Мы живем в окружении мифов.

В кризисные моменты истории мифологический туман сгущается, наполняя пространство причудливыми картинами, уродливыми фигурами, отравляя человеческое сознание.

Одно из самых опасных последствий отравления общественного сознания мифологическим туманом – фундаментальное искажение мировидения, заставляющее человека воспринимать окружающий мир как тотально враждебную среду, порождая одновременно подавленность и агрессию…

Понятно, что из всех мифов, которыми человек, не будучи в состоянии объяснить глубинные причины событий, старается наполнить окружающее жизненное пространство, наиболее распространенный и живучий – миф о некой зловещей силе, которая стремится если не погубить, то поработить человека, заставить его жить во вред самому себе.

Возможно, эта тенденция восходит к вере в дьявола, чья цель – исказить благой Божий замысел, а в предельном своем варианте – к вере в Антихриста. Антихрист – воплощение коварства и лжи – пытается подменить собой Христа, пользуясь человеческой доверчивостью.

Эта мифология чрезвычайно распространена в сфере политической, что свидетельствует о несовершенстве механизмов регуляции отношений между социальными слоями, политико-психологическими группами и государствами.

Каждый раз рождение подобного мифа есть объективация страхов, ощущения фундаментального неблагополучия и ненадежности окружающего мира.

Если рассматривать проблему применительно к России XVIII–XIX веков, то в основе лежит страх перед мятежом – как народным, так и военным. Кровавая гражданская война между сословиями – пугачевщина – и череда гвардейских переворотов показали всю неустойчивость системы, чреватой катастрофами, убийственными для целых социальных групп и индивидуумов. Во время пугачевщины были истреблены сотни дворянских семей. За сорок лет в России были убиты три законных императора – Петр III, Иоанн Антонович и Павел I.

Ни дворянство, ни государи не чувствовали себя в безопасности. И это была идеальная почва для возникновения мифа о заговоре – внешнем и внутреннем. Причем заговор внутренний, как полагали, провоцировался извне – враждебными внешними силами.

Сложно модифицируясь, этот страх, это ощущение постоянной опасности порождало явления самого, казалось бы, противоположного характера.

Оппозиционеры-славянофилы и либералы-западники исходили в практических своих действиях из принципиально различных установок, но в основе этих действий лежало одно – тревога, ощущение опасного неблагополучия.

После воцарения Александра II, сразу после Крымской катастрофы классический славянофил Константин Сергеевич Аксаков в специальной записке убеждал императора: «…Явственный до очевидности вывод из истории и свойств русского народа есть тот», что он «не содержит в себе даже зерна революции или устройства конституционного. Не странно ли после этого, что правительство России берет постоянно какие-то меры против возможности революции, опасается какого-то политического восстания, которое противно прежде всего существу русского народа!»[83]

Это говорилось после пугачевщины, после страшного мятежа военных поселений, на фоне постоянных убийств помещиков и приказчиков, на фоне жестокого социального напряжения, заставившего вскоре нового императора сказать знаменитую фразу о крепостном праве: «Лучше отменить его сверху, чем ждать, когда оно само будет отменено снизу».

Записка Аксакова появилась за полвека до массовых крестьянских волнений 1905 года и за шестьдесят с небольшим лет до рокового февраля 1917 года.

Это было заклинание. Убедив себя, что русский народ не политический, а стало быть, и не склонный к неповиновению и насилию, славянофилы заклинали страшного духа мятежа, близость которого они не могли не чувствовать.

С либералами-западниками дело было проще. Нависающий над страной ужас с гениальной простотой выразил Лев Толстой словами члена тайного общества Пьера Безухова: «Мы только для того, чтобы завтра Пугачев не пришел зарезать моих и твоих детей…»

Предощущение грядущей пугачевщины пронизывало русскую жизнь.

Однако и славянофилы, и западники были людьми с ясными политическими взглядами, грозящие России опасности они могли объективировать с разной степенью трезвости, не доходя до абсурда, в то время как большая часть русского общества, ослепленная мифологическим туманом, прозревала некую силу, порожденную растленной Европой, силу, цели которой были столь обширны и зловещи, что не поддавались трезвому анализу, силу, которая стояла за всеми бедами страны и за всеми опасностями, на страну надвигающимися.

Наиболее устойчивым в первой половине XIX века был миф о тайном и всесильном союзе иллюминатов.

Орден иллюминатов – неканоническая масонская организация – основан был в 1781 году баварским профессором Адамом Вейсгауптом для борьбы с обскурантизмом и иезуитским влиянием. При этом руководители ордена признавали в практической деятельности иезуитский принцип – «цель оправдывает средства» – и вообще не скупились на грозные декларации. Собственно, приступить к какой-либо деятельности орден не успел. Два года ушли на создание структуры и поиски адептов, а затем – в 1784 году – орден был разгромлен баварским правительством. Поскольку в сознании властей орден ассоциировался с масонством, то одновременно были запрещены все франкмасонские ложи в Баварии. Выступавшие на суде над схваченными иллюминатами ренегаты не пожалели мрачных красок. С того времени все политические катаклизмы в мире, включая Великую французскую революцию, приписывали козням иллюминатов.

Исследовавший историю иллюминатства А. Васютинский совершенно точно определил особенность организации Вейсгаупта: «Оригинальное сочетание идей просвещения – глубокой веры в могущество знания и его нравственно-воспитательную силу – с масонскими формами и иезуитской тактикой».

Знаменитый деятель Великой французской революции Мирабо (которого самого без всяких оснований зачисляли в иллюминаты) высказался о соратниках Вейсгаупта очень точно и – что важно – в прошедшем времени: «Они копировали орден иезуитов, но ставили перед собой прямо противоположные цели. Иезуиты хотели приковать людей к жертвенникам суеверия и деспотизма; иллюминаты думали, что, применяя те же средства, благоразумие и настойчивость, они будут в состоянии обратить против своих противников преимущества, которые заключаются в отсутствии внешнего ритуала, видимого главы, и таким образом у них будет в руках все для того, чтобы просветить людей и дать им счастье и свободу».

Известный историк Василий Иванович Семевский охарактеризовал иллюминатское братство с симпатией: «Орден иллюминатов… одною из своих задач ставил противодействие всякого рода деспотизму; Вейсгаупт мечтал о том, что государи и разделение на отдельные народы исчезнут без всякого насилия; поэтому иллюминатов стали обвинять в стремлении к потрясению престолов и алтарей, в том, что они называют государей узурпаторами, сохраняющими свою власть лишь благодаря поддержке со стороны духовенства».

Основной сюжет этой книги – локальный исторический эпизод, в котором сконцентрировались одновременно зловещие и нелепые черты пагубного мифотворчества, но это именно локальный эпизод, который множеством живых линий связан с предшествующей эпохой и непонятен без знания особенностей русского общества, которое легко было спровоцировать на поиски врага.

В первом издании книги, предлагаемой теперь читателю, история грандиозного доноса, который его адресат, император Николай I, назвал «доносом на всю Россию», дана в сравнительно ограниченном контексте. Теперь же мы расширили этот контекст, уделив подобающее внимание роли Магницкого – одного из ведущих персонажей этой истории.

Трудно сказать, с какого момента стал стремительно, хотя и подспудно, развиваться основной сюжет нашего повествования. При желании можно было бы углубиться в XVIII век, в екатерининское царствование – и в этом был бы смысл, но это слишком расширило бы пространство действия и отвлекло бы от сюжета центрального.

А потому возьмем за условную точку отсчета 17 марта 1812 года, когда в пространстве яркого драматического события сошлись – за одним исключением – все главные персонажи нашего сюжета.

Первый биограф и преданный сотрудник государственного секретаря Михаила Михайловича Сперанского Модест Корф (тот самый лицейский Модинька Корф, недоброжелатель Пушкина) рассказывал:

17-го числа, в воскресение, Сперанский спокойно обедал у своей приятельницы, госпожи Вейкардт, как приехал туда фельдъегерь с приказанием ему явиться к государю в тот же вечер в 8 часов. Приглашение это, которому подобные бывали очень часто, не представляло ничего необыкновенного, и Сперанский, заехав домой за делами, явился во дворец в назначенное время. В секретарской ожидал приехавший также с докладом князь Александр Николаевич Голицын; но государственный секретарь был призван прежде. Аудиенция продолжалась два с лишним часа. Сперанский вышел из кабинета в большом смущении, с заплаканными глазами и, подойдя к столу, чтобы уложить в портфель свои бумаги, обернулся к Голицыну спиной, вероятно с намерением скрыть свое волнение. Замкнув портфель, он скорыми шагами удалился из комнаты и, уже выйдя в другую, как бы опомнился, отворил опять до половины дверь и протяжно, с особенным ударением, проговорил: „прощайте, ваше сиятельство!“ 〈…〉 Из дворца государственный секретарь поехал к Магницкому, но застал только его жену, утопающую в слезах; мужа в тот же вечер внезапно увезли в Вологду.

Возвратясь к себе, Сперанский был встречен министром полиции Балашовым и правителем канцелярии министерства Де-Сангленом…[84]

Ни опальный Сперанский, которого ждала ссылка, ни находящийся в фаворе князь Александр Николаевич Голицын не могли предполагать, что через двадцать без малого лет они станут главными героями яростного доноса, в возникновении которого ключевую роль сыграет Магницкий, а их судьба, помимо прочего, будет зависеть и от мнения давно уже отставного де Санглена…

Сперанский был ближайшим сотрудником императора, подготовившим по высочайшему поручению реформу всей государственной структуры.

Его многие ненавидели и завидовали ему, но даже его врагов ошеломила внезапная опала – результат темной интриги и коварства самого императора.

Александр, предъявив Сперанскому обвинение в государственной измене, в которую ни секунды сам не верил, играл свою хитроумную игру. Он бросил своего соратника на растерзание общественному мнению, отведя тем самым недовольство от себя.

Но, как мы увидим, над Сперанским тяготело еще одно страшное подозрение, которым даже для людей вполне просвещенных объяснялись «злостные козни» государственного секретаря.

Насколько глубоко внедрились эти подозрения в самые неожиданные умы, свидетельствует фраза из отчаянного письма генерала Багратиона, вынужденного отступать со своей армией под общим командованием Барклая де Толли, осуществлявшего «скифский план». Храбрый солдат, пламенный патриот и посредственный стратег, князь Багратион рвался в бой и подозревал главнокомандующего в измене.

В середине августа 1812 года, незадолго до Бородина, князь Петр Иванович писал смертельному врагу Сперанского московскому главнокомандующему Федору Васильевичу Ростопчину: «Пошлите дать знать государю, ему надо быть у нас. Барклай, яко иллимунатус, приведет к вам гостей».

И Сперанский, и Барклай в глазах яростных патриотов были иллюминатами, участниками страшного мирового заговора против России… Позже мы столкнемся с прямыми обвинениями Сперанского в связи с орденом Вейсгаупта, с паутиной иллюминатства, опутавшего Европу и особенно ожесточенного против России.