Эта черноглазая малютка никогда не боялась доверять мне свои секреты, и близость, существовавшая между нами, всегда делала наши игры и беседы веселее и радостней. Однако я обычно предпочитал не говорить с ней вечером без чрезвычайной необходимости. В моей племяннице – Боже, храни её загадочную, диковатую натуру! – не было ничего жуткого, но она умела напоминать, что вокруг рыщут иные сущности, так что я не мог не вглядываться во тьму и думать, что в ней скрывается и что ждёт за углом.

Моя двоюродная сестра уехала наносить визиты, а мы с Эйлин сидели на газоне, в густой тени раскидистых тисов: было тепло, и можно было пить чай в саду. Эйлин панибратски рылась в моих рукописях, чем несколько досаждала мне: я только что читал ей написанные мной сказки, и вопросы, что девочка мне задавала, делали очевидным, насколько ограниченны мои способности. Помню также, что рядом носилась колли и лаяла на ласточек, сидевших на газоне, и я был рад присутствию собаки.

– Не все твои истории правдивы, так? – внезапно спросила Эйлин.

– А вам, юный критик, откуда это известно? – Я ждал, пока она начнёт разговор – если бы это сделал я, Эйлин начала бы что-то подозревать.

– Я же чувствую… Дядя, – вдруг, приблизившись ко мне, зашептала она безо всяких понуждений с моей стороны, – ведь я правда была с тобой в дальних краях. Только те истории правдивы, что мы там пережили.

Таким образом, она сама преподнесла мне идеальное начало для разговора. Сам не понимаю, как мне удалось так подозрительно легко завести беседу – слова и имя соскользнули с языка, будто во сне:

– Конечно, юная леди Эйлин! Видишь ли, в нашем воображении мы… – Но прежде чем я завершил эту фразу, которая должна была проявить подлинную, глубинную сущность недуга девочки, она бросилась мне в объятья с восторженным криком:

– Так ты знаешь моё имя?! Знаешь всё, что было… было с нами?!

Её личико пылало, глаза бегали, чувства били через край – казалось, в этом юном существе воплотился опыт целой жизни.

– Конечно, я знаю ваше имя, мисс Выдумщица… – поторопился ответить я, удивляясь. Вдруг я схватился за горло – его сжала мучительная боль.

– И знаешь, что мы делали там? – продолжала воодушевлённая Эйлин, указывая на толстые, поросшие плющом стены старого дома. Моё волнение стремительно росло – все мои расчёты пошли прахом: я неожиданно осознал, что, назвав девочку «леди Эйлин», не совсем верно произнёс имя, перепутав гласные, хотя почему-то не заметил это в тот момент. На самом деле я сказал «леди Элен» – «Элен» и «Эйлин» так похожи!..

Когда я это осознал и вспомнил, как девочка обрадовалась этому имени, отзываясь на него, у меня перехватило дыхание.

– Никто ведь не знает, что я леди Элен – это часть только нашей истории! – продолжала она шёпотом. – Теперь я всего лишь Эйлин Лэнгтон. Но ты знаешь, и это главное. Я так рада, что ты знаешь, так рада!..

На миг я потерял дар речи, не зная, что требуется сказать – ведь моей целью было направить мучительные фантазии девочки в более рациональное русло и помочь ей вылечиться. Бормоча что-то успокаивающее насчёт «нашей истории», я тем временем лихорадочно думал, как навести её на беседу о страхе перед поясами, ужасе, что она умрёт от голода, криках в той комнате и прочем – обо всём том, что мне нужно было заменить в её страдающем мозгу более радостным вымыслом.

Но моя уверенность уже пошатнулась от впечатления, оставившего глубокий след, а мудрость, которой я обладал по праву взрослого, точили чувства, вполне объяснимо произошедшие от него. Маленькая мисс Выдумщица убедила меня в правдивости своей «истории» так глубоко, что это было даже выше колдовства, а следующая фраза, последовавшая за предыдущей почти без перерыва, нанесла моим планам завершающий удар:

– С тобой я могу даже войти в ту комнату – одна я ни за что не могу!..

Стоило ей это прошептать, как с весенним ветром, шелестящим в тисах позади, прилетело воспоминание о прошедшем детстве, наводя на меня дрожь. Сквозь меня пробежала волна страсти, забытой из-за того, что я не подозревал о её источнике и природе, и на поверхности моего сознания начали всплывать неясные мысли. Прямо на глазах маленькая проказница Эйлин изменилась, обратившись в высокую печальную женщину, манившую меня из-за океанов времени и пространства, взор и жесты которой терялись в тумане веков. Требовалось приложить усилия, чтобы сосредоточить взгляд на Эйлин и снова увидеть в ней растрёпанную девочку, которую я знал.

Я посадил её себе на колено, сидя на скрипучем садовом стуле, решив извлечь из девочки всю историю. Сам я сидел спиной к дому, но Эйлин из своего положения могла видеть и двери, и окна: я упоминаю об этом потому, что стоило мне перейти в наступление, я заметил, что девочка слушает невнимательно и почему-то беспокоится. Пару раз она ёрзала, чтобы рассмотреть происходящее у меня за плечом, и я почувствовал, как малютка дрожит, будто с ужасом ожидая чего-то.

– Мы вооружимся до зубов и устроим туда (я имел в виду комнату, о которой девочка произнесла такие странные слова) особую экспедицию – вперёд отправим Пэт, чтобы она сперва полаяла на паутину. Возьмём много провианта, воды на случай осады, пилу…

Совершенно не знаю, почему я выбрал именно эти слова, точнее, почему мысли, отличные от тех, что я имел в виду, вышли на первый план и потребовали выражения. По-видимому, я произнёс их, чтобы не говорить о комнате того, что напугало бы девочку и сделало бы всё хуже.

– Ты ведь поговоришь со стеной? – воскликнула Эйлин, вдруг повернувшись ко мне с горящими глазами. Я не имел представления, о чём она говорила, но её слова пронзили меня насквозь. Я в тот же миг осознал: требование «поговорить со стеной» имело отношение к сердцевине её недуга, центральной идее, устрашавшей девочку и наполнявшей её фантазии ужасом и страданиями.

Однако я не успел проследить, куда ведёт эта неожиданно протянутая мне нить, – в тот же миг взор девочки остановился на чём-то позади меня. Её лицо выражало страх и настороженность, словно Эйлин видела приближающуюся опасность. Смертоносную опасность.

– Он идёт! Он хочет меня забрать! – едва слышно воскликнула она. – Дядя Джордж!.. Филип!..

По-видимому, нас обоих одновременно охватило одно и то же чувство: Эйлин спрыгнула с моего колена и застыла, словно готовясь к нападению, а я вскочил на ноги, сжав кулаки. Девочка дрожала как осиновый лист и была бледна как полотно.

– Кто идёт?.. – резко спросил я, но тут же увидел, как кто-то направляется к нам из дома. Это был новый дворецкий, который прибыл только сегодня. В его стремительной и беззвучной приближающейся походке было нечто… жуткое и отвратительное, но что именно – сказать невозможно. Казалось, он оказался рядом в тот же миг, что я его увидел. Эйлин ударилась в слёзы, бросилась мне в объятья в поисках убежища и зарылась лицом в пиджак.

Я был совершенно растерян, к тому же мысль, что слуга увидит мою спутницу в таком состоянии, приводила меня в ужас. Я постарался притвориться, что всё это – игра: подхватив Эйлин на руки, я позвал собаку: «Пойдём, Пэт! Мы взяли её в плен!» – и не отпускал девочку, пока мы не оказались на другом конце газона, под липами. Эйлин по-прежнему была ужасно бледна, оглядывалась и дрожала, в любой миг готовая упасть без чувств, и держалась за меня мёртвой хваткой. Меня охватила внезапная и всепоглощающая ненависть к дворецкому. Быть может, он – злодей, задумавший причинить Эйлин страдания?..

– Давай уйдём ещё дальше! Далеко-далеко!.. – шептала она. Я взял девочку за руку, стараясь как мог утешить её словами, хотя понимал – сейчас ей нужно, чтобы я обнял её и защитил. Моё сердце разрывалось от сочувствия, но, как ни странно, при этом я чувствовал, что любые мои слова утешения будут фальшивыми: сколько бы успокоительных бессмыслиц я ни выдумывал, они не обманут никого из нас. Эйлин лишь потеряет ко мне доверие, и я лишусь последней возможности ей помочь. С таким же успехом я мог бы убеждать девочку, что тигр (если бы тот внезапно показался из-за деревьев) её не укусит! Тем не менее я выдавил из себя:

– Это просто новый дворецкий. Меня он тоже напугал – так тихо подошёл, что мы и не заметили…

Я отчаянно искал слова, в свете которых произошедшее показалось бы совершенно обыкновенным – но напрасно.

– Но ты ведь знаешь, кто он на самом деле, – надрывно шептала Эйлин. Она бежала по тропинке, волоча меня за собой. – Если он снова схватит меня… о! – Она пронзительно закричала от ужаса. Того ужаса, что преследовал нас обоих по извилистой тропе меж кустов.

– Эйлин, не бойся! – воскликнул я, крепко-крепко обняв её обеими руками. – Я всегда буду спасать тебя, всегда буду рядом, дорогое дитя!

– Никогда не отпускай меня, дядя… Филип! – Теперь она путала имена. – Никогда-никогда! Как в нашей истории!.. – умоляла Эйлин, снова пряча лицо в моём пиджаке. Звуки её сдавленного голоса причиняли мне боль.

Я совершенно не знал, что следует делать. Вести Эйлин в дом я не мог – её рассудок уже немало пошатнулся, и один только вид дворецкого мог стать гибельным. Я боялся, что с девочкой случится припадок, если она повстречается с ним без меня. Впрочем, одно решение далось мне легко:

– Я немедленно прогоню его, Эйлин. Ты завтра проснёшься, а его уже не будет. Твоя мама ведь не станет его держать!

Мои слова до некоторой степени её успокоили. Наконец я украдкой вернул Эйлин в дом и лично проводил наверх в её комнату, так и не решившись продолжить допрос насчёт её истории, как собирался вначале. Я позаботился отдать необходимые приказы, чтобы дворецкий больше не попадался девочке на глаза. Почему же в глубине души мне хотелось, чтобы он совершил нечто вопиющее, и я получил бы возможность убить его, прервав самую его жизнь?..

Моя кузина была так встревожена, что готова была на любой поступок, даже самый опрометчивый, однако и у неё наконец появилась разумная идея. Тереза предложила мне взять больную Эйлин на следующий же день в Гарвич, а затем перевезти дитя через Северное море, радикально сменив обстановку. Мне же, в свою очередь, удалось в конце концов убедить себя, что эксперимент, который я прежде не одобрял, был допустим и даже необходим. Благодаря гипнозу я смогу извлечь историю Эйлин из её страдающего мозга так, что она не заметит, и если мне удастся достаточно глубоко погрузить девочку в транс, я смогу полностью стереть болезненное воспоминание с поверхности её сознания и наконец-то подарить ей счастливое детство.