Был одиннадцатый час вечера. Я всё ещё сидел в зале у камина, Тереза сидела в глубоком кресле напротив, и мы тихо переговаривались. Глубокое беспокойство по поводу того, что мы обсудили со всех сторон, окутывало мраком не только наши умы, но и всё здание. Мы оба, словно повинуясь наитию, даже не вспоминали о докторах, и это красноречиво говорит о том, какое чувство беспокоило нас с двоюродной сестрой – чувство того, насколько истинно было всё происходящее. Обыкновенные детские игры не могли бы так захватить нас, так опутать наш разум смятением и отчаянием. Я прекрасно понимал Терезу, когда она рыдала от беспомощности перед подлинными симптомами катастрофического недуга, сломившего её дочь, – то, что переживала Эйлин, было Реальностью, не Выдумкой, и этот факт тенью нависал над залами и коридорами вокруг нас. Я уже ненавидел это здание – оно снизу доверху было полно древними печальными и мучительными воспоминаниями, овевавшими моё сердце ледяным ветром.

Однако я изображал веселье, скрывая от Терезы некоторые чувства, ставшие для меня ударом: я умолчал о том, как перепутал «леди Эйлин» и «леди Элен», как девочка называла меня «Филипом», как после рассказов Эйлин, будто я был героем её «истории», меня начали посещать внезапные ложные воспоминания и как неожиданно хорошо мне подходила эта роль. И тем более я умолчал о мыслях, которые во мне пробуждал новый слуга со своим зловеще-мрачным лицом и умением внезапно и беззвучно появляться. Тем не менее всё вышеперечисленное постоянно занимало мои мысли, и, без сомнения, моя «манера» это выдавала так, что, по крайней мере, женская интуиция могла почуять волнение. Я бегло упомянул «комнату», необъяснимый ужас девочки перед ней и слова Эйлин о «разговорах со стеной». Но зловещие мысли неизбежно беспокоили наш с Терезой ум под взглядами чучел оленя, лисы и барсука: их головы из шерсти и мёртвой кожи смотрели на нас со стен зала, словно живые.

– Но больше, чем все остальные выдумки, вместе взятые, меня беспокоит её необъяснимое знакомство с этим местом! – Взгляд двоюродной сестры теперь не скрывал ужаса в своих глубинах. – Эйлин водила меня по дому и задавала вопросы, будто жила здесь раньше – клянусь, Джордж, это было нечто фантастическое! – Вдруг голос Терезы упал до шёпота, и она насторожилась. Мне показалось на миг, будто кто-то нас подслушивал, подкрадываясь к залу по тёмным коридорам.

– Понимаю, почему тебе это кажется странным… – торопливо заговорил я, но Тереза меня перебила. Кузине нужно было произнести то, что её мучило, и получить облегчение: скрытые мысли, напротив, порождали всё новые и новые ужасы.

– Джордж, у воображения есть предел! Но Эйлин знает – в этом и заключается ужасная правда!.. – В горле у меня встал ком, к глазам подступили слёзы. Тереза снова перешла на шёпот, такое отвращение ей доставляли собственные слова: – Её страх перед поясами…

– Не думай об этом! – твёрдо ответил я. Эта подробность причиняла мне невыразимые, невероятные страдания.

– Я хотела бы не думать, но если бы ты только видел, какое у неё в тот миг было лицо… И какая истерика у неё случилась, когда доктор Хейл говорил о пище и воздержании… О, если бы ты только видел, ты бы понял, почему я… – Тереза вздрогнула и замолчала – кто-то стоял в дверях позади нас, на другом конце зала. Силуэт шпиона вырос из темноты, и Тереза, хотя сидела к нему спиной, почувствовала его присутствие и немедленно вскочила на ноги.

– Можете ложиться спать, Портер. Мы сами погасим свет, – произнесла она с едва скрытой тревогой. Дворецкий исчез, словно тень. Мы с Терезой быстро обменялись взглядами – казалось, тьма, пришедшая вместе со слугой, покинула нас. Я неспособен объяснить, почему ни я, ни двоюродная сестра несколько минут не находили что сказать; однако куда большая загадка для меня – почему мои руки сами собой сжались так, что ногти вонзились в ладони, и откуда у меня возникло желание броситься на дворецкого и задушить его, прежде чем он совершит следующий вдох. Ни прежде, ни после у меня никогда не возникало на первый взгляд бессмысленного стремления задушить кого бы то ни было, и, надеюсь, это не повторится. Наконец моя кузина сказала только:

– Он так часто бродит вокруг… всё время следит за нами.

Мои мысли тем временем лихорадочно сменяли одна другую: я удивлялся, как это уродливое и жуткое существо стало частью истории, которую переживала Эйлин и в которую я постепенно начинал верить.

Ближе к полуночи, к моему облегчению, Тереза собралась спать. Мы с ней всё это время ходили вокруг ужасного недуга, овладевшего Эйлин, не в силах посмотреть на него прямо. Мы зажигали свечи, стоя, и переговаривались шёпотом, одержимые мыслями, которые не находили разумным озвучить. Вдруг кузина прижалась спиной к стене, глядя в темноту, куда уходила лестница, ведущая наверх, и закричала. Сначала я подумал, что Тереза вот-вот упадёт без чувств, и едва успел подхватить её свечу.

Весь страх, который двоюродная сестра подавляла на протяжении нашей долгой беседы, выразился в её коротком крике. Я поднял взгляд в поисках причины и увидел, как по широкой лестнице спускается крошечная белая фигура, готовясь ступить в зал. Это была Эйлин – ноги босы, тёмные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, глаза широко распахнуты и полны взволнованного ожидания, которое девочка в своём нежном возрасте не могла знать. Эйлин шла размеренными шагами, но походка её не была походкой ребёнка. Предупреждая инстинктивное стремление Терезы броситься на помощь дочери, я зажал ей рот рукой и прошептал:

– Стой! Она ходит во сне – не надо её будить.

Белой тенью Эйлин едва слышно прошла мимо, совершенно не замечая нашего присутствия, пересекла зал решительно и целеустремлённо, с лёгкостью избегая столы и стулья, и исчезла в окутанном тенями проёме на противоположном конце комнаты. Там начинался коридор – триста лет назад он вёл в то самое крыло, вместо которого теперь был сад, где росли буки. Эйлин, по-видимому, прекрасно знала дорогу. Придя в себя от удивления, я решительно последовал за девочкой.

– Джордж, Джордж! – пронзительный и нестройный голос Терезы, к которой вернулся дар речи, нарушил полуночную тишину. – Она пошла в ту ужасную комнату!..

– Возьми свечу и следуй за мной, но не вмешивайся, пока я не скажу! – ответил я на ходу и поспешил за Эйлин. Буря чувств, какой я никогда не знал прежде, торопила меня, и предчувствие трагедии пронизывало всё тело. Мои действия диктовала неясная страсть из давно забытого прошлого, спящая где-то в моём бессознательном.

– Элен! Леди Элен! – окликнул я, приближаясь к легко скользившей фигуре. Эйлин обернулась и впервые посмотрела на меня глазами человека, пребывавшего между сном и явью. В её взгляде, устремлённом над дрожащим пламенем свечи, появилась неуверенность, ручки протянулись ко мне, но тут же остановились – она видела меня, осознавала моё присутствие, но не была уверена, кто перед ней. Так мне удалось уловить редкий, короткий миг разногласия между двумя личностями, двумя уровнями сознания девочки – мою Эйлин из мира яви, которая знала меня как «дядю Джорджа», и другую Эйлин – «Элен» из мрачной истории, из далёкого прошлого, которая переносила девочку-сомнамбулу в прошлое, в тот воображаемый миг, когда наши с ней жизни пересекались. Было очевидно, что во сне Эйлин видела ту же историю, что переживала в ужасной яви.

Но разногласие быстро разрешилось: едва я успел подать Терезе знак, чтобы она поставила свечу на полку и ждала, Эйлин бросилась ко мне, снова простёрла руки, на этот раз решительно, и бросилась в мои объятья с приглушённым возгласом любви и тоски. Этот возглас сорвался с губ ребёнка, но никогда в своей жизни я не слышал, чтобы голос человека был настолько полон чувства. Она увидела и узнала меня, но не как «дядю» Джорджа наших дней:

– Филип! Ты всё-таки пришёл…

– Конечно, сокровище моё, конечно, пришёл. Я же дал тебе обещание…

– Но… но… – глаза Эйлин скользнули с моего лица на руки, крепко сжимавшие её ледяные запястья, – твои руки на месте! Тебя вылечили! Когда ты спасёшь меня и увезёшь, мы… мы…

Эйлин пошатнулась, и все чувства на её лице словно слились в одно неясное выражение: девочка снова переставала понимать, кто перед ней. Ещё немного, и она бы проснулась – руки Эйлин пытались высвободиться из моих, она отступала назад, в её взгляде появлялось осознание своей поверхностной личности, того, что окружало её здесь и сейчас. Когда она проснётся, понял я, бесконечно странная тайна, блуждавшая по лабиринтам мысли и памяти девочки, уходившая корнями в самую глубину её сущности, улетучится, и я потеряю Элен, а вместе с ней и уникальную возможность узнать всю историю. Позади меня послышались шаги Терезы. Она приближалась на цыпочках, и я немедленно принял решение.

Состояние глубокого сна, конечно, очень близко к трансу, и, как научили меня многочисленные эксперименты, человеческий дух намного легче поддаётся гипнозу во сне, чем во время бодрствования. Если предположить, что гипноз – это слияние незначительного поверхностного сознания с глубинами бессознательного (как я был убеждён тогда), то во сне это слияние уже начинается, и закончить его не требует особенного труда и времени. Мрачную историю, которая терзала Эйлин, «выдумало» – или «вспомнило» – живое бессознательное девочки, находившееся очень близко к поверхности. Погрузив Эйлин в более глубокий сон, я узнаю всю историю.

Я остановил её мать знаком, который, я не сомневался, она поймёт. Тереза поняла, и тогда я поторопился вернуть дух маленькой сомнамбулы в бессознательное, что так далеко завело мою племянницу, хранившее в себе весь её потенциал, к памяти, знанию и вере. Эйлин быстро поддалась гипнозу – хватило простейших пассов, и её глаза снова приняли то самое выражение, сомнение её покинуло, и девочка прильнула ко мне, произнося имя «Филип». Вместе мы проследовали по длинному коридору к той ужасной комнате.

Оказавшись в комнате, девочка остановилась и снова взглянула на меня неуверенными глазами, видя одновременно и дядю Джорджа, и Филипа из своей истории. Возможно, причиной тому была Тереза, следовавшая за нами со свечой (подсознательная связь с матерью обладает необратимой силой), возможно, что волнение ослабило мою власть над неустойчивым душевным состоянием Эйлин.

– Мы зайдём вместе, и ты увидишь своими глазами, что бояться нечего, – твёрдо произнёс я, открывая дверь, и свеча Терезы высветила во тьме яркий треугольник – пустой пол, стены без картин и крошечный участок высокого белого потолка. Я открыл дверь шире и зашёл внутрь, ведя за руку Эйлин – та дрожала, будто лист на ветру.

Я пишу эти строки много лет спустя после событий, но вижу всё, будто сейчас: дитя в ночной рубашке напротив меня посреди пустой комнаты в старинном здании; все трагические страсти долгой жизни, отражающиеся во взгляде маленького ребёнка; мать, застывшая в дверях, словно призрак, боясь войти, тени, дрожащие в пламени свечи, и тихий стон ночного ветра, бьющегося о стены снаружи.

Произведя ещё несколько пассов над крошечным раскрасневшимся лицом, я осторожно прижал большие пальцы к её вискам и приказал:

– Спи. Спи и вспоминай!

Всё моё существо в тот момент стремилось только защищать Эйлин и вести её. Она всё глубже погружалась в транс, когда разум сомнамбулы становится яснее и всё, погребённое в подсознательном, открывается взгляду, словно выплывая на поверхность океана. Наши взгляды встретились, и глаза Эйлин широко распахнулись, полные воспоминаний: наше время, ещё минуты назад грозившее поглотить сознание девочки, отступило. Теперь она видела во мне не дядюшку Джорджа, которого знала, но Филипа – героя своей истории, верного друга и возлюбленного, который пришёл её спасти. Мы находились в комнате, полной событий далёкого прошлого: три века назад здесь начиналось одно из крыльев дома, на месте которого теперь росли буки. Здесь леди Элен некогда испытала величайшее страдание. Подойдя ближе, девочка обвила мне шею тонкими обнажёнными руками, глядя мне в глаза, будто чего-то там искала.

– Вспомни всё, что произошло здесь, и расскажи мне, – решительно приказал я. Наморщив лоб, словно это доставляло ей труд, она прошептала, оглядываясь на тот конец комнаты, где некогда начинался коридор:

– Мне чуть больно, но… но теперь я с тобой, милый Филип. Я знаю, ты увезёшь меня…

– Я крепко держу тебя, и ничто тебе не угрожает, дитя моё. Воспоминания и слова не причинят тебе боли. Расскажи мне.

Мои слова немедленно возымели эффект – лицо девочки прояснилось, и она испустила глубокий вздох облегчения. Я время от времени делал пассы, чтобы транс не развеялся.

Тогда девочка заговорила тихим, мелодичным голосом, что пронзал меня, подобно мечу, достигая самых глубин души. Я словно истекал кровью изнутри – клянусь, всё, о чём она говорила, я знал, будто пережил это сам!

– В последний раз я видела тебя здесь. В этой комнате ты должен был подхватить меня и увезти навстречу счастью и безопасности, прочь от… него! – Подобные слова и голос не могли принадлежать ребёнку. – Сюда ты и пришёл той ветреной, снежной ночью: вошёл через это окно. – Она указала на окно, похожее на бойницу. – Слышишь, как воет ветер, как гремят волны внизу, у берега?! Ты оставил своих быстрых лошадей снаружи – они должны были унести нас к лесу, прочь от него, от его жестокости… и потом… – Девочка запнулась, словно ища то ли слова, то ли воспоминания. Её лицо потемнело от страданий и от ненависти.

– Расскажи мне всё, но забудь о собственных страданиях, – попросил я, прижимая её к себе крепче. Она улыбнулась с невероятной нежностью и доверием:

– Ты ведь помнишь, Филип, что именно тогда произошло. Как он и его люди схватили тебя, стоило тебе ступить за порог, как ты вырывался и звал меня, как услышал мой ответ…

– Издалека, снаружи, – подсказал я ей, подстёгиваемый воспоминанием, вспыхнувшим в потаённом уголке сердца и оставившим болезненный ожог, – ты отвечала из сада!

– Ты думал, что из сада, но на самом деле… оттуда. – Она указала направо, сильно дрожа. Её голос был совсем тих, как будто звучал с большого расстояния.

– Оттуда? – Я тоже дрожал, и в моей крови словно сливались лёд и пламя.

– Из стены. Нас предали… Он знал, что ты придёшь, и замуровал меня заживо, оставив только два отверстия для глаз, чтобы я видела. Ты услышал меня через эти отверстия, но не знал, где я. И потом… – Мне пришлось подхватить её – колени девочки подогнулись. Она вдруг обратила взор, полный муки, на другой конец комнаты, где было старое крыло, и взмолилась:

– Он ведь не придёт? Ты ведь этого не допустишь? – Её голос был полон смертельного ужаса. – Я его слышу! Его шаги в коридоре!.. – Девочка в ужасе прислушивалась. Взор её был устремлён на стену, словно пытаясь разглядеть через неё сад.

– Никто не придёт, сокровище моё. Расскажи мне всё! – ответил я властно и твёрдо.

– Я не могла закрыть глаза и всё видела. Вокруг моего пояса были железные оковы, из которых невозможно вырваться… Я грызла камни, и прах забивался мне в рот, царапая язык до крови… Прежде чем был положен последний камень, и я задохнулась, я увидела, как тебе отрезали обе руки – чтобы ты не мог меня спасти и выпустить на свободу!.. – Внезапно безо всякого предупреждения она бросилась к стене и стала бить в неё обеими руками, восклицая: – Бедняжка, какие же ужасы ты пережила! Я помню, как жила в тебе, как это несчастное тело меня носило… Как последний кирпич с грохотом заткнул тебе рот, как железный обруч впивался в пояс, как ты задыхалась, умирая от голода и жажды!..

– С кем ты говоришь? – спросил я, пытаясь подавить слёзы строгостью.

– С телом, в котором была… которое он замуровал! Со своим телом!.. – Она снова бросилась ко мне. Тереза, охваченная материнским волнением, издала крик – заветный призыв, взывающий к глубинам бессознательного в ребёнке – но ещё раньше я успел отдать ей приказ «забыть» обо всех страданиях, вложив в него все силы, что были. Эйлин немедленно прервала «разговор со стеной» и вернулась ко мне с улыбкой на губах и во взгляде. Превращение было стремительным, и понять, как это возможно, может лишь редкий человек, знающий, как быстро меняются чувства по приказу, полученному в состоянии гипнотического транса.

– Но я спас тебя! – воскликнул я, подхватывая на руки крошечную девочку с копной тёмных волос, рассыпавшихся по белой ночной рубашке. – Тебя не замуровали полностью, я освободил тебя и увёз от него за море, и мы жили долго и счастливо, как в сказках!

Я вложил в эти слова всю силу, они пронзили девочку, и Эйлин, без сомнения, приняла их за истину, потому что немедленно прильнула ко мне, её детское загадочное личико озарилось любовью и радостью, а ужас и страдания рассеялись. Перемена эта произошла стремительно, как в калейдоскопе.

– Значит… тебе всё-таки не отрезали руки, бедняжка? – неуверенно переспросила девочка.

– Конечно, нет! Смотри – вот же они! – Я показал Эйлин руки и затем немедленно обхватил ими её личико и поцеловал в губы. – Мои большие руки на месте, и в них достаточно силы, чтобы унести тебя в постель и гладить, пока ты не заснёшь. А наутро, когда проснёшься, ты позабудешь всю свою мрачную историю – Филипа, леди Элен, железный обруч, голод, жестокого мужа-старика и прочее – и будешь довольной и счастливой, как все дети на свете!..

– Если ты так говоришь, значит, так и будет! – улыбнулась она, глядя мне в глаза.

И в этот самый момент жалкий отблеск гнусности, окружённый чёрной силой, едва не поставил под угрозу весь эксперимент, не перечеркнул всё моё «внушение», сделав его бессмысленным. Новый приказ забыть, по-видимому, не полностью укоренился в существе девочки, и участок подсознательного, выдумавший «историю», не полностью скрылся под водой. Девочка по-прежнему сохраняла уязвимость перед подробностями бывшего страдания, достаточно властными и навязчивыми. И одна такая подробность немедленно появилась, рассчитывая время со сверхчеловеческой хитростью.

– О нет, я слышу! – прошептала девочка, но её шёпот скрывал в себе бесконечный ужас, подобно самому пронзительному крику. – Слышу его шаги! Я говорила тебе, он придёт! Там, в том коридоре! – Указав на другую сторону комнаты, девочка вырвалась из моих рук, точно обожжённая, но немедленно снова бросилась ко мне в поисках защиты. Эти два действия разделяли только несколько секунд, во время которых она выбежала в середину комнаты, приложила ладонь к уху, прислушиваясь, и прикрыла рукой глаза, глядя на стену, где некогда начинался коридор, ведущий в бывшее крыло. В том самом месте, где был проём, теперь находилось окно, построенное моим двоюродным дедом.

В этот момент Тереза, не выдержав, бросилась в комнату, заливая пол свечным воском, и схватила меня за руку. Эйлин спрятала лицо у меня в пиджаке, и мы вместе замерли и стали прислушиваться. К чему? К вою морского ветра, бьющегося о стены, и больше как будто ни к чему. Я стоял, вытянувшись в струну, и безуспешно пытался расслышать хоть что-нибудь ещё. Помню белое как мел лицо двоюродной сестры, её дрожащие веки и ослабевшую руку, держащую свечу непрямо.

Вдруг Тереза раскрыла рот так широко, что казалось, будто её челюсть сейчас упадёт, указала на что-то за моим плечом, и они с дочерью одновременно произнесли две разные фразы, прозвучавшие как выстрел пистолета. Эти слова стали кульминацией того отвратительного приключения посреди тихой ночной комнаты.

– О боже! За нами следят, я вижу его лицо! – хрипло и сдавленно воскликнула Тереза.

– О нет, он здесь! Он нас увидел! – восклицала Эйлин. – Он схватит меня… скорее спрячь свои руки, бедный мой!

Я повернулся, куда смотрела моя кузина, и действительно увидел лицо (предположительно, лицо живого человека) и две ладони, прижатые к окну. Свет свечи упал на стремительно двигающиеся глаза, пытавшиеся внимательно рассмотреть нас в полумраке. Я разглядел сгорбленные плечи – их владелец, стоявший на газоне, наклонялся, чтобы лучше видеть. Тень немедленно исчезла, хотя стекло ещё оставалось затуманено её гнусным дыханием, но я успел безошибочно узнать дворецкого в этом мрачном и жестоком лице.

Странным было то, что Эйлин, настойчиво прятавшаяся в мой тонкий пиджак, не могла его видеть – всё это время она не смотрела в сторону окна и не могла ничего знать. Я знаю, что девочка ни на миг не могла бы обернуться, потому что держал её в эти моменты. Очень скоро я быстро поднимался по лестнице в детскую, неся Эйлин на руках. Она по-прежнему прятала лицо на моей груди.

Труднее всего было, когда девочка колебалась между сном и явью. Стоило уложить Эйлин в постель и глубоко погрузить её обратно в транс, как я снова обрёл власть над любыми её мыслями и чувствами. Десять минут спустя дитя спокойно спало, и на её лице не было и следа ужаса или волнения. Сознание Эйлин от края до края пронизывал мой приказ забыть всё, проснувшись на следующее утро. Она совершенно ничего не вспомнит.

Переполненный ненавистью и гневом, я отправился в комнату дворецкого, у которого, конечно же, нашлось вполне убедительное оправдание: он собирался ложиться спать, но услышал подозрительный шум и, решив, что это грабители, стал обходить дом снаружи…

На следующий же день слуга вернулся в Лондон с месячной зарплатой в кармане и, должно быть, немалым удивлением в душе (ведь его единственная вина заключалась в том, что он нечаянно испугал малое дитя). Сам я несколько часов спустя вместе с Эйлин и старушкой Кемпстер пересёк синие воды Северного моря. Любопытно, что тем самым я увозил девочку навстречу свободе и счастью, точь-в-точь как она в своём «воображении» жаждала, чтобы её, как леди Элен, жившую в рабстве у жестокого мужа, увёз я, то есть Филип, её преданный возлюбленный.

Однако на этот раз счастье девочки осуществилось полностью и навсегда. Гипноз удалил последние страшные воспоминания из её разума, и теперь лицо Эйлин сияло радостной улыбкой. Радость девочки во время плавания и недели, проведённой в Антверпене, оставалась незамутнённой: она играла и смеялась со всей живостью счастливого детства. Её воображение стало совершенно чистым и здоровым.

Когда мы вернулись в Англию, Тереза перевезла своих пенатов обратно в своё семейное поместье, где всегда жила. Туда я и отвёз выздоровевшее дитя, и там же мы с кузиной просмотрели старые семейные архивы, чтобы уточнить некоторые подробности биографии де Лорна – того самого предка, прославившегося своей жестокостью, портрет которого висел под лестницей в самом тёмном углу. Я всегда знал, что его жизнь была полна абсолютным злом, но ни я, ни Тереза не слышали (во всяком случае, не помнили), что он был женат дважды. Его первая жена, леди Элен, загадочно исчезла. Рыцарь, живший по соседству, сэр Филип Лансинг, который предположительно был её любовником, вскоре после исчезновения уехал во Францию, оставив свои земли и владения, вскоре пришедшие в запустение.

О другом же открытии, сделанном мною, я предпочёл умолчать. В той самой «страшной комнате» в старом норфолкском доме я приказал разобрать стену под предлогом необходимого ремонта. Когда на месте, где Эйлин била кулаками о камни и «говорила со стеной», рабочие удалили кирпичи, моим глазам предстал скелет женщины, прикованный за узкий железный обруч на талии к стене. Столетия назад эту несчастную замуровали заживо, и она погибла ужасной смертью – от голода, жажды и недостатка воздуха.

1910