Они спустились в халатах к очень позднему завтраку; оба сохраняли мрачное и в чём-то задумчивое молчание, ни словом не упоминая о встрече на рассвете. На лицах близнецов проступили новые морщины (казалось, даже одинаковых цветов), уголки рта опустились, придавая его очертаниям, некогда всего лишь строгим, нечто зловещее.

Глаза обоих видели нечто новое – новую даль, новые ужасы; то, чего они до сих пор хоть и боялись, но считали лишь гипотезой, впервые приблизилось и встало прямо за плечом наяву. Перемены, которые душа переносит днём, во сне утверждаются и узакониваются, и сон ввёл новое неизвестное в уравнение братьев. Они изменились, изменилось если не их отношение друг к другу, то к чему-то иному.

Стивен видел всё лишь со своей точки зрения – впервые, сколько тот себя помнил, он потерял интуитивную связь с братом, позволяющую видеть положение и с точки зрения другого близнеца. И Стивен был положительно уверен: перемена произошла в нём, не в Марке.

«Он знает – чувствует – ужасные изменения во мне, но пока не понимает их суть, – стремительно бежали мысли в его голове. – Молю Бога, чтобы он не узнал никогда – по крайней мере, пока я не подавил в себе это!»

Стивен по-прежнему со всей прирождённой силой своей воли держался героически избранного пути. Когда он оглянется на всё происходящее, обретя покой в конце, уровень самообмана в этой битве покажется невероятным, но в тот миг он искренне хотел, желал, намеревался подавить это – и даже верил, что сможет.

Стивен замечал, как мелочи в манерах Марка выдавали внутренние переживания последнего (что в любое другое время возбудило бы в Стивене подозрение): например, Марк положил в кофе Стивена сахар; поднявшись, чтобы взять из буфета сигарету себе, он забыл принести её брату; словом, в его словах и поступках проявлялось множество противоречий привычкам как Марка, так и его близнеца.

Однако во всём этом Стивен видел лишь реакцию брата на перемены, которые замечал в себе, – ничто не говорило ему, что Марк тоже перенёс внутренний переворот. Мистическая любовь, свойственная близнецам, заставляла Стивена переживать собственное предательство так остро, что тот не мог и представить предательства другого – виноват был он, Стивен, и за это он страшно страдал. К тому же боль отречения лишь обострялась от чувства, будто идеальная любовь к Марку тоже пошатнулась, и, таким образом, свою мучительную жертву Стивен приносил во имя чего-то, может, уже и не существовавшего. Однако реальность этого он пока не ощущал – даже если подобное и свершилось, решение, принятое Стивеном, подобно гипнозу, не позволяло ему замечать. В то же время сомнения Стивена от этого чувства только умножались.

Тот день оказался для братьев совершенно пустым: остаток утра они провели за множеством бессмысленных, ненужных дел, как бывает у женщин, и, хотя никто не упоминал об их решении уехать в конце недели, оба беспорядочно собирали всякие мелочи, мужественно делая вид, что готовятся собирать вещи, будто пытались доказать друг другу, что решение не забыто – во всяком случае, не полностью. Однако об отъезде никто не говорил, не считая случайных фраз: «когда придёт пора», «когда уедем», «поставь сюда, а то забудем»…

Подобные слова братья произносили по очереди, через долгие промежутки, ведя игру, будто школьники, только более усердно, неуклюже и неудачно. Единственным, кого это обманывало, оказывался сам говорящий. В любое другое время Стивен рассмеялся бы во весь голос, однако, что любопытно, он заметил – притворялся только он, а Марк (во всяком случае, так казалось) говорил всерьёз, хотя, может быть, и без надлежащего желания. «Бедняга, он решил уехать не ради себя, а потому, что думает – этого хочу я!» – думал Стивен, и мысль о мелкой жертве со стороны брата доставляла ему одновременно удовольствие и мучительные страдания, возрождая старую любовь, стоящую на пути новой.

Со временем Стивен перестал прилагать усилия к сортировке и поискам своих вещей и принялся писать письма, вывешивать на солнце фотографии для печати, рассматривать карты своих экспедиций, время от времени комментируя (причём Марк никак не возражал), пока наконец совершенно не забыл о сборах. Марк ничего не сказал, однако последовал примеру брата.

После полудня оба легли спать и встретились только в пять часов за чаем – нечасто братьям удавалось оказаться к чаю в хижине. В тот день Марк сделал из чая, который готовил на спиртовке, целый ритуал и нежно, будто женщина, отвечал на все потребности брата. Едва близнецы успели покончить с чаем, как прибыл мальчик в ливрее отеля и принёс приглашение от профессора Самарянца. Отбросив записку, Марк небрежно заметил:

– Он просматривал свои записи и приглашает меня на обед, чтобы потом показать всё не торопясь.

– Я бы согласился, – сказал Стивен. – Если потом мы отправимся на Кавказ, нам они пригодятся.

Задумавшись, Марк сказал мальчику подождать в кухне и наконец решил:

– Наверное, пойду лучше после обеда. – В его словах проскользнуло нетерпение, которое Стивен, впрочем, не заметил, а, усмехнувшись, сказал:

– Возьми с собой записную книжку и выжми старика досуха! Я, пожалуй, лягу спать пораньше.

Сунув книжку в карман, Марк кивнул, смеясь в ответ, к великому облегчению Стивена. Вернулся Марк очень поздно, и брат его не услышал, потому что принял микстуру, чтобы лучше спать. А на следующее утро Марка так переполняли захватывающие факты, которые он собрал и соберёт в будущем, что вопрос об отъезде в конце недели без лишних слов отпал сам по себе. Ни один брат даже не притворялся, что собирается, – оба хотели и собирались остаться там, где были. Утром Марк невзначай сказал:

– Сегодня после полудня я снова загляну к Самарянцу и… если ты не возражаешь… приведу его к ужину. Он набит сведениями, как сундук, и я ещё не видел более щедрого малого.

В знак согласия Стивен взял камеру, жестянку для образцов, геологический молот и рюкзак с хлебом и шоколадом и вышел из дома на весь оставшийся день.