Мне пришлось на время прервать свои обязанности дяди из-за большой охотничьей экспедиции, длившейся несколько месяцев, по крайней мере, в том, что касалось действий – воспоминания об Эйлин оставались на удивление яркими даже среди беспорядочных забот лагерной жизни. Нередко, когда я лежал без сна ночью в палатке или даже выслеживал дичь среди джунглей, эти воспоминания внезапно заявляли о себе и требовали внимания. Иногда между мной и прицелом ружья всплывало страдающее личико девочки, или её слова, словно воображаемый «Филип» – это я, звучали будто наяву, и мне не сразу удавалось убедить себя, что Эйлин здесь нет. Не раз и не два я возвращался мыслями к её мрачному, серьёзному лицу в тот момент, когда Эйлин рассказывала о «Филипе», любившем её до самого конца и не сумевшем спасти её только потому, что ему отрубили руки. По-видимому, моё воображение тоже начинало строить на её выдумках целую историю: каждый раз, что я вспоминал об этом моменте, мои запястья пронзала сильная боль. Вернувшись в Англию весной, я обнаружил, что кузина и племянница переехали в дом у моря. Отец Терезы при жизни нечасто бывал в этой старой ветхой лачуге, и, унаследовав её, двоюродная сестра так и не смогла сдать её кому-нибудь. На следующий же день после моего возвращения тревожное письмо призвало меня в этот дом, и я отправился на унылое норфолкское побережье со зловещим предчувствием, которое стократно усилилось, стоило кебу выехать на дорогу перед поместьем, а мне увидеть серые мрачные стены. Ветер дул с моря, неся в сады соль, и стоны волн поднимались прямо в окна.

Моей первой мыслью было: «И что только заставило её сюда приехать? Худшего места для излишне чувствительного и мрачного ребёнка, кажется, и не придумать!» Затем меня охватил страх, что с моей горячо любимой племянницей что-то произошло. Он частично развеялся, когда двоюродная сестра встретила меня у дверей с улыбкой и раскрытыми объятьями, хотя, как я скоро выяснил, это радушие скорее было вызвано облегчением от моего приезда. С малышкой Эйлин что-то произошло, хотя это что-то было не настолько непоправимо, как я боялся: в моё отсутствие она пережила очень серьёзное нервное потрясение, и доктор настоял на морском воздухе. Тогда Тереза (не очень разумно) ухватилась за идею переехать в старый дом и на несколько недель обставила одно из крыльев, чтобы сделать его пригодным для обитания, надеясь, что радикальная смена обстановки принесёт Эйлин другие, более радостные мысли. Результат оказался совершенно противоположным – стоило девочке завидеть древние стены и почувствовать запах моря, она бурно и безутешно разрыдалась.

Мы с Терезой не проговорили и десяти минут, как послышался крик, торопливые шаги, и в мои объятия с разбегу бросилось маленькое существо с растрёпанными тёмными волосами.

– Наконец-то ты здесь! Я так рада! Я думала, тебя опять поймают, как тогда!.. – рыдала Эйлин. Оторвавшись от меня, она поцеловала мать, радостно смеясь сквозь слёзы, и исчезла из комнаты столь же быстро, как и появилась. Я встретился взглядом с кузиной – она смотрела испуганно и удивлённо.

– Как странно! Подумать только! – горячо зашептала Тереза. – Она плачет от счастья! Мы приехали на прошлой неделе, и с тех пор я первый раз вижу её улыбку!

Её слова уязвили меня, и я возразил:

– Что же тут странного? Эйлин меня любит, и я рад…

– Я не об этом! Странно то, что она так быстро тебя почувствовала. Эйлин ещё не знала, что ты вернулся в Англию, и я специально отправила её играть на пляже с Кемпстер и собаками, чтобы рассказать тебе всё раньше, прежде чем ты увидишь девочку.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза, при этом не понимая друг друга и не радуясь происходящему.

– Она поняла, что ты здесь, в тот самый миг, как ты появился!

– И что в этом такого? Дети чуткие, как животные. Эйлин, как собачка, учуяла любимого дядюшку с берега! – заявил я, смеясь Терезе в лицо. Это, пожалуй, было моей ошибкой – я старался изобразить добродушное веселье, но перетрудился. Даже самому мне было слышно, что смех фальшивый.

– Я уверена, что вы с ней – в заговоре против меня, – был ответ двоюродной сестры на мой смех. Теперь страх, увиденный мной в её глазах при встрече на пороге, был ещё более явным. Не найдя, что ей ответить, чтобы успокоить, я поцеловал макушку Терезы.

В должное время – после того, как убрали чайный поднос, – я узнал точное состояние дел, и, даже если резонно предположить, что Тереза что-то преувеличивала от волнения, некоторые вещи казались мне необъяснимыми с точки зрения обычного разумения. Если рассматривать все подробности рассказанного по отдельности, они покажутся несущественными, но в совокупности они произвели на меня такое сильное и неприятное впечатление, что мне стоило немалых сил его не выдать. Я слушал посреди просторной тёмной комнаты беспорядочный рассказ двоюродной сестры о «ребяческих» чудачествах Эйлин и чувствовал, что ребячества эти, возможно, обладают космической важностью. Глядя в испуганное и взволнованное лицо Терезы, на котором танцевало пламя свечей (единственное освещение в тот холодный весенний вечер), я представлял, как девочка, о которой мы вели разговор, порхает по жутким залам и коридорам этого просторного ветхого здания. Я видел перед собой нашу маленькую трагическую героиню, которая смеялась, плакала, грезила в своём собственном мире, и невольно задумывался о бурных, диких силах, что до сих пор спали под тонкой пеленой повседневных жизненных мелочей, а теперь были готовы вырваться и сыграть свою загадочную роль прямо перед нами.

– Расскажи мне, что именно произошло, – попросил я твёрдо, но осторожно.

– Джордж, когда рассказываешь, это кажется безобидным, но… Словом, первым, что меня расстроило, было то, что она… знала это место. Хотя никогда здесь не была. Знала каждый коридор и лестницу, хотя я сама многие из них не знаю, показала нам подземный ход к морю, о котором не знал даже её отец, и нарисовала чертёж дома триста лет назад, когда было цело другое крыло (сейчас там растут медные буки). Совершенно точный чертёж!

Едва ли было возможно объяснить человеку с таким темпераментом, как у Терезы, теории эмбриональной памяти и тому подобное – возможность того, что знания моей двоюродной сестры телепатически передаются в мозг её дочери. Поэтому я говорил очень мало и внимательно слушал, причём моё беспокойство росло и росло.

– Эйлин с лёгкостью находила дорогу в садах, как будто всю жизнь здесь играла, а ещё она постоянно рисует мужчин и женщин в старинных костюмах – знаешь, как одевались наши предки…

– Полноте, это же совершенно естественно! – возразил я, не сдержавшись. – Эйлин уже достаточно лет – наверное, она видела их на картинках и обладает достаточно хорошей памятью, чтобы им подражать!..

– Да, конечно… – Голос Терезы был спокоен, но спокойствие это происходило от ужаса, снедавшего её душу и поглощавшего все остальные чувства, – конечно… Но один из этих рисунков… портрет. Джордж! – Кузина вдруг поднялась, бросилась ко мне мимо каменного очага и прошептала: – Это портрет ужасного де Лорна!

Признаю, от её слов по моей спине пробежала дрожь. Упомянутое имя принадлежало одному из моих предков по линии отца и в детстве нередко тревожило моё воображение благодаря жестокости и гнусности, с этим именем связанным. Впрочем, теперь я полагаю, что дрожал я скорее от того, что моя дорогая Эйлин выбрала настолько отвратительный предмет, чтобы тренировать свою память и карандаш, а также от вида бледной и встревоженной Терезы. Тогда я сказал то, что в тот миг казалось наиболее разумным и мудрым:

– Надеюсь, ты не станешь убеждать меня, будто в доме водятся привидения?!

– Тогда всё было бы гораздо проще, – пожала плечами Тереза. Её равнодушие говорило о том, что ужас, стоявший перед кузиной, был куда сильнее привидений. – Призрак остаётся на своём месте, и Эйлин не могла бы носить его с собой.

Наступило молчание, которое, я полагаю, пошло нам обоим на пользу: мне дало возможность собраться перед ударом, что (я знал) последует за этим, а двоюродной сестре – выстроить дальнейшие слова в более или менее связную последовательность.

– Я ведь говорила тебе о поясах? – наконец произнесла Тереза слабым голосом, будто этот вопрос её заставила произнести неназываемая сила, связь с которой кузина желала порвать. Эти слова пронзили меня, словно меч. Я покачал головой.

– Ещё год-два назад Эйлин почему-то не любила носить пояса с платьями. Мы не слушали её просьб, думая, что это лишь прихоть, – ты сам знаешь, Джордж, пояса носить нужно… – Тереза попыталась улыбнуться. – Но теперь всё стало так серьёзно, что я вынуждена была сдаться.

– Значит, Эйлин не любит носить пояса? – переспросил я, не обращая внимания на то, как внезапно и необъяснимо сжалось сердце.

– Как только что-либо обвивает её талию, она вопит, закатывает истерику, вырывается, прячется… Мне оставалось только её послушаться.

– Но, Тереза!..

– Она говорит, что её связывают и она никогда больше не вырвется на свободу и так далее. Бедная девочка, каждый раз приходит в такой ужас, и лицо становится жутким, серым… Даже Кемпстер уступила ей, а недостаток Кемпстер, пожалуй, в том, что она слишком строга.

– А что ещё?

Рассказ двоюродной сестры только наполнял меня гневом оттого, что я был неспособен облегчить страдания Эйлин здесь и сейчас же.

– После того как доктор Хейл ушёл… Ты ведь знаешь, какой он добрый и мягкий? Эйлин любит его, играет с ним, даже сидит у него на коленях… Однажды он давал указания насчёт питания девочки, шутил с ней, что нельзя есть того и другого, и так далее. Вдруг лицо у неё снова посерело, она завопила… она так ужасно, пронзительно кричит, как будто режет меня ножом! Потом Эйлин спрыгнула с колен доктора, бросилась в детскую и заперлась там с едой, которую только могла найти – хлеб, яблоки, холодное мясо и прочее! Представляешь?

– Едой?! – воскликнул я. Меня снова пронзила острая боль.

– Час спустя я наконец-то выманила дочь – она дрожала как осиновый лист и упала мне в объятия совершенно без сил. Эйлин не могла сказать ничего, кроме одной фразы, но её она повторяла без конца, с такой мольбой, что моё сердце разрывалось… – Тереза запнулась.

– Какой фразы? Скажи мне!

– «Я снова умру от голода». Она плакала и повторяла эти слова без конца: «Я останусь без пищи и умру!» И, можешь ли поверить, пока Эйлин сидела в чулане в детской, она объелась пирожными и прочим и несколько дней после этого страдала от тошноты. К тому же теперь она видеть не может бедного доктора Хейла, так что бессмысленно звать его к девочке – от его визитов становится только хуже.

Пока двоюродная сестра это рассказывала, я встал с места и принялся расхаживать по залу, не говоря почти ни слова. Передо мной одна странная идея за другой выплывали из бездонной тьмы, вступали с другими идеями в схватку, кружа и мельтеша в моём мозгу. Существенного сказать мне, впрочем, было нечего – теории и предположения имеют малую практическую ценность, если вы с собеседником их не разделяете.

– А кроме того? – тихо спросил я, встав позади Терезы и положив руки ей на плечи. Я избегал излишних проявлений сочувствия, боясь, что кузина разрыдается. Она немедленно вскочила и повернулась ко мне, восклицая:

– О, Джордж, как я рада, что ты здесь! Какой ты сильный, какой заботливый – стоит тебе положить свои большие руки мне на плечи, как я испытываю прилив смелости. Но, поверь мне, девочка до смерти пугает меня…

– Вы, конечно же, здесь не останетесь?

– Мы уезжаем в конце недели. Я знаю, что в это время ты не бросишь меня, и Эйлин будет здорова, пока ты здесь! Ты оказываешь на неё поразительное влияние.

– Боже, храни нашу бедную маленькую фантазёрку! Положись на меня, Тереза. Сегодня я пошлю в город за моими вещами.

Затем двоюродная сестра рассказала мне об инциденте с комнатой – простая история, которая тем не менее обладала большей жуткой убедительностью, чем все остальные случаи, вместе взятые. На первом этаже была комната – предполагалось, что там Эйлин будет переодеваться в сырую погоду, потому что до детской было далеко идти, и её ботинки оставили бы грязные следы по всему дому. Но в эту комнату Эйлин входить не могла, и никто не знал почему. Факты оставались фактами: стоило девочке впервые туда вбежать в сопровождении матери, как Эйлин застыла, шатаясь на месте, готовая упасть, а затем бросилась на стену (точнее, на определённый участок стены) и принялась бить по ней кулаками, пока не разбила руки в кровь, оставив следы на обоях. При этом девочка кричала так, что слышали даже садовники, подметавшие в тот момент гравийную дорожку. Всё это заняло меньше минуты; Эйлин что-то кричала в безумии, но Тереза была так потрясена, что не запомнила и даже не расслышала слов. Затем девочка заметалась по комнате в поисках выхода, чуть не сбив мать с ног, а оказавшись наконец-то снаружи, упала без сознания на каменный пол в коридоре.

– Неужели это просто фантазии? – прошептала Тереза, не в силах скрывать дрожь в голосе. – Просто история, выдуманная и разыгранная Эйлин?..

Некоторое время мы молча смотрели друг другу в глаза. Страх матери за своё дитя откликался растущим страхом в моём сердце – ужасом другого рода, но столь же великим. Наконец я произнёс:

– Завтра я поговорю с ней. Сегодня уже слишком поздно, и ни к чему волновать девочку. Возможно… при необходимости… я… я помогу ей и другим образом.

На следующий день я отправился к Эйлин.