Четыре часа спустя, когда луна стояла высоко, а на всей комнате лежала одна большая тень, дверь беззвучно открылась, и вошёл… Стивен, полностью одетый. Осторожно прокравшись, он отпер окно, вылез на балкон и в мгновение ока исчез в лесу, что лежал за огородом на заднем дворе хижины.

Было два часа утра, но Стивен и глаз не сомкнул – так горело и терзалось его сердце, что его потянуло навстречу всемогущей ночи, к бескрайним просторам гор. Никогда ещё он не знал подобной битвы внутри себя; Стивен вспомнил, как много лет назад его брат заметил, не то шутя, не то всерьёз: «Если когда-нибудь тебе или мне взбредёт в голову влюбиться, дружище, другому придётся… убраться!» Последнему слову оба придали наихудший смысл.

Лесными тропами, ночью обретавшими сладкое благоухание, Стивен достиг того самого места, где ему впервые посчастливилось узреть Её лик во всём его нежном и загадочном великолепии. Он сел на землю, прислонившись к тому же дереву, о которое опирался несколько часов назад, призвал себе на помощь всю свою волю и силу характера и вступил в мысленную битву, посмотрев своему положению в лицо. Стивен был спокоен – его разум обрёл такую же холодность и строгость, с какими бы он рассматривал сложный «случай» на Уимпол-стрит. После четырёх часов, которые он провёл, ворочаясь без сна, чувства немного приутихли, и Стивен до определённой степени вернул себе власть над собой. Теперь он смог рассмотреть голые факты, составлявшие трудную задачу перед ним, – и, рассмотрев, понял, как далеко зашёл на прекрасной тропе, что вела к той девушке и прочь от брата.

Конечно, Стивен не знал о ней совершенно ничего – не знал даже, свободна ли она. Он знал только, что любит и что вся его жизнь уже разрывалась от желания принести себя в жертву этой любви – таковы были голые факты, и задача рухнула на него, словно булыжник. Мог ли Стивен удержать мощный прилив, только что проснувшийся? Мог ли направить его в другое русло и положить девушку на алтарь второй любви – таинственной любви брата к своему близнецу, что до сих пор управляла всеми движениями его души?

О том, чтобы обратить совершившееся вспять, и речи не было: даже если Стивен никогда больше не увидит это лицо, не услышит слова, произнесённые возлюбленными губами, не познает волшебство прикосновения, благоухание разделённой мысли или странного блаженства, с которым изрекают собственное пламенное признание и слышат ответные слова, любовь между ними уже совершилась. Это он не мог искоренить – Стивен увидел, и на восприимчивом металле отпечаталась бессмертная гравюра.

То была не бездумная страсть, что происходит из простого влечения и порождает бесконечное множество пар, не подходящих друг другу, но глубинный, мистический, в высшей степени духовный союз, неизбежный, словно брак ветра и пламени, и уже совершившийся. Стивен, казалось, слышал, как смеётся его душа при мысли о том, какой переворот учинил один-единственный взгляд в такое короткое мгновение. Что сказала бы наука (точнее, раздел науки, которым занимался Стивен) о буре, ветра и молнии которой тревожили глубочайшие закутки его души? Что можно сказать, подумать, поделать с вихрем, вызывавшим столь сладкую боль – делавшим сладкой даже мысль о заклании брата?..

Ничего, ничего и ничего! Стивен мог лишь оставаться в объятиях шторма, окутанным безграничным покоем, по сравнению с которым остальное в жизни казалось незначительным; он, словно «проснувшийся» мистик, ощущал себя в объятьях вечных рук, зная, что достиг союза с величайшей силой в мире.

Однако Стивен сопротивлялся этому вторжению, будто лев; его стальная сила воли, заточенная, как в любом сильном характере, о жизненные трудности, проснулась… и, более того, достигла несомненного результата. Возможно, результат этот был лишь бессмысленной, но блестящей демонстрацией силы, однако в тот момент казался истинным. Невероятным и преднамеренным усилием воли Стивен заставил себя принять решение и держаться его до конца, хотя интуиция говорила, что это невозможно: он решил подавить свою страсть и остаться верным Марку.

Когда он наконец поднялся и направился в хижину, замёрзнув и утомившись, далёкие и неясные вершины синей Юры уже окрасило великолепие проснувшейся зари.

Стивен полностью осознавал вес своего решения и от этого понимания внутри холодел, будто мертвец. Его сердце усердно сопротивлялось его воле, причиняя невыносимые страдания. Он знал, или думал, что знает, смысл приносимой жертвы; на самом же деле, конечно, это решение, целиком и полностью искусственное, руководилось моралью – не силами, которые руководят жизнью, которым одним принадлежит власть над всеми её переменами. Стивен был сделан из того же материала, что и герои, – этим сказано всё, что можно выразить словами.

Занималась бледная прохладная заря, и Стивен шёл в дом через мокрые от росы, будто после дождя, луга, над которыми клубился туман; вдруг он представил, как Она лежит мёртвая (ибо он решил, что ей положено умереть), погибнув ради него, и немедленно, будто по команде, весь пейзаж вокруг, весь мир лишились света, душа Стивена замёрзла, и вся жизнь с её радостями поблекла. Любовь происходила из глубин древней души Стивена: отрицать это чувство – всё равно что отрицать саму жизнь. Тогда он приговорил себя к смерти от голода – долгой, мучительной, полной самых изысканных страданий, – всерьёз веря, будто его крошечная человеческая воля выдержит.

Мысль о подобной гибели вызвала неожиданный восторг, волнуя кровь Стивена, и он продолжал свой путь по влажной траве, упиваясь живой свежестью рассвета в горах. Он и сам не заметил, как оказался у хижины, где на балконе, завернувшись в серый халат и подняв воротник, защищая уши от холодного ветра, ожидал… Марк.

При одном его виде весь фальшивый восторг немедленно прошёл, и Стивен остановился как вкопанный, глядя на брата как на своего палача. Это зрелище мучительной болью вернуло его к реальности.

– Тебе тоже не спалось? – тихо спросил Марк, чтобы не разбудить крестьян, спавших на первом этаже.

– Ты тоже лежал без сна?

– Всю ночь глаз не сомкнул, – ответил Марк. Стивен поднялся по деревянным ступенькам к брату, и тот добавил: – Я… знал, что ты не спишь. Почувствовал. И знал, что ты вышел.

Оба говорили негромко и естественно, без всякого удивления. Повисла тишина. Наконец Стивен медленно произнёс:

– Да… Мы всегда отражали страда… настроения друг друга… – И остановился, не закончив фразу. Их взгляды, как прежде, встретились, и Стивен в один миг ледяного ужаса понял, что брат знает правду. Марк взял его за руку и на цыпочках повёл в комнату, говоря с необычайной нежностью:

– Послушай, дружище Стиви… ни к чему слова. Я знаю, ты чем-то недоволен, поэтому, само собой, недоволен и я… – Марк замолчал, будто ища слова. В других обстоятельствах Стивен в точности уловил бы его мысль, но теперь буря подавляемых эмоций затуманивала его ясновидение. Неожиданно Марк сжал руку брата, будто тисками; они приблизились друг к другу, не произнося ни слова.

– Это я виноват, старик! Только я! – вдруг торопливо, едва разборчиво произнёс Марк. Стивен развернулся, потрясённо уставившись на брата, – о чём он говорил? Прежде чем Стивен нашёл слова, Марк продолжал с неожиданной решительностью и сильным чувством, и теперь его слова были отчётливее:

– Я знаю, что мы сделаем, – уедем! Мы здесь, пожалуй, слишком долго задержались, а? Что ты скажешь на это?

Марк пристально всматривался в лицо брата, но Стивен этого не замечал – при мысли о разлуке вся его решимость обрушилась, будто карточный домик, вся жизнь растаяла и пламенным потоком желания понеслась к Лицу.

Однако он ответил, сдерживаясь искусственным усилием воли, которое, причиняя невыносимую боль, ломало жизнь Стивена в корне, и эту боль он не способен был выдержать более нескольких секунд. Его охватила ужасная слабость, от которой внутри всё замёрзло.

– Хорошо, – ответил Стивен странным, отстранённым голосом, – уедем в конце недели. Значит, у нас всего три дня, чтобы всё продумать?

Марк кивнул. Лица обоих покрылись морщинами, как у стариков, во взгляде и очертаниях губ проступила суровость, но заметить это было некому.

Рука об руку братья вернулись в хижину и разошлись по спальням, не говоря ни слова. Вслед им солнце поднялось над вершинами деревьев и осияло первыми лучами место, где близнецы только что стояли.