На тысячах листах не упишется жалкий исторический свод и повесть о всех разрушительных действиях неутомимых заговорщиков против Веры, Престола и России.

У меня есть донос на всю Россию князя Андрея Борисовича Голицына: он ужаснул меня. Нет пощады никому…

25 декабря 1830 года во время рождественского молебна в Зимнем дворце произошла неприличная сцена. Генерал князь Андрей Борисович Голицын, впав в экстатическое состояние, стал выкрикивать нечто невразумительное. Вследствие чего он получил резкий выговор от Бенкендорфа, а затем князю Голицыну предписано было немедленно выехать к месту службы на Кавказ.

Этот скандал в неподобающем месте и в неподобающее время стал началом поразительных событий.

4 января 1831 года военный министр Чернышев передал императору Николаю письмо, полученное им, в свою очередь, от дежурного генерала Главного штаба Потапова.

Секретно. 3 января 1831 года

Всемилостивейший Государь.

Получив 28-го декабря от г. управляющего Главным штабом Вашего Императорского Величества повеление отправиться в Тифлис, я в ту же ночь собрался и выехал поутру из столицы, но совесть моя и долг священной присяги не позволили мне удалиться, не открывши перед Вашим Императорским Величеством весь ужасный, тайный, злоумышленный 25-летний заговор против Престола, Самодержавия и Славы России, заговор тем опаснее, что он имеет свои корни и отрасли не в России и приводится в исполнение медленно, безнасильственно, целым обществом, действующим с неимоверным согласием по всем правилам иллуминатства Вейсгаупта. Многие иностранцы и, к несчастию, много русских из первых сановников находятся в сем обществе и состоят под непосредственным влиянием Парижской и Гамбургской пропаганд.

Я имею все акты, доказательства, свидетельства живых людей, которые готовы подтвердить истину присягою пред крестом и над Евангелием, и я столь уповаю на благодать Божию, озаряющую сердце Вашего Императорского Величества, что Россия прославится под благословенною державою Вашею и те самые виновные поражены будут силою истины, из уст Ваших исходящей, и падут с повинною головою к стопам своего монарха, прося пощады за тяжкие их прегрешения и сами откроют весь свиток неслыханных беззаконий.

Дерзаю, Государь, принести мою глубочайшую признательность за то, что Вы благоволили не отринуть моих показаний и дали мне способы служить Вам как Русский вернейший подданный. Я не прошу у Вашего Императорского Величества снисхождения, мне минуло 39 лет. В 1812 году я был принят в масонские ложи; масонство научило меня познавать все ужасы иллуминатства, за которым оно имело всегда бдительный надсмотр.

Одна преданность моя к престолу и любовь к отечеству побуждают меня, я не боюсь строгого исследования, опасаюсь только преследования; но для полного успеха я должен убедительнейше просить Ваше Императорское Величество о соблюдении глубочайшей тайны 〈…〉.

Моя надежда на Бога и на восхитительный, твердый и откровенный характер Вашего Императорского Величества, в сердце моем впечатлены слова умирающего дяди моего, наставника Вашего Н. И. Ахвердова: «Если Николай вступит на Всероссийский престол, он будет царствовать с твердостию Петра и мудростию Екатерины».

Позвольте, Государь, пламенеющему сердцу Русского заранее ликовать, видя подымающееся над главою Вашей новое зарево славы вторично спасаемой России от неслыханных козней врагов наших[88].

Нетрудно представить себе, что почувствовал Николай, прочитав это послание. Всего пять лет и три недели прошли с того страшного утра 12 декабря 1825 года, когда полковник Фредерикс, прискакавший из Таганрога от начальника Главного штаба Дибича, вручил ему пакет с подробными известиями о разветвленном заговоре, пронизавшем гвардию и армию. Неизбежно вспомнил он и юного подпоручика Ростовцева, пугавшего его в тот же день смертельной опасностью, угрожавшей в случае вступления на престол.

Разумеется, положение императора Николая в 1831 году по устойчивости не сравнить было с катастрофическим положением великого князя Николая пять лет назад. И однако же…

1830 год был тяжким годом для империи и императора. В ежегодном отчете о положении дел в России, поданном в начале 1831 года, в то время, когда в руках императора и назначенных им следователей находились материалы, представленные князем Голицыным, шеф жандармов Бенкендорф, характеризуя год прошедший, докладывал:

Стечение печальных обстоятельств: эпидемия, плохой урожай, застой в торговле, бедность, революция – все эти бедствия создали всеобщее тяжелое настроение, которым пользуются злонамеренные люди и интриганы для того, чтобы посеять сомнения относительно будущего и предсказывать репрессии[89].

Как мы далее увидим, этот пассаж имеет прямое отношение к демаршу князя Андрея Борисовича. Но главным здесь было, безусловно, перечисление совершенно реальных и чреватых опасными последствиями потрясений разного рода.

Если «плохой урожай, застой в торговле, бедность» были явлениями для России, увы, привычными, то холерная эпидемия и революции придавали моменту пугающе апокалипсический оттенок.

До этого времени европейская часть России не знала холерных эпидемий. Первая эпидемия началась в 1829 году, когда холерный вибрион проник из Персии в Грузию и Астрахань, а затем и в Центральную Россию. На 1830 и 1831 годы пришелся пик распространения болезни, вызвавший панику, волнения, мятежи. Перед холерой все были равны – без различия сословий и имущественного состояния. От холеры, как полагали, умер в одночасье великий князь Константин Павлович. Неудивительно, что ужас перед этой безжалостной уравнительницей не только создавал «всеобщее тяжелое настроение», но и обострял все потенциальные конфликты и в 1831 году привел к бессмысленно кровавому бунту военных поселений, потрясшему власть и подавленному с изуверской жестокостью. Именно холера – мор! – создавала атмосферу, в которой оживали мистические настроения, апокалипсические ожидания, атмосферу, в которой можно было поверить во что угодно.

Надвигающаяся на столицы холера была зловещим фоном для потрясений политических.

Как всегда, все началось во Франции. Карл X Бурбон решил в 1829 году ужесточить свою политику и фактически вернуться к дореволюционной системе. Главой правительства назначен был князь Полиньяк, аристократ из тех, кто «ничего не забыл и ничему не научился» в период революции и после нее. Участник роялистских заговоров при Наполеоне, он был призван теперь противостоять либеральному парламенту. Военным министром стал генерал граф Бурмон, бывший офицер королевской гвардии, знаменитый тем, что в 1793 году сражался в Вандее против войск Конвента, в 1799 году участвовал во главе отряда шуанов в роялистском восстании, затем перешел на службу к Наполеону и изменил ему в решающий момент: во время сражения при Шарлеруа в 1815 году – первого сражения Ста дней – он перебежал в прусскую армию Блюхера. И честный солдат Блюхер отказался встретиться с ним, сказав: «Передайте изменнику, что я считаю его собачьим дерьмом!»

Пламенным реакционером был и министр внутренних дел Лабурдонне.

Проницательный Меттерних прекрасно понял смысл происшедшего: «Все новые министры – роялисты чистой воды. Да и вообще это событие носило характер контрреволюции».

В ответ на сопротивление парламента, пытавшегося отстоять принципы либеральной конституции и не допустить торжества реакции, король и Полиньяк решили распустить парламент. То, что в конкретной ситуации это была чистая авантюра, понимали все мыслящие люди. Старый остроумец Талейран сказал одному из министров: «Вы намерены отсрочить сессию парламента? В таком случае я покупаю себе имение в Швейцарии!»

Новые выборы королевская партия проиграла. Но в то же время французский экспедиционный корпус взял город Алжир, и это укрепило короля в мысли, что, опираясь на военную силу, он может вернуть династии всю полноту власти, ограниченную принятой после реставрации хартией.

Министры Карла X подготовили четыре ордонанса – королевских указа, которые отменяли свободу печати, распускали недавно избранный парламент, принципиально изменяли избирательный закон, лишали права голоса три четверти прежних избирателей, а депутатов – важных законодательных функций.

Когда на заседании правительства под председательством короля ордонансы были утверждены, морской министр д’Оссе стал демонстративно оглядывать стены. «Что вы ищете?» – спросил удивленный Полиньяк. «Портрет Страффорда», – ответил д’Оссе.

Граф Страффорд, министр и фаворит английского короля Карла I Стюарта, наместник Ирландии, в канун Английской революции готовивший армию для подавления парламентской оппозиции, был казнен по приговору парламента, хотя всю ответственность за противозаконные действия разделял с ним король. Король, чтобы отсрочить собственное падение, вынужден был утвердить смертный приговор своему любимцу.

Зловещая аналогия Полиньяка не убедила.

26 июля 1830 года ордонансы были обнародованы.

27-го Париж покрылся баррикадами и над городом загремел набат.

28-го по всему Парижу уже шли уличные бои. Ударную силу восставших составляли наполеоновские ветераны, ненавидевшие Бурбонов. Солдаты начали переходить на их сторону.

Командующим силами парижан стал знаменитый генерал маркиз Лафайет, герой Американской и Великой французской революций.

2 августа Карл X отрекся от престола и королевская власть перешла к принцу Орлеанской династии Луи-Филиппу, «королю-гражданину».

Конституция была пересмотрена в сторону большей либерализации.

Разумеется, Полиньяк не преминул обвинить в происшедшем мифических иллюминатов…

Николая происшедшее потрясло. Он всерьез думал о походе на Париж. 10 августа 1830 года Фаддей Венедиктович Булгарин, состоявший в это время постоянным консультантом III отделения, охарактеризовал общественные настроения: «Общий голос в России вопиял против Карла X, – от просвещенного человека до сидельца лавочника все твердили одно и то же: „Хорошо ему, поделом! Не соблюдал закон, нарушил присягу, так и заслужил то, что получил!“ – Из этого общего и единогласного мнения следует, что народ в сильной мере чувствует всякую несправедливость и требует правосудия»[90].

Но для России парижские события обернулись не опосредованной, а совершенно непосредственной угрозой. В августе 1830 года на французском консульстве в Варшаве был поднят трехцветный флаг вместо белого королевского знамени. Победа Июльской революции оказала сильнейшее действие на польских патриотов, давно готовивших мятеж против Петербурга. Но в том же месяце в Европе произошли события, ускорившие взрыв в Польше.

25 августа в Брюсселе начались уличные волнения. Толпы бельгийцев требовали отделения Бельгии от Нидерландского королевства, которым правил голландский король Виллем I, чей сын и наследник был женат на сестре Николая I.

26 и 27 сентября восставшие бельгийцы вытеснили голландские войска из Брюсселя. Ими командовал испанский эмигрант генерал Хуан Ван Гален, бурный жизненный путь которого за много лет до описываемых событий пересекся с путем князя Андрея Борисовича, что сыграло некоторую роль и в петербургских событиях 1831 года. К ноябрю вся Бельгия была в руках восставших.

Революция в Брюсселе потрясла Николая еще больше, чем революция в Париже, ибо жертвой стал его свойственник. Он решился на интервенцию в Бельгию, причем авангардом экспедиционного корпуса назначена была польская армия. Это стало последним толчком. 29 ноября в Варшаве польские полки и вооруженные студенты напали на русские части и прорвались в Бельведер – резиденцию цесаревича Константина Павловича. Ему чудом удалось спастись. Было убито несколько польских генералов, сохранивших верность империи. Константин счел за благо вывести русских солдат из города.

Было образовано временное правительство, на основе сформированных и хорошо обученных Константином польских полков спешно разворачивалась армия военного времени. Были установлены контакты с радикальной частью французских депутатов, суливших полякам помощь Франции.

Было ясно, что Россия втягивается в тяжелую войну на территории империи, а быть может, и за ее пределами. В это апокалипсическое время получить донесение о существовании обширного заговора было страшно. Особенно должны были взволновать Николая слова о «первых сановниках». Со времени следствия двадцать шестого года у Николая и Константина сохранилось тягостное ощущение, что срезаны верхушки, разгромлены застрельщики, а стоявшие за ними «сильные персоны» остались в тени. И царь, и цесаревич подходили к неудавшейся революции с меркой дворцового переворота. Они слишком хорошо помнили историю убийства собственного отца, организованного именно генералами и министрами, то бишь первыми сановниками. Но и атмосфера в других слоях общества тоже не располагала к спокойствию. В отчете за 1830 год Бенкендорф сообщал:

Среди молодых людей, воспитанных за границей или иностранцами в России, а также воспитанников лицея и пансиона при Московском университете и среди некоторых безбородых лихоимцев и других праздных субъектов мы встречаем многих, пропитанных либеральными идеями, мечтающих о революциях и верящих в возможность конституционного правления в России. Среди этих молодых людей, связанных узами дружбы, родства и общих чувств, образовались три партии, одна в Москве и две в Петербурге. Цель их – распространение либеральных идей; они стремятся овладеть общественным мнением и вступить в связь с военной молодежью. В последнем отношении так называемые политические училища, – как инженерные, артиллерийские и особенно путей сообщения, где офицеры жалуются на то, что с ними обращаются как со школьниками, – способствуют пополнению их рядов, так же как и унтер-офицерская школа, представляющая богатую почву для эксплоатации. Люди, в этом отношении осведомленные, признают эти училища очень вредными, потому что нет ничего легче, как заронить в подобное учреждение пагубные горящие головни[91].

И через два абзаца принципиальный для нас текст: «Партия мистиков усиленно старалась воздействовать на легковерных».

Нам неизвестно, насколько близко император Николай знал генерал-майора князя Голицына 4-го как личность. Скорее всего, он представлял себе князя лишь как деятельного, энергичного офицера.

Бенкендорф же знал Андрея Борисовича прекрасно. Именно он в свое время ограждал императора Александра от страстного желания князя предложить императору универсальные советы. Неприязнь между ними существовала с тех пор. Отчасти из-за этого, но, как мы увидим, не только из-за этого, Голицын отправил свой донос царю мимо шефа жандармов, и следствие велось не сотрудниками Александра Христофоровича, что само по себе было оскорбительно для его учреждения…

Тут надо оговориться. Я обратился к истории доноса князя Голицына не из-за самого доноса. Но чрезвычайно характерна ситуация, вызвавшая к жизни этот текст и сложившаяся вокруг него. Ситуация, еще по существу не проанализированная и – что важнее – не включенная в контекст эпохи, хотя данный комплекс документов не мною первым был прочитан. На него обратил внимание в конце прошлого века Н. К. Шильдер. Но почтенный историк из обширного архивного дела выбрал, собственно, один только, и не самый принципиальный, сюжет – полемику с Голицыным отставного полицейского деятеля александровского царствования де Санглена. Политический механизм возникновения доноса не заинтересовал Шильдера. Он считал, что интрига направлена была против одного человека – Сперанского. А это совсем не так.

Попытка князя Андрея Борисовича Голицына совершить – фактически! – государственный переворот, скомпрометировав и устранив таким образом целый слой имперской бюрократии, радикально изменив кадровую и идеологическую ситуацию в верхах, важна и симптоматична не просто сама по себе. Следствие, стремительное, насыщенное паническими предчувствиями, надеждами, разочарованиями, сомнениями императора, следователей, самого разоблачителя и тех, кто стоял за ним, вобрало в себя драматизм многих конфликтов и парадоксов предшествующих трех десятилетий. Голицын и его соратники попытались радикально свести счеты с александровским царствованием, в течение которого им – несмотря на все его политические перепады – не удалось навязать власти и России вообще свое понимание верного пути.

За три недели активной фазы следствия в его материалах пересеклись пути многих ключевых фигур прошлого царствования, сохранивших свое значение в царствовании настоящем.

На бурном, грозном рубеже 1820–1830-х годов Голицын со товарищи пытались нанести удар не только по прошлому, но и по будущему России, искренне веря, что спасают ее…

В 1931 году несколько отрывков из этого дела процитированы были в замечательной книге «Жизнь Шервуда-Верного» талантливым историком И. М. Троцким, погибшим во время сталинских репрессий. Но Троцкого интересовало только то, что касалось судьбы авантюриста, предавшего декабристов-южан. А это опять-таки лишь один, и отнюдь не главный, пласт материала.

Здесь я снова хочу оговориться: демарш князя Голицына – лишь один сюжет из многослойной, запутанной, ожесточенной борьбы общественных, политических, религиозных группировок в России первой половины XIX века. Немалую роль в этой борьбе последекабристского периода играли прошлые масонские связи, симпатии и антипатии, равно как и положение тех или иных деятелей относительно декабристских организаций…

Сочинение князя Андрея Борисовича чрезвычайно ценно для нас. Оно было вполне адекватным отражением той духовной сумятицы, в которой люди искали оправдание собственного существования. Было оно и воспроизведением нравственных уродств, исказивших чистое стремление значительной части русского общества прорваться в сферу духовной независимости, которую не мог контролировать никакой цензор, никакой Синод, и таким образом компенсировать усилившееся давление государства на независимость общественную.

Это важно для нас и потому, что мы, как правило, недооцениваем раздражающее воздействие этой духовной сумятицы на будущих декабристов и на пушкинский круг.

И когда управляющий III отделением фон Фок и его консультант Булгарин в качестве одного из объяснений возникновения тайных обществ и взрыва 14 декабря предлагают формулу: «мистики взбесили народ и заставили молодых людей взбунтоваться», то к этой мысли надо отнестись с должной серьезностью…

Князь Голицын снесся с дежурным генералом Главного штаба Потаповым и военным министром Чернышевым ранее 3 января. Его письмо, переданное Потапову в этот день, свидетельствует о подробных переговорах.

Прошу Вас о любезности передать его превосходительству графу Чернышеву, что я еще не готов и смогу вручить Вам бумаги, которые готовлю сейчас, не ранее чем к 7 часам вечера. Большая часть других бумаг находится в Петербурге, в надежном месте, и потребуется разрешение, чтобы совершенно секретно увидеть нынче вечером Шервуда.

Из этого уже ясно, что свой выход на политическую сцену Голицын задумал не сию минуту, а куда ранее и готовился к нему основательно и не один.

То, что князь Андрей Борисович прежде всего назвал в качестве своего союзника именно Шервуда, – глубоко примечательно и придает всей ситуации весьма своеобразный колорит…

Иван Васильевич Шервуд – так звали на русский лад этого английского уроженца, чей отец, опытный механик, приехал в Россию при Павле I, – вошел в русскую историю как талантливый провокатор, доставивший властям важнейшие сведения о декабристских обществах. Унтер-офицер армейского уланского полка, он был за эти заслуги произведен в поручики и переведен в лейб-гвардии Драгунский полк, получив лично от молодого императора дворянский герб и приставку к фамилии – Верный. Но реально Шервуд продолжал чисто полицейскую службу с доминирующим провокационным элементом. В январе 1827 года он удостоился доверия Бенкендорфа и был прикомандирован к жандармскому полковнику Бибикову, вместе с которым отправился на юг России – знакомиться с настроением умов. Тут он впервые предстал не только провокатором, но и авантюристом, выдавая себя за чрезвычайно важную особу и личного друга великого князя Михаила Павловича. Эти художества сошли ему с рук, но насторожили Бенкендорфа. Шервуд продолжал выполнять секретные сыскные поручения в Петербурге и Москве, окружая себя какими-то сомнительными личностями. В феврале 1828 года на него самого подан был донос в III отделение, сочиненный другим персонажем голицынского фолианта:

С Шервудом поехали в Москву еще двое: некто де-Шарио, а другой какой-то Степановский; вслед за Шервудом едет в Москву Платонов по поручениям Шервуда, на дорогу Платонову дал Шервуд две тысячи руб. Зная Платонова, могу уверить, что он разгласит в Москве, что Шервуд бывает у государя-императора всякий день и что Россия управляется по совету Шервуда, а потому необходимо велеть обратить в Москве внимание на Платонова. Шервуд, уезжая, поручил Платонову уговорить меня, чтобы я соединилась с Шервудом. Я велела Платонову уверить его, что согласна действовать с ним вместе по делам, относящимся к правительству.

Екатерина Хотяинцева

И. Троцкий пишет в книге о Шервуде, где и опубликована записка Хотяинцевой: «Эта записка вводит нас в совершенно особый мир петербургских трущоб начала XIX века, где ютились общественные отбросы, люди темного уголовного прошлого, спившиеся чиновники, промышлявшие писанием прошений, а подчас и доносов, тайные агенты, у которых трудно было разобрать, где начинается преступник и где кончается полицейский, – мир, впоследствии ставший объектом пристального изучения Достоевского. Платонов, упоминаемый здесь в качестве фактотума Шервуда, и ранее употреблялся на агентурной работе: служа правительству, он одновременно поддерживал связи с декабристами… Сама Хотяинцева, автор записки, жена придворного актера, принадлежала к тому же избранному кругу полицейско-уголовного мира и употреблялась для различных секретных поручений при Александре, продолжая эту службу и при Николае, под тем же умелым руководством Фока»[92].

Полное представление о Платонове и о том мире, в коем – помимо прочего – черпал свою информацию родовитый аристократ генерал князь Голицын, дает записка Булгарина – Фока, ориентировочно датируемая 1827 годом:

Титулярный советник Платонов, человек лет пятидесяти, безобразный и нечистый, был и есть энигматическая особа. Говорят, будто он побочный сын покойного митрополита Платона, но вероятнее, что он выкрещенный им жид, ибо лицо его совершенно еврейское. Не имея никаких доходов и одеваясь весьма нечисто, он живет хорошо домом и даже с семейством своим нанимает дачу летом, разъезжает по окрестностям в наемной карете и тратит иногда деньги с избытком, иногда занимает у других. Платонов, как кажется, исполняет многие тайные поручения в разных знатных домах, а особенно у фамилии Салтыковых. Человек, который явится за делом к разным лицам, занимающим важные места, найдет у многих Платонова, выходящего из кабинета или входящего туда в 7 и 8 часов утра. Занятия его обнаружились делом о напечатании книги Госнера. Платонов был употреблен обер-полицмейстером Гладковым, чтобы украсть отпечатанные листы сей книги из типографии, что он и исполнил, но был пойман и узнан. Он исправлял должность уличного шпиона при Гладкове и покойном Уварове, а ныне по связи его с известным Фогелем можно заключить, что он в такой же должности при полиции. Кроме того, Платонов занимается доставлением продажных красавиц из прибыли. Он беспрестанно вертится в Александро-Невской лавре и дружит с монахами, особенно был на услугах у знаменитого Фотия[93].

Тут уже просвечивает сюжет, с которым мы скоро столкнемся, – множественность и соперничество органов сыска. В частности, Федор Петрович Уваров, упомянутый в записке, командовавший гвардией, имел собственную сыскную службу.

Госпожа Хотяинцева, о которой, как увидим, князь Андрей Борисович был высокого мнения, мистик Госнер, шпион Фогель – все это лица, с которыми мы встретимся в подлинной «энциклопедии русской жизни» – сочинении князя Андрея Борисовича.

В 1829 году Шервуд отправился в Киев – отыскивать крамолу там. И нашел ее. Этот сюжет уже непосредственно выводит нас на связь деятельности энергичного провокатора с обличениями князя Андрея Борисовича.

Шервуд завербовал в Киеве нескольких проходимцев, которые якобы доставляли ему важные сведения. Но представлявший в Киеве корпус жандармов полковник Рутковский счел необходимым усомниться в достоверности этих данных и вообще в пригодности Шервуда для политического сыска. Он донес в III отделение, что Шервуд «подозревает живущую здесь в Киеве девицу Кологривову, родную сестру по матери князя Голицына, управляющего над почтовым департаментом, который (слова его Шервуда) не есть чист душою, и якобы князь Голицын показывает себя приверженным государю императору, но он, Шервуд, сему не верит, и что по его примечанию князь Голицын покровительствует библейское общество и потому полагает: что князь Голицын имеет переписку с сестрою, госпожою Кологривовою, каковая переписка должна быть замечательна»[94].

Князь Александр Николаевич Голицын, бывший обер-прокурор Синода и министр народного просвещения при Александре, хотя и занимал в это время достаточно скромный пост, но оставался близким другом августейшей семьи, доверенным лицом нового императора, и покушение Шервуда на его благонадежность показалось полковнику Рутковскому чрезмерной смелостью, а сведения – сомнительными. И окончательный вывод донесения был для безудержного разоблачителя вполне неблагоприятный: «…незаметно откровенности Шервуда; но должно признаться, что Шервуд склонен к коварству и хвастовству»[95].

На записку Рутковского шеф жандармов наложил резолюцию: «Точная чума этот Шервуд». Чтобы так определенно выразиться относительно человека, которого еще недавно чествовали как спасителя отечества от крамолы и удостоили высочайшего благоволения, нужны были сильные основания. Очевидно, киевская эскапада Шервуда была далеко не единственной. Он переоценил степень своей защищенности и независимости. Официально сыскной карьере пришел конец. Но ничто не могло удержать Шервуда от сыска неофициального.

Попытка скомпрометировать князя Александра Николаевича Голицына свидетельствует, что Шервуд уже в то время был участником некой интриги, корни которой уходили в прошлое царствование. Далекий до своего взлета в 1826 году от столичных кругов, Шервуд вряд ли знал о роли князя Александра Николаевича в судьбе библейских обществ в России. Он явно получил эти сведения от лиц, непосредственно прикосновенных к драме русского мистицизма 1810–1820 годов. Пассаж о библейских обществах тем более удивителен, что общества эти давно уже были распущены. К этим сюжетам мы еще подробно вернемся, но сейчас нам важно запомнить: в 1829 году Иван Шервуд совершенно неожиданно для своего жандармского начальства предпринял нападение на князя Александра Николаевича Голицына, который для драгунского поручика – несмотря на все его заслуги – был добычей недосягаемой. Стало быть, кто-то натравил Шервуда на Голицына и указал ему этот хитроумный ход – через сводную сестру князя, живущую в Киеве. Как мы увидим, именно князь Александр Николаевич был и одним из главных объектов атаки со стороны его родственника князя Андрея Борисовича, и одним из главных персонажей доноса. То обстоятельство, что князь Андрей Борисович, аристократ, генерал, флигель-адъютант, человек, еще недавно близкий к императору Александру, не только не брезговал сотрудничать с таким персонажем, как Шервуд, презираемым в гвардии и в аристократических кругах, – тоже весьма многозначительно. Это свидетельствует о наличии некой общности, объединенной столь серьезной целью, что приходилось игнорировать обычные правила и предрассудки. Более того, из текста очевидно, что часть «обличительных» документов, на которые опирался Голицын, хранилась у Шервуда и, стало быть, сотрудничество их было достаточно тесным.

Кроме свидания с Шервудом, князь потребовал от дежурного генерала Главного штаба соблюдения целого ряда чрезвычайных условий:

1. Чтобы каждая бумага, поступающая к Вам от меня, передавалась в запечатанном виде в Ваши собственные руки; 2. Чтобы эта бумага пересылалась кому следует Вашим адъютантом Чашниковым – он честный малый и настоящий русский; 3. Чтобы – если граф Чернышев не окажется дома, эта бумага ни под каким видом не оставалась в его домашней канцелярии; 4. Чтобы все мои бумаги со временем оказались на хранении у графа Орлова, ибо он еще не принадлежит к категории министров, следовательно, не имеет своей канцелярии с агентами иллуминатов; 5. Кроме того, я прошу в письме к Государю, чтобы Безобразов был назначен помощником Вашему превосходительству, а по части делопроизводства – секретарь Сената Лапашин, который был в Варшаве и знает все уловки иллуминатов… 6. Чтобы графу Орлову была поручена исполнительная часть и чтобы ни одна бумага не составлялась секретарем его превосходительства Ушаковым.

Попросите графа не обижаться на мое настойчивое требование удалить человека, против которого я ничего не имею – но я слишком хорошо знаю образ действий иллуминатов, и так же как я верую в то, что есть один Бог, я верую, что каждый министр, который не принадлежит к этой секте, не остался бы и на две недели министром, если бы его секретарь не был заодно с ними[96].

Средства, которыми владеют эти господа, и возведенный в систему шпионаж столь ужасны, что, я полагаю, уже через несколько дней не будет ни одного портфеля, к которому они не подобрали бы ключа…

Такова была прелюдия к обращению на высочайшее имя.