Подробно о Михаиле Леонтьевиче Магницком, отправленном в ссылку одновременно со своим начальником Сперанским, мы поговорим, когда дойдем до главного нашего сюжета. А сейчас имеет смысл предложить читателю документ, который не только дает представление о персонаже, но – что куда важнее – открывает глубинные тенденции функционирования российской власти.

Речь идет о народном воспитании.

Власть – персоны на престоле в первую очередь – была уверена, что можно воспитать идеальных подданных, внушая им комплекс правильных жизненных представлений и ограждая от неправильных. Это была идея, шедшая из ХVIII века, века просвещения, когда ожидалось полное торжество разума.

Мы помним, что первым испытанием, которому подверг Николай I возвращенного из ссылки Пушкина, было задание составить записку о воспитании молодого поколения. Пушкин, как известно, экзамен не выдержал. Его записка Николая не удовлетворила.

Но проблема воспитания глубоко волновала российскую власть с петровских времен, и Николай был отнюдь не первым монархом, получавшим обширные советы по этому поводу.

Поскольку Магницкий был виновен в измене ничуть не больше своего патрона, то он, как и Сперанский, был освобожден из ссылки сразу по окончании войны с Наполеоном и назначен на довольно крупные государственные должности. Но если Сперанский, хотя и сломленный грубой несправедливостью императора, оставался самим собой, то Магницкий удивительным образом переменился. И то, что с ним произошло, во многом объясняет суть нашего главного сюжета.

В 1823 и в 1824 годах, будучи попечителем Казанского университета, он направил императору Александру два документа.

Мы несколько забегаем вперед, но то, что произошло в конце 1830-го и в начале 1831 года, прочно базировалось на идеологической толще куда более раннего периода.

Еще раз забегая вперед, можем спросить себя – почему верный сподвижник великого либерала-реформатора превратился в одну из самых устрашающе-парадоксальных фигур эпохи?

Люди проницательные видели в нем нечто опасное еще во времена его службы у Сперанского.

Умный, проницательный сардинский посланник граф Жозеф де Местр писал сразу после падения государственного секретаря и его соратника: «Магницкий – это фанатик в полном смысле слова, и у меня есть все основания почитать этого человека способным на все»[85].

Правда, Жозеф де Местр, пламенный консерватор, оговаривается, что Магницкий не уступает своему начальнику. И оба они представляют «тот новый дух, каковой веет ныне по всей Европе». Это был дух иллюминатства.

Что бы ни имел в виду сардинский граф, в одном он точно ошибался – Магницкий был способен отнюдь не на что угодно. Он выбрал себе путь, который был для него органичен, и оказался готов заплатить за свой выбор высокую цену…

В 1824 году, предвосхищая демарш нашего главного героя, князя Андрея Борисовича Голицына, Магницкий постарался убедить императора Александра в наступлении на Россию некой зловещей силы.

Это была рискованная попытка – как мы убедимся, и Магницкий, и Голицын риска не боялись, – скомпрометировать любимое детище императора – Библейское общество, призванное переводить и распространять по всей Российской империи и за ее пределами Священное Писание на языках тех народов, которым оно по высочайшей воле предназначалось.

Послание Магницкого называлось «О злых действиях тайных обществ, выдумавших Библейское общество в Европе и неусыпно чрез оное все к своей цели направляющих».

Смысл послания заключался уже в первой фразе: «Библейское общество в системе методистов-иллюминатов (ибо есть методисты просто и методисты-иллюминаты) есть то же, что масонские ложи в системе иллюминатства Вейсгаупта, то есть низкая ступень, в которую принимаются без разбора всякого рода люди, дабы потом избрать из них орудия двух родов: 1-е, людей с отличными способностями; 2-е, слепых фанатиков»[86].

Этот пассаж надо запомнить. Мы встретим его подробное развитие.

Библейское общество представлялось Магницкому базой для создания в России массовой всепроникающей иллюминатской организации.

Видимых последствий это послание не имело.

Но еще за год до этого – в 1823 году – Магницкий по собственной инициативе направил Александру «Краткий опыт о народном воспитании»[87].

В этом «Опыте» содержались две ведущие идеи.

Первая – необходимость тщательно продуманного и покоящегося на прочной идейной основе воспитания как важнейшего элемента государственной деятельности.

От самой глубокой древности до наших дней одна из всемирных истин есть та, что доброе народное воспитание необходимо; ибо на нем только могут стоять твердо установления общественные; ибо оно одно обеспечивает благо поколений настоящего и будущего. Отчего же, при всеобщей уверенности в сей непреложной истине, ни в одном из христианских государств не сделано полной системы народного воспитания? Каким образом могло случиться, что, между тем как везде составлены, с великим вниманием и трудом, системы политики, финансов, торговли, военного управления, путей сообщения и проч., забыта система народного образования, на которой стоит и утверждается все прочее? Каким образом сия самоважнейшая часть управления как бы брошена везде на произвол исполнителей и ежели получила некоторое устройство, то как бы случайно и от обстоятельств, и потому представляет собрание положений разнообразных по цели и духу их? 〈…〉

Разительные вопросы сии разрешаются для меня единственно следующим: Князь тьмы века сего производит большую часть влияний своих на мир и миродержателей гражданских через общее мнение, которое есть как бы труба, коею он, как в древности оракулы, произносит свои заключения, суды и приговоры, сеет лжи и клеветы, распространяет нелепые предсказания и нечестивые понятия. У большей части народов, и в том числе у нас, гул сей, совершенно вопреки истине, почитается гласом Божиим (глас народа – глас Божий). В конституциях, сем неистовом порождении бунта народного, главным их основанием положена свобода книгопечатания, или, что одно и то же, беспрепятственное волнение и необузданность мнения общественного, т. е. труба для глаголов Князя тьмы, как можно более широкая, громкая и всегда отверзтая; а как он знает, что доброе воспитание народное, улучшая сердце и образ мыслей падшего человека, составить может и oбщее мнение доброе, т. е. из трубы, для него нужной, может сделать поток благодарности не только на поколение настоящее, но и на будущие; то он, отвлекая всеми способами внимание правительства и людей благонамеренных от сего возможного предмета, указывает его одним своим чадам и последователям, как рычаг, которым можно потрясти весь мир гражданский.

«Князь тьмы» XIX века – это, разумеется, Вейсгаупт, вождь иллюминатов, который, пользуясь попустительством легкомысленных правительств, воспитывает легионы своих адептов для будущего сокрушения мирового порядка.

И Магницкий задает вопрос, который, собственно, и проясняет смысл его акции:

Почему доселе одни люди злонамеренные и именно: Французская директория, которой Талейран (иллюминат. – Я. Г.) представил план народного воспитания; Наполеон, который обнял его во всей обширности неистового смысла своего; Вейсгаупт, который положил его главной целью для действий своего тайного общества, – одни занялись составлением полной системы народного воспитания?

Для всей записки Магницкого фраза о Вейсгаупте и его тотальной системе воспитания – воспитания бесчисленных адептов секты иллюминатов – по своему смыслу ключевая. Он уже начинал свой великий поход против этой зловещей силы, стремящейся ввергнуть в хаос весь мир и Россию в первую очередь.

Вторая ведущая идея «Опыта» – организация противостояния иллюминатской экспансии истинно русской системой воспитания.

Главное оружие иллюминатов – именно способ воспитания, характер внушаемых обществу идей:

Акты разных государств Европы, обнаружив в одно и то же время, на разных концах, совершенно одинакие начала нечестия и буйства в университетах и училищах, открывают достаточно сей план врага Божия (Вейсгаупта. – Я. Г.); ибо единомыслие разрушительных учений в Мадриде, Турине, Париже, Берлине, Вене и Петербурге не может быть случайным. Оно представляет правильный, обширный и давно втайне укоренившийся план и заговор.

Этому разрушительному плану иллюминатов Магницкий противопоставляет простые и ясные принципы, на которых должно строиться воспитание юношества в России. Каково же оно?

Оно есть православие, т. е. одна вера истинная, в которой Слово Божие не только сохранено во всей чистоте непрерывною иерархиею апостольскою, но и засвидетельствовано, подписано кровью мучеников всех веков прошедших… исполнено жизнию святых отцов и объяснено их вдохновением и откровением им бывшим.

И как результат такого воспитания должен сформироваться идеальный подданный:

Верный сын церкви православной, единой истинной невесты Христовой, знает, что всякая власть от Бога, и посему почитает он всех владык земных, Нерона и Калигулу, но истинным помазанником Христом Божиим не может признать никого, кроме помазанника на царство церковью православною.

То обстоятельство, что Нерон и Калигула были полубезумными садистами и убийцами, Магницкого не смущает. А русского царя он равняет с Христом. (Надо отдать должное Жозефу де Местру, за много лет до того разглядевшему в либеральном чиновнике неистового фанатика…)

Но кто может противостоять подобному идеальному методу воспитания? Разумеется, Вейсгаупт – «Князь тьмы XIX века» – и его ученики разных степеней.

В этой концепции Магницкого слышатся мощные отзвуки доктрины Феофана Прокоповича, верного соратника Петра I и создателя учения, уравнивающего волю царскую с волей Божией, и – в перспективе – представления об идеальном подданном просвещенного идеолога николаевского царствования Сергея Семеновича Уварова.

Но главное здесь все же органичное родство с доктриной Феофана Прокоповича о богоравной власти владыки – православного царя.

В качестве фундамента будущей системы воспитания в России Магницкий без колебания предлагает свой опыт – эксперимент, поставленный им на Казанском университете, попечителем которого он был.

Итак, православие и благоговение к помазаннику Божию должны быть основанием русского народного воспитания; но как привести сие в исполнение? Нет ничего легче. Университету Казанскому правило сие уже дано в инструкциях, Высочайше утвержденных, которые и исполняются. Ежели сие признано полезным в 16 губерниях сего округа, почему не сделать того же и в прочих? Ежели найдено будет полезным во всем гражданском воспитании, почему же не ввести и в духовное, и в военное, и особливо в воспитание царское. Но как сделать сие; легко было дать инструкцию, но как они исполняются в Казани? Там установлен сильный нравственный надзор, основанный на изучении и практическом исполнении веры православной; там все науки очищены от того, что составляло из них заговор на Бога и царей. Там в богословии, в обличительной философии, в правах и в истории все преподается согласно с православием, все противное ему отвергается. Так, например, в прочих учебных местах открыто проповедуется в естественном праве, что цари царствуют по согласию народов, по договору (contract social); в Казани возмутительная ложь сия опровергнута. Проповедуют в географии, что наука сия рассматривает землю в том виде, как вышла она из рук Творца; сие богохульное отвержение грехопадения в Казани места не имеет. Проповедуют в истории, что мир существует несколько сот тысяч лет; в Казани следуют хронологии книг священных. В истории отечественной, следуя истории государства Российского, некоторые помазанники Божии поносятся именами тиранов и злодеев; в Казани цари добрые и злые почитаются наградою или наказанием народов, преподаются исторические дела их, но лица, одному Богу подсудимые, уважаются. Пусть через лицо доверенное смотрят сие и когда удостоверяются, что правила, мною предлагаемые, не мечта, не система, но весьма доброжелательны, тогда легко будет составить из лиц духовных, воинских и гражданских такой комитет, который бы сделал полный план русскому народному воспитанию для всех состояний империи, с нужными исключениями и ограничениями.

Обратим внимание на любимую мысль Михаила Леонтьевича: «В Казани цари добрые и злые почитаются наградою или наказанием народов, преподаются исторические дела их, но лица, одному Богу подсудимые, уважаются».

Подданные, стало быть, не имеют права оценивать дела царей. Что бы царь ни делал, его дела освящены Божьей волей.

Как мы увидим, Магницкому не пришлось не только расширить казанский опыт до масштабов всей империи, но и завершить его в Казани, но нам важно знать, что основные идеи, которые выявлены в главном сюжете книги, сформировались задолго до взрыва 25 декабря 1830 года и основной герой наш – князь Андрей Борисович Голицын оказался рупором уже созревшей идеологии, передовым бойцом темной рати.

Равно как нужно понимать, что и Магницкий был лишь наиболее ярким и по-своему талантливым выразителем настроений, которые владели отнюдь не малой частью русского общества…

К декабрю 1830 года, когда, собственно, и начинается наша история, Магницкий был для высшей власти фигурой весьма сомнительной.

В период междуцарствия 1826 года великий князь Николай Павлович совершил только один решительный поступок – выслал из Петербурга Магницкого. Он казался слишком радикален в своем консерватизме и неуправляем. В напряженной обстановке междуцарствия великий князь не хотел видеть в столице столь активную фигуру, от которой можно было ждать чего угодно.

В марте 1826 года, в разгар следствия над заговорщиками, Николай отправил записку генерал-губернатору Петербурга Павлу Васильевичу Голенищеву-Кутузову: «Я слышал, будто Магницкий сюда прибыл; я считаю весьма нужным велеть за ним близко присматривать; за ним должно что-то крыться, и верно, по крайней мере, ничего полезного».

«За ним должно что-то крыться…» Интересно, что имел в виду молодой император, распутывавший в это время нити сложнейшего заговора. От Магницкого веяло, несмотря на его верноподданнические клятвы, чем-то таинственным и опасным.

Магницкий между тем писал обширное сочинение в свое оправдание и упорно добивался встречи с императором.

26 марта Николай снова адресовался к Голенищеву-Кутузову: «Прошу вас, любезный Павел Васильевич, приказать Магницкому явиться к генералу Бенкендорфу, пусть он ему врет что хочет, а мне самому нет времени с ним говорить.

Если б сегодня он не успел кончить, то можно его до завтра оставить под надзором».

Терпеть Магницкого в столице император не желал.

Как только Магницкий закончил свое сочинение и, очевидно, вручил его Бенкендорфу, он был выслан из Петербурга в Ревель, где и находился в 1830 году.

Надо отдать должное Михаилу Леонтьевичу – он был человеком неукротимого нрава. Он мог спокойно и успешно служить, делая недурную заурядную карьеру, и дослужиться до тайного советника. Он и так был в генеральском чине – действительный статский советник. Но он все поставил на карту ради спасения России и мира от иллюминатской угрозы. Стоически перенося обрушивавшиеся на него постоянно несчастия, он не терял надежды вырваться на политическую арену и сыграть свою роль. Что им двигало – какое-то извращенное честолюбие или и в самом деле комплекс спасителя мира и отечества? Последнее все же вызывает сомнения. Заявив себя героическим разоблачителем мрачных иллюминатских тайн, он уже не мог отступить, не оказавшись в нелепом и жалком положении. А это, очевидно, было для него невыносимо.

Для того чтобы осуществились надежды на политическую роль, для того чтобы привлечь к себе благожелательное внимание императора, ему необходим был человек, который, будучи близок к высшей власти и имея доступ к императору, пробил бы брешь в той стене, которая волею обстоятельств и по причине особенностей характера Магницкого возникла перед ним – проповедником и обличителем.

Этот человек должен был, помимо прочего, оправдать Михаила Леонтьевича перед Николаем.

Такого человека он знал.

Нет данных об их прямой связи в декабре 1830 года. Но логика событий говорит сама за себя.