужденное подозрение как властей, так и мистической придворной группировки, в тот момент влиятельной. Главным гонителем либералов из Общества ланкастерских школ оказался князь Александр Николаевич Голицын, министр народного просвещения и убежденный мистик. Граф Толстой вынужден был уйти со своего поста. «На другой день, – вспоминал он, – по отречении моем от председательства на мое место был назначен флигель-адъютант, мистик, князь Андрей Борисович Голицын, воображавший, что открыл тайну вечного движения»[100].

Немедленно по его назначении члены общества начали бойкотировать нового председателя…

Эпизод этот говорит о несомненной духовной близости в тот момент князей Александра Николаевича и Андрея Борисовича Голицыных – а это важно нам для дальнейшего, – равно как о репутации князя Андрея Борисовича среди его недавних единомышленников-либералов. Но близость его к придворной мистической группировке была, надо полагать, не единственной причиной дурной репутации князя в декабристских кругах начала двадцатых годов. Он отнюдь не чуждался и чисто полицейских поручений, для которых использовал его Александр.

Вот что он сам рассказывал:

Я был послан в октябре 1823 года в Тихвинский уезд для укрощения бунтующих против господ раскольников. Я принужден был отправиться к ним в лес один и там объявил, что если зачинщики на другой день не воротятся домой, то дома их будут разобраны. Что исполнил в 3-х деревнях. А для чего? Пожар есть вещь обыкновенная, разбросанная изба может за 15 рублей опять сложиться, но она представляет мужику видимый хаос и переход от бытия к небытию по власти начальства. (Экой философ! – Я. Г.) Впечатление подействовало ужасно, – была на меня жалоба Государю Императору; но Русскому мужику потачки давать невозможно: две губернии были готовы взволноваться и ожидали, как кончится в Тихвинском следствие.

Приводят ко мне 20 человек бунтующих раскольников – я объявляю им волю Государя Императора, чтобы они повинились Помещику. «Не хотим, не хотим, – вот был ответ, – хоть ты нас в куски руби», и напрашивались на мучение. На старика все смотрят. Я приказал привести фельдшера и выстричь ему половину бороды. Тут старик пал мне в ноги: «Батюшка! Не губи душу мою, не стриги, родимый, я стар, мне недолго жить на свете, убей лучше, но с бородою, с чем я пойду к Христу, ведь Христос безбородых не принимает?» Вот и тайна, которая выскочила из познания предрассудков некоторых сект. Старик покорился, а за ним вся деревня.

Так поступал в практической жизни этот радетель русского народа, грудью вставший, как мы увидим, на защиту народных нравов, национальности, здоровья, обычаев…

Завышенное самомнение и истерическая активность вовлекали князя Андрея Борисовича в самые неожиданные приключения. Где бы он ни находился, он ощущал себя государственным человеком, обязанным вмешиваться в любые конфликты и принимать немедленные решения.

В Российском военно-историческом архиве сохранилось дело, касающееся Голицына и при всей своей анекдотичности выразительно рисующее особенности его характера.

Господину начальнику Главного штаба Его Императорского Величества.

Московские купцы С. Марк и Комп., корреспонденты ревельских 1-й гильдии купцов Боненблуста и Комп., отправив из Москвы товары на одной тройке по подряду Никиты Порохового, лишились оных через грабеж, произведенный в 8-ми верстах от Вышнего Волочка.

По предписанию моему губернскому начальству производилось о сем надлежащее исследование в упомянутом городе; но между тем Его Императорского Величества флигель-адъютант полковник князь Голицын, проезжая через Вышний Волочок, в деле сем принял самое непосредственное участие. Не полагая, чтобы сие было сообразно порядку, я честь имею препроводить в списке полученное мною по сему предмету донесение правящего должность Тверского гражданского губернатора, которое покажет Вам, милостивый государь мой, в подробности обстоятельства такового постороннего участия в деле, обыкновенному ходу своему подлежащем.

Управляющий Министерством Внутренних Дел

30 декабря 1821 Граф Кочубей

Список с донесения правящего должность Тверского гражданского губернатора г. Управляющему Министерством Внутренних Дел от 8 декабря 1821-го года за № 7762.

В дополнение донесению Вашему Сиятельству от 29-го ноября за № 7596 имею честь донести, что частный пристав Шестов, остановленный в городе Волочке проезжающим через оный Его Императорского Величества флигель-адъютантом и кавалером князем Голицыным по словесному его приказанию для допроса взятых им г. Голицыным по подозрению о пропавшем ямщике Зайцеве, четырех Вышневолоцких мещан: Ивана Павлова Красильникова, Андрея Иванова Смурова, он же Ленин, Павла Иванова Малышева и сына его допрашивал, которые никакого сознания не учинили, даже и подозрения не подали, при отъезде же князь Голицын объявил Шестову, что он имеет Высочайшее повеление быть по разным губерниям, то и о сем предмете доведет до сведения Его Императорского Величества, о каковом отзыве князя Голицына я поставил долгом довести до сведения Вашего Сиятельства, а равно и о том, что Красильников и Ленин по присылке от князя Голицына со станции десятского с приказом Шестову из-под стражи их освободить и освобождение отдачею на верное поручительство, а Тоболкина, так как он сделал запирательство в говоренных им словах в доме прапорщика Ашмура, что товары находятся в третьих руках, велено содержать под присмотром при полиции, и он, частный пристав Шестов, представил ко мне и учиненное по сему второе исследование, которое к общему рассмотрению препровождено от меня в Губернское правление.

Все это несколько напоминает стиль Ивана Александровича Хлестакова, ибо докладывать императору о заурядном грабеже было Голицыну совершенно незачем. Но ему важно было сообщить о близости к государю и предстать перед мелким полицейским чиновником всероссийским ревизором.

Это была чистейшая выдумка, ибо на отношении Кочубея к начальнику Главного штаба Дибичу, представленном последним императору – так как дело шло о проступке флигель-адъютанта и гвардии полковника, – появилась резолюция Александра: «Призвать кн. Голицына и выразить гнев за то, что осмелился не в свое дело вмешаться». И приписка Дибича: «Исполнено 30 генв. 1822»[101].

Александр бывал очень терпим к тем, кому благоволил. Но раздраженный тон резолюции и сама формулировка «выразить гнев» вместо более нейтральных обычных формулировок, как, например, «заметить», свидетельствует о появившейся неприязни императора к своему флигель-адъютанту.

Очевидно, активность князя Андрея Борисовича перешла допустимый предел. Он попытался стать советником государя, а Александр этого вовсе не желал. Тем более что Голицын сумел восстановить против себя близких царю людей. И, помимо всего прочего, в 1831 году он сводил счеты и с тем, кто встал в свое время между ним и императором.

В самые последние годы царствования Александра отношения между ним и Голицыным фактически прекратились. Он запретил князю являться к себе. Причиной были какие-то письма, в которых Голицын излагал царю свои воззрения по самым разным темам. Письма эти то ли сожжены были Бенкендорфом по указанию Александра, то ли сохранились, как предполагал потом Голицын. Во всяком случае, если бы удалось их найти, прояснилась бы фундаментальная причина охлаждения царя к своему флигель-адъютанту. Можно только предположить, что царя раздражили настойчивые и самоуверенные проекты князя, касающиеся как внешней, так и внутренней политики.

В декабре 1826 года Голицын получает орден Св. Анны 2-й степени «за исполнение разных высочайших поручений». Что за специальные поручения молодого царя столь успешно выполнял князь Андрей Борисович в этот тяжкий год, год следствия, суда, казни декабристов, – пока неясно[102].

Но всем этим незаурядная в своем роде личность Голицына не исчерпывалась. В одном уникальном документе, о котором речь еще впереди, князь Андрей Борисович рассказал о себе вещи, многое объясняющие.

…Я всего испытал – сначала был в жестоком неверии, кощунствовал над святынею; обращен был чудом к вере в 1820 году. Наука древнего масонства подвела меня к истине, устроила в моей голове все отношения человека к Богу, к человеку и природе; если я две мысли умею вместе соединить, если я верю Христу воплощенному и постигнул глубину семи таинств нашей церкви с таинственным их значением, я обязан сему учению; люди только в моих глазах не соответствовали оному, я сделал то же самое признание покойному Государю, которое и найдется в моих письмах, где также усмотрится, что я настаивал в 1823 году, чтобы ложи были закрыты, потому что иллуминатство везде пролезло.

Итак, князь Андрей Борисович был ревностным масоном, но масоном правильным. А иллюминаты были масонами неправильными, лжемасонами.

Иллюминаты – реальные члены ордена Вейсгаупта, а не мифические злодеи – были несомненными рационалистами. Князь Андрей Борисович от рационализма и просвещенческого скепсиса пришел к мистицизму в его уродливой языческой форме, органически отвергающей рацио. Иллюминатство как рационалистическое ответвление масонства, основанное на антиклерикализме, – еще и потому должно было быть ему отвратительно.

Мое воспитание, – пишет князь, – делалось невидимою рукою в разные времена; Криднерша[103] разбудила мой дух и обратила мое знание в деятельную веру, – научила меня практической молитве, везде позволялось мне по неслыханной благодати Божией заимствовать хорошее и не допускать до меня вредное. Я кинулся в герметическую работу, она научила меня некоторым правилам и силам в природе; я все стремился выше и выше, в 1824 году я готов был вступить в магию и Бог меня от этого спас; я видел чудеса неимоверные и от нечистой силы и устрашился их; они мне были нужны для суждения. Я видел и самую высочайшую степень магнитного просветления у девицы Ушаковой, и сам занимался магнетизмом и отстал! В то же самое время в Курске делались другие чудеса иного рода над ямскою бабою Матреною: Палладия о том можно спросить, он был личным свидетелем; стремление мое ко всем тайным наукам ежедневно делалось сильнее, я начал учить некромантию, влияние планет, составление пантоклов и талисманов, имена духов от Архангелов до последних гномов подземельных; я углубился в науку числ халдейских и познание имен Божиих, определяющих сигнатуру вещей; какие были плоды моей учености? Я приобрел большую кичливость ума, надутость, и вселилась во мне гордость самая титаническая; я погибал без ведома моего; Всемилосердный Бог приставил мне видимого Ангела хранителя в лице моей Нины; чем более я углублялся в премудрости Соломона, которые помрачали мой ум, тем более ее сердце и разум проникались благостью и светом евангелической простоты; ей открывались вещи высочайшие, и я чувствовал превосходство ее веры против моей. Перед отъездом моим в армию на Дунай в 1828 году она мне сказала: «Друг мой! ты едешь в армию, Бог один знает, где и когда мы опять увидимся, не откажи твоему другу в одной милости – дай мне все твои драгоценные книги, все твои рукописи, все твои таблицы, исчисления, призывания духов, все твои старинные вещи, которые меня так приводят в смущение, отдай мне все твои пантаксы, кружки на пергаменте и позволь нам с отцом Палладием все это сжечь». Я согласился с чистым сердцем, и собравши книги мои сжигаху пред всеми. Вся моя книжная наука, вся моя премудрость обратилась в пять минут в пепел и развеялась по ветру. Палладий надел на меня образ Богородицы, а друг мой дала мне в руки Евангелие и сказала – вот тебе премудрость! Ищи ее здесь… Нина моя перешла в жизнь вечную, но дух ее продолжает охранять меня; дух отца ее Николая Исаевича[104] также имеет великое значение.

Откровения князя Андрея Борисовича о своем общении с потусторонними силами свидетельствуют о его принадлежности к мистической ветви русского масонства, ориентированного с новиковских времен на германских розенкрейцеров.

«Чудеса неимоверные от нечистой силы» регулярно наблюдали приближенные прусского короля Вильгельма II, энергично продвигавшие в Россию систему Сен-Мартена, розенкрейцерство. Один из эмиссаров ордена в России, барон Шредер, записал в «Дневник» рассказ флигель-адъютанта короля Бишофсвердера, занимавшегося вызыванием духов, о том, что «духи, которые ему специально известны, имеют человеческое лицо, только гораздо яснее и светлее; однажды в его присутствии Фрелих не мог победить духа – тогда показалось облако перед зеркалом, а затем явились две черные пирамиды, которые так зажали его под столом, что он день спустя харкал кровью»[105].

Императрице Екатерине с ее ясным и трезвым умом все это было смешно и дико. Секретарь императрицы Храповицкий написал в дневнике: «Государыня мне сказывать изволила, что недели две король Прусский в рубахе ходил со шпагой для видения духов и наконец имел свидание с Христом, не объявил нам войны по Его запрещению»[106].

Мистические, алхимические, магнетические упражнения, описанные князем Андреем Борисовичем, не были, разумеется, его индивидуальным уделом. Они были достаточно распространены, но просто князь отличался страстной откровенностью…

Разумеется, можно посмеяться над вдохновенным мистицизмом боевого офицера и флигель-адъютанта. Но одно несомненно: князь Андрей Борисович был натурой искренне мятущейся, взыскующей смысла вещей, не довольствующейся обыденным течением жизни. Ему мало было придворной и военной карьеры, которые шли вовсе недурно, ему хотелось – и хотелось сильно – деятельности необычайной и высшей. Почему же он так далеко ушел от преддекабристских увлечений своей молодости? От идеалов Ордена русских рыцарей? Во-первых, кто знает, отчего меняется политическая позиция человека? Тут может быть великое множество причин – иногда самого неожиданного личного свойства. Неукротимый и безжалостный Пестель в 1825 году стал религиозен, толковал об уходе в монастырь, о том, что надо открыться императору, чтобы убедить его начать реформы… А незадолго перед тем Пестель готов был полностью уничтожить августейшее семейство – с женщинами и детьми. Как знать – куда пошла бы его внутренняя жизнь, не случись то, что случилось…

Во-вторых, скорее всего, в князе Андрее Борисовиче масонство, которое для многих декабристов и близких к ним людей было лишь формой организации, победило политический либерализм. Мистическое мировосприятие заполнило его душу и оказалось несовместимым с идеей реформ, замешанных на идеалах Просвещения.

В-третьих, вполне возможно, он искренне уверовал в гибельность радикального реформаторства в конкретных российских условиях и считал, что оно может вызвать лавину народного мятежа. В подобных опасениях он был отнюдь не одинок.

Но при этом надо помнить, что речь идет не о естественной трансформации взглядов – «только глупец не меняется», как сказал Пушкин, – а именно о яростном ренегатстве.

Канун восстания 14 декабря вообще отмечен был напряженной порывистой деятельностью дворянской элиты. Но как разнообразна оказывается эта деятельность при внимательном изучении! В 1824–1825 годах князь Андрей Борисович Голицын, аристократ из древнего рода, был гвардии полковник. Князь Сергей Петрович Трубецкой тоже был гвардии полковник. Голицын был масон, и Трубецкой был масон. И тот и другой не мог жить обыкновенно. Но масон Голицын изучал некромантию, вызывал духов и терзался душой в поисках истинной веры, а масон Трубецкой столь же настойчиво готовил революцию и искал конституционные варианты будущего устройства России. Эти гвардии полковники представляли разные группы активного русского дворянства, которых не устраивали ни окружающая реальность, ни место в ней…

Звездный час Трубецкого наступил в декабре 1825 года.

«Звездный час» Голицына – через пять лет.

Сравнение этих двух судеб тем более любопытно и поучительно, что Трубецкой и Голицын были двоюродные братья и, несомненно, близко знакомы…

В канун интересующих нас событий князь Андрей Борисович снова подтвердил свои незаурядные воинские дарования. Отправившись в 1828 году на войну с Турцией полковником, он почти сразу же «за отличия» был произведен в генерал-майоры. В 1829 году он командовал отдельным сводным отрядом и за удачные действия получил орден Св. Владимира 3-й степени. В 1830 году он вернулся в Петербург… Чтобы понять состояние, в котором находился князь Андрей Борисович в декабре 1830 года, когда все и началось, надо помнить, что незадолго перед тем он потерял боготворимую им жену[107], а его религиозные устремления были грубо осмеяны:

Я поехал в Азию, лишение столь неоценимой жены подвело меня к цели; я взялся за простоты веры и молитвы. Граф Паскевич-Эриванский (командующий армией. – Я. Г.) соблазнился. Он назвал меня публично ханжою; я принужден был переменить образ жизни; вступили в Арзерум – я имел несчастие предаться женскому полу, но Бог мне ничего не спускает, я получил достойную мзду в презрении всеобщем.

Как видим, здесь многое совпадает с представлениями Муравьева-Карского. С одной существенной поправкой – Муравьев смотрел на несчастного князя со стороны, не представляя себе ни причин, ни мучительности его метаний, казавшихся окружающим недостойной суетой.

Не думаю, что Голицын был и простым лжецом. Он жил, как тогда говорили, в «мечтательном мире». Из всего этого вовсе не следует, что князь Андрей Борисович был безобидным чудаком. Всего в нем хватало. В том числе, как мы убедимся, и мстительной злобности. Не было, однако, одного качества, присущего большинству доносчиков, – мелкого корыстного расчета. Во всем, что он творил, преобладали экстатические порывы. Так случилось и в декабре 1830 года.

Воротившись в Россию (с турецкой войны. – Я. Г.), на могиле моей жены я припал с горькими слезами молитвы умиления, просил прощения у Бога, поехал в С.-Петербург. Жизнь моя была скромная, но с пустотою в сердце. Холера, самоотвержение пастыря доброго, готового положить свою душу за овец, восстание поляков, воззвание Государя в Манеже, все разбудило мое под пеплом тлевшее сердце. Я припал к Богу с пламенною молитвою: «Скажи мне, Господь мой, в он же пойду, научи мя творити волю Твою, Дух Твой да наставит мя на стезю правды», я просил премудрости, «Бог не дает камня просящему хлеба». Рождества Христова я удостоился приобщиться святых таинств. Торжественное молебствие, воспоминающее мне давнее спасение России в 1812 году, бедствия наши в 1830, сановитость, царский взгляд Государя! Все чувства объяли мое сердце, я не в силах был удержать духа возрыдающего неизреченными глаголами Авва отче!! Вот вам вся развязка моего непостижимого действия 25 декабря во дворце, которая так соблазнила генерала Бенкендорфа; все так следовало по произволу и милосердию Всевышнего!..

Что же произошло? В 1830–1831 годах ощущение надвинувшейся катастрофы, перелома времен возникло у многих мыслящих и чувствующих людей. «Друг мой, разве воистину не гибнет мир?» – вскоре напишет Чаадаев Пушкину. Подобное же чувство было и у Пушкина.

Это чувство заставило Чаадаева начать свою проповедь, а Пушкина – свою.

Но если все это были люди мыслящие и сильно чувствующие, то князь Андрей Борисович был по преимуществу только сильно чувствующим. Если Пушкина сближение событий 1812 года с борьбой поляков за свободу и независимость, борьбой, поддержанной европейским общественным мнением, привело к глубоко несправедливым, но ясным политическим выводам, изложенным в стихотворениях «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», то князя Голицына это же сближение ввергло в кликушеский припадок во время торжественного молебна в присутствии Николая…

Князю Андрею Борисовичу казалось, что он боговдохновенно пророчествует, а окружающие восприняли его поведение как неприличное нарушение этикета…

После письма 3 января, которое было воспринято императором с тревожным любопытством, князь Андрей Борисович, помещенный в Главный штаб – не то чтобы арест, но и не совсем свобода, – принялся усердно готовить основной текст донесения. Судя по объему документа, представленного им Николаю, по обилию сведений, выписок из книг и лекций университетских профессоров, текст не мог быть написан за десять дней. Великий труд начат был задолго до января 1831 года, и – бесспорно – не одним Голицыным…

15 января император получил через того же Чернышева письмо от князя Андрея Борисовича и основательный результат его усилий.

Прежде чем император начал чтение послания Голицына, он ознакомился с двумя другими документами.

Всеподданнейшая записка 15-го января 1831 года

Графа Чернышева

И Графа Орлова

Мы имеем счастие согласно желанию князя А. Голицына представить у сего в особо запечатанном им самим пакете все бумаги и показания его насчет известного Вашему Величеству дела. Причем мы священною обязанностию поставляем донести, что на все наши расспросы князь Голицын ничего не мог нам представить положительного относительно обвинения поименованных лиц, кроме того, что Ваше Величество изволили найти в всеподданнейшем письме его и прочих бумагах.

При сем осмеливаемся представить, что, следуя повелению, данному нам Вашим Величеством, об отобрании у князя Голицына самым тайным образом всего того, что он имел открыть по означенному предмету, мы в необходимости нашлись ограничиться терпеливым выслушиванием его объяснения и старанием, сколь сие зависело от нас, направлением письменного его изложения более понятным и менее сбивчивым, в чем однако же мы совершенно успеть не могли.

Мы утвердительно сказать можем, что князь Голицын прямых сношений ни прежде, ни теперь с г. Сангленом не имел; какая же побудительная причина могла сего последнего заставить написать свое верноподданнейшее письмо от 10-го января, граф Чернышев будет иметь счастие объявить завтрашнего числа при докладе.

В заключение долгом полагаем донести, что окончательное объяснение князя Голицына, от которого, по словам его, мы ожидали больших открытий и доказательства, не соответствовали нашему ожиданию, и, нимало не сомневаясь в добрых его намерениях, должны признаться, что способы его собственных понятий со всем его рвением не могут без помощи других обнять и раскрыть столь обширное по существу своему, столь великое дело, каково существование и продолжение в России зловредных действий иллюминатской секты.

Записка эта чрезвычайно многосмысленна.

Во-первых, нам ясно, что ведомство Бенкендорфа решительно отстранено от следствия. Дело поручено военному министру Чернышеву и генерал-адъютанту графу Алексею Орлову, особо доверенному лицу при императоре. Орлов в это время выполнял ряд деликатных поручений царя – например, вел секретные переговоры в Вене о согласовании политики по отношению к революционной Франции, – очевидно, речь шла о возможности интервенции.

Во-вторых, подробность и серьезность инструкций, полученных двумя генералами от императора, свидетельствует о том обостренном внимании, с которым Николай отнесся к возможности открытия гигантского заговора с участием «первых сановников».

В-третьих, в записке явно сквозит разочарование генералов-следователей.

Но, в-четвертых, они отнюдь не рекомендуют закрыть дело. Наоборот – советуют своему государю привлечь к расследованию дополнительные силы. Они, видя «путаность» князя Голицына, оправдывают ее «обширностью» и «великостью» дела разоблачения иллюминатского заговора. Они, безусловно, заинтересованы в продолжении расследования.

Чернышев и Орлов уже ознакомились с содержанием доноса и поняли, какую пользу они могут извлечь из демарша князя Голицына в групповой борьбе у подножия трона. Судя по всему, намерения у них были самые серьезные. И не случайно.

В недавнем отчете о положении дел в империи, представленном императору, Бенкендорф писал:

Граф Чернышев пользуется печальной репутацией: это предмет ненависти публики всех классов без исключения. Его вообще боятся и ненавидят; его обвиняют даже в том, что он в своих докладах обманывает государя ложными донесениями, стремясь приписать себе чужие заслуги, и искренне сожалеют о графе Дибиче, возвращения которого ждут с нетерпением[108].

В канун описываемых нами событий шеф жандармов несомненно пытался свалить военного министра. Иначе невозможно объяснить столь уничтожающую характеристику. И вряд ли Чернышев этого не знал.

Стремление военного министра продолжить следствие и дать ход обвинениям князя Андрея Борисовича вызвано было тем, что одним из обвиняемых оказывался шеф жандармов… Очевидно, Чернышев и Орлов принадлежали к группе генералитета, противостоящей шефу жандармов. Таким образом, донос Голицына, помимо всего прочего, стал еще и фактором глухой борьбы в государственных верхах.

Но в записке двух генералов есть и еще один любопытный абзац, касающийся отношений Голицына с ветераном политического сыска прошлого царствования де Сангленом. К записке генералов была приложена и расписка князя Андрея Борисовича от того же 15 января:

Я, нижеподписавшийся, клянусь перед Престолом Божиим и перед престолом моего Самодержавного Государя, что я Санглена в лицо не знаю, никогда с ним сношения не имел – кроме тех, о которых я словесно объявил их сиятельствам графу Чернышеву и графу Орлову, и в письме Санглена признаю отпечаток милосердия Божьего, который со всех сторон приготовляет обстоятельства для обнаружения истины пред лицом Е. И. В.

Письмо де Санглена, датированное 10 января 1831 года, о котором князь упоминает и которое тоже находится в «Деле», заслуживает внимания, поскольку де Санглен в нашем сюжете оказался в конце концов фигурой не последней.

Всемилостивейший государь!

Натиск времени, обстоятельства и дух современный возлагают ныне обязанность не таить в душе своей ни единого скрытого слова, ни единой мысли и изъяснением их перед престолом Вашим предупреждать всякое желание откровенности как перед престолом Бога!

Не внемлите, великий Государь, клевете, очернившей служение мое и характер; она несообразна ни с собственным моим желанием оставить службу, когда в 1816 году все поступило под начальство графа Аракчеева, ни с предложением удержать меня в оной – ссылаясь на самого графа, ни с значительностью дел, кои сдал по Высочайшему повелению начальнику Главного штаба, – ни с указом Императора, 23-го марта 1816 года, причислить меня к герольдии с произвождением жалования в год по четыре тысячи рублей. Перед августейшим лицом Вашего Императорского величества готов я, несомненными драгоценнейшими для меня документами, доказать истину слов моих и опровергнуть восставшую против меня злобу – за незапятнанную преданность, зависть – за доброжелательство императора и клевету – за презрение, оказываемое мною пороку. Государь! Я вручаю участь мою в руцы вашего, выше земного, величия. Справедливость Ваша, Государь, не отвергнет усердия верноподданного, готового доказать на опыте, что трудно превзойти в верности и преданности того, кто ложью никогда не осквернял ни уст, ни пера и который в полноте сердца есть и будет с глубочайшим благоговением, Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества верноподданный

При всей страстности самохарактеристики автора письма, она вызывает некоторые сомнения, если вспомнить, в какой профессии в свое время преуспел Яков Иванович де Санглен.

Николай Иванович Греч, многознающий и достаточно проницательный, хотя часто несправедливый в оценках мемуарист, писал о Санглене:

Начальником Особенной канцелярии Е. И. В. был хвастун, негодяй Санглен, побочный сын какого-то Голицына, рожденный в Ревеле, носивший французское имя, и притом – православный. Нахватавшись разных поверхностных знаний, не умея порядочно писать ни на каком языке, он имел искусство ошеломить, озадачить кого угодно своей смелостью и самонадеянностью. Он взялся устроить высшую тайную полицию, набрал шпионов, завел доносы, морочил Балашева (министр полиции. – Я. Г.) разными наветами и выдумками и некоторое время умел пускать пыль в глаза до того, что иногда ездил с докладами прямо к государю. Александр не доверял никому, даже своему министру полиции, и Санглен служил ему соглядатаем. Вечером и ночью посылал за ним по секрету и спрашивал, что делается в министерстве… Санглен, разумеется, выдавал своего начальника с головою. Но такая служба не может быть продолжительною. Александр вскоре разгадал Санглена и удалил его с кровною обидою. Балашев, узнав о проделках Санглена в Вильне (в мае 1812-го), открыл глаза царю… Его определили в главную квартиру Барклая, по особым поручениям, но не употребляли. Кутузов, прибыв к армии, выгнал его. Получив в 1816 г. пенсион в 4000 р. асс., он поселился в подмосковной деревне и прожил долго. У него было много детей: сколько я знаю, они сделались негодяями[109].

К этой желчной характеристике, разумеется, нужно относиться с осторожностью. Вряд ли, например, Санглен был столь невежествен. До вступления на полицейское поприще он преподавал немецкую литературу в Московском университете, что зафиксировано в дневнике Степана Петровича Жихарева. Причем Жихарев ссылается на Санглена как на человека авторитетного для студентов. Не все ясно и с презрительным пассажем относительно происхождения Якова Ивановича. Такой внимательный исследователь, как Н. Шильдер, утверждает, что отцом Санглена был французский дворянин, офицер королевской гвардии, который, убив на поединке знатного сослуживца, вынужден был эмигрировать в Россию, где и женился на француженке. От этого брака родился в 1775 году будущий начальник политической полиции.

Какого рода «клевета» заставила Санглена напомнить о себе императору Николаю – мы еще узнаем. Очевидно, что она была как-то связана с деятельностью князя Андрея Борисовича. В противном случае непонятны вторжение имени Санглена в наш основной сюжет и подписка, взятая с Голицына о незнакомстве с Сангленом. Так или иначе, но Санглен был старый и умный полицейский волк, прекрасно осведомленный о политических хитросплетениях первых пятнадцати лет александровского царствования, когда и завязались узлы, которые через пятнадцать лет князь Андрей Борисович со своими соратниками попытались затянуть еще туже. И потому понятен восторг Голицына, по каким-то своим соображениям уверенного, что Санглен подтвердит его обвинения. Итак, 15 января 1831 года, когда в Петербург прибыли посланники мятежной Польши, требовавшей части Украины и Белоруссии, Николай начал чтение фолианта князя Голицына. Самому доносу предпослано было письмо.

Великий Государь!

Я исполнил долг верноподданного, сложил с себя бремя тяжкое и повергаю весь труд мой, изложенный в скорби, к подножию престола Вашего Императорского Величества; счастлив, если он удостоится глубокого внимания Вашего, я готов дать всякое пояснение в случае какой-нибудь неясности в моей записке.

Всевышний, держащий в длани своей сердца земных царей, расположит и Ваше, Государь, – он дал и мне, недостойному, узел столь важных событий для представления Вашему Императорскому Величеству.

Развязка всего зависит от обстоятельства, столь ничтожного, что я стыжусь помыслить, чтобы все меры не были устроены свыше невидимою благодатною рукою Всеведущего, для представления в ясность весь круг бедствия и спасения России.

Повергнется рыдающий к стопам монарха виновник столь великого государственного преступления, припадут и соучастники его; вложенные к сему документы сделаются приступом ко всему делу. Но до того мгновения суть некоторые предварительные для полного успеха отношения, которые я желал бы удостоиться поставить в тайне на воззрение Вашего Императорского Величества и повергнуть лично на благоуважение Ваше, на брошенный слегка взгляд, для розыгрыша столь чудесной драматической пьесы, так искусно, что и самым жестоким либералам и самому Филиппу[110] нечего будет говорить.

Здесь ни капли не прольется крови человеческой, прольются в изобилии теплые и сладкие слезы и благодарность подданных Ваших, которые вознесут к престолу Всевышнего молебствия свои за благодать иметь на престоле Монарха, христианина, одаренного столь великою силою и глубокою премудростию.

Августейший Монарх

В. И. В.

Прочитав этот диковинный текст, император нимало не усомнился в здравости ума состоящего по кавалерии генерал-майора и внимательнейшим образом проштудировал толстую брошюру, которую являл собою донос. Содержание доноса столь заинтриговало императора, что он все эти десятки страниц прочитал в тот же день. Хотя время его было строго распределено, а международные события требовали конкретных действий.