А потом среди ясного неба сверкнула молния и попала в Стивена, застав того совершенно врасплох и став немалым потрясением. Дело было в том, что Стивен даже лучше брата владел славным, но трагическим даром поэтов и детей – строить целый рай из нескольких несущественных деталей и селить там свою душу.

Это произошло в конце первого месяца, проведённого вместе, – целого месяца безоблачного счастья. Никогда ещё после своего путешествия в Абруцци два года назад братья не бывали так счастливы, и ни единая душа их за эти тридцать дней не потревожила. Они собирались переместить свою штаб-квартиру на пару миль дальше, поближе к Валь-де-Травер и Крё-дю-Ван, и оставалось только договориться насчёт дня отъезда. Но однажды Стивен, возвращаясь домой в одиночку после целого вечера, проведённого за фотографированием, увидел Лицо, и это зрелище оказалось настолько внезапным и неотразимым, что буквально нанесло ему удар в само сердце.

Как подобное зрелище может лишить покоя человека сильного, разумного, здорового духом и крепкого нервами, в один миг наполнив его лихорадочным, страстным стремлением к обладанию? Ни философии, ни науке не объяснить этой тайны. От внезапного бурного желания у Стивена закружилась голова; его душа стала по-настоящему больна сладким и смертельным недугом. Подобные случаи, без сомнения, очень редки, но нельзя отрицать, что они случаются.

Стивен, несколько усталый, шагал домой в сумерках: за его спиной солнце уже скрылось за далёкими горами на французском горизонте, окружавшими долину Роны. Луна заливала открытую местность вокруг своим призрачным сиянием, которое забиралось в каждую расщелину и каждую сосновую рощу Юры. Кругом колебался прохладный ночной воздух, наполняясь шёпотами, между ветвей пробивался свет, а богатство ароматов могло соперничать с садом.

Никаких троп здесь не было, и Стивен, должно быть, сильно сбился с пути: ему нужно было выйти на горную дорогу, ведущую прямо к хижине, но вместо этого он неожиданно вышел прямо на электрический свет, распространявшийся вокруг одного (не самого крупного) из деревянных отелей на окраине леса. Этот отель Стивен узнал сразу же – они с братом всегда усердно его избегали. Это место было не настолько шумным и людным, как более крупные караван-сараи, однако его также населяли личности, которые их с Марком совершенно не интересовали. Стивен отклонился от пути на целых полмили.

По-видимому, когда ум ничем не занят, а тело утомлено, человеческий организм воспринимает всё с повышенной остротой, недоступной в противном случае. На веранде за стеклом стояла девушка, и её лицо выпрыгнуло навстречу Стивену во всём своём властном великолепии, завоевав его дух, ничем в тот миг не защищённый, настолько, насколько возможно. Лик девушки стал центром всего существа Стивена прежде, чем тот успел что-либо подумать, сделать, сказать «да» или «нет». Он замер, будто перед ним неожиданно вспыхнула молния, затаил дыхание и стал смотреть.

Лицо этой девушки, стоявшей чуть поодаль от разряженных в пух и прах господ, сидевших под ярким электрическим освещением, предстало перед глазами Стивена совсем недалеко, во всём своём мрачном, меланхоличном величии. Лик этот был так нежен и прекрасен, словно вся красота ночи, леса, звёзд и восходящей луны снизошла на землю и сосредоточилась в одном-единственном человеческом лице. Девушка стояла в пределах всего двадцати футов от Стивена, искоса вглядываясь в темноту из широкой оконной рамы в углу. Изо всех людей, которых Стивен когда-либо видел, эта женщина произвела на него самое неотразимое впечатление: она как будто была гостьей из другого мира, случайно упавшей в гущу жителей отеля. В некотором роде так и было: лицо девушки ничем не напоминало об известных Стивену европейских странах – она была с востока. Её лик наполнил душу Стивена волшебством чужих солнц; на миг перед его взором пронёсся парад далёких небес – и всё исчезло. Но теперь в углах его существа, до тех пор остававшихся тёмными, зажглись факелы.

Определённо, окружение девушки, на фоне которого она так сильно выделялась, выгодно оттеняло её достоинства, но причина, по которой она так поразила Стивена с первого взгляда, была в том, что электрическое освещение не достигало незнакомки, стоявшей спиной к окну: всё её тело от плеч и ниже было окутано тенью. Только лицо и шея были чуть повёрнуты так, что нежное сияние восходящей луны освещало изысканные восточные черты, казавшиеся в глазах Стивена прелестными, как ничто доселе. Лик девушки, подобной экзотическому растению среди толпы сорняков, мешающих расти, словно выплыл навстречу Стивену по косому лунному лучу, а вслед за ним – и она сама. Сознание Стивена, отделившись от него, полетело ей навстречу. Он едва мог дышать – так велико было его счастье от ощущения близости к девушке: та уже была в его объятиях, его губы касались её душистых волос. Стивена переполняли боль и наслаждение, его состояние было подобно экстазу – пожалуй, что и в прямом смысле слова: он словно оказался вне себя.

Прикованный к клочку лунного света на краю леса, он провёл так, может быть, целую минуту, а может быть, и две, прежде чем понял, что произошло. Тогда Стивен испытал второе потрясение, ещё сильнее первого: девушка не просто смотрела прямо ему в лицо, но и поднялась на ноги, словно начиная его узнавать. Изящным жестом она чуть склонила свою прелестную головку, будто кивая знакомому, и улыбалась ему глазами.

В этот миг, когда во всей крови Стивена разлилось безудержное желание, он осознал мистическую тайну: боль и наслаждение обладают одной и той же природой. Он бессознательно попытался сдержать себя, но потерпел поражение – нечто, скрывавшееся в глазах девушки, лишило его всякой силы воли. Пошатнувшись и ухватившись за ближайшее дерево, Стивен ступил за клочок лунного света и скрылся в густой темноте вокруг.

В наши дни, лишённые всякой романтики, это кажется невероятным. Однако Стивен, человек сильного и твёрдого характера, до сих пор знавший о подобном только через рассказы других, теперь сладко дрожал, прильнув к сосновому стволу, полностью обессиленный от испытанной любви с первого взгляда.

– Клянусь Богом, ради этого я готов принять мучительную смерть! Готов перенести целый век страданий ради того, чтобы подарить ей один миг счастья!.. – Эти неуклюжие слова, в которых сосредоточилась вся его страсть, вырвались у Стивена прежде, чем он понял, что говорит и делает. И стоило этому произойти, как он понял: эти жалкие фразы неспособны выразить и десятой доли бури, поднимавшейся внутри. Все слова покинули Стивена, и теперь его тяжёлое, частое дыхание было совсем лишено речи. Когда он отступил в тень, девушка снова уселась, но по-прежнему не сводила взгляда с места, где он стоял. Стивен, лишившись также способности двигаться, тоже продолжал стоять, не сводя с неё взгляда, а тем временем калёное железо создавало шедевр любви, выжигая образ незнакомки в его мягкой душе, в таких её закоулках, о существовании которых Стивен до сих пор не подозревал. Он в очередной раз оказался способен извлечь девушку из орды постояльцев, и она стояла совсем рядом, окутанная теплом и ароматом духов, лаская его; её прекрасное лицо с тонкими острыми чертами, уже ставшее для Стивена дороже всего на свете, пылало совсем рядом с его губами. От таинственной, чудесной радости у Стивена кружилась голова. Границы его существа растворились, а потом снова замкнулись, теперь включая и её.

Когда влюблённый пытается описать лицо, которому поклоняется, трудно составить по его словам определённый портрет: смутные и неясные фразы скорее скрывают, нежели передают красоту. Вот и Стивен даже не пытался расшифровать невыразимую тайну юного, мрачного овального лица, впервые увиденного под луной на три четверти, всё в котором – полуприкрытые миндалевидные глаза, мягкие тёмные волосы – было окутано мистической, пронзительной тайной любви. Он просто принял увиденное, полностью забыв о себе в тот же миг. Подробности Стивен осознавал лишь смутно: маленький нос любопытно загибался к изящному, но твёрдому подбородку, хотя незнакомка не была еврейкой. Губы, манившие его, словно принадлежали одновременно всем женщинам чуждой Стивену восточной расы; лицо скрывало в себе нечто дикое, почти первобытное, которое тем не менее смягчалось несравненно нежными глазами, большими, мечтательными и карими. Любовь мягкой волной разлилась по всему существу Стивена, изменив его раз и навсегда.

Её приветственный жест, такой неожиданный, такой привычный и, как ему теперь казалось, такой естественный, и её улыбку (как будто девушка увидела знакомого), столь озадачившую и обрадовавшую Стивена, он принял столь же безоговорочно. Девушка испытала то же, что и он, и выдала себя так же, как и он, не сумев сдержать жест радости и узнавания: объяснить её кивок каким-нибудь вульгарным правилом светской учтивости значило лишить произошедшее всей драгоценной скромности, подлинности и волшебства. Незнакомка жаждала знать Стивена так же, как он жаждал знать её.

Всё это заняло, по человеческим меркам, не больше двух минут, даже меньше.

Стивен никогда не поймёт, каким образом он смог удержаться от поспешных, импульсивных действий – какое-то время он боролся с собой. Борьба была короткой, мучительной и полной сомнений, но закончилась ощущением триумфа и восторга от предвкушаемого счастья.

С большим усилием Стивен теперь вспоминает, что наконец к нему вернулось умение передвигать ноги, и он продолжил путь домой. При этом он снова ступил в полосу лунного света, и девушка на веранде повернула голову, следя за его удаляющимся силуэтом. Она смотрела, не отворачиваясь, пока Стивен не покинул поле её зрения, и даже помахала маленькой смуглой ручкой.

Было холодно, и от этого думы Стивена были ясны, а мучения – остры. В его голове вспыхнула одна-единственная мысль: «Я опаздываю! Марк будет волноваться!..»

И тут его сердце словно обдало ледяной водой. В один короткий миг Стивен осознал весь подлинный, ужасный смысл Лица и возможные последствия этой встречи. Думая о своей братской любви – более того, любви близнеца к близнецу, – он никогда и не думал, что однажды в его жизни появится сила, перед которой весь остальной мир станет совершенно несущественным.

Марк смотрел на жизнь более критично, и если бы он был рядом, то, возможно, смог бы проанализировать хотя бы что-то из произошедшего. Но Марка рядом не было, и Стивен уже увидел.

Жизнь – это инструмент с натянутыми струнами, на которых покоится сердце человека. Теперь эти струны задрожали, наполняя сердце Стивена новым ритмом: что-то внутри него испарилось, а на опустевшем месте появилось нечто новое. Увиденный Лик овладел потаёнными уголками его души, и всё, что произойдёт отныне, будет неизбежно и неотвратимо.