Дети с богатым воображением, склонные задавать странные вопросы о жизни и обладающие хрупкими нервами, должно быть, доставляют своим родителям больше беспокойства, чем радости. Вот и Эйлин, дочь моей овдовевшей двоюродной сестры, с самого начала показалась мне особенно яркой представительницей подобных детей. Девочка с первой же встречи ко мне привязалась, тем самым (с точки зрения своей матери) возложив мне на плечи обязанности «дяди», от которых я не имел права уклоняться (пусть у меня и не было такого желания). Я обожал это диковатое, непослушное и загадочное существо, но воспитывать его было не всегда легко: ярко выраженные чудачества девочки требовали особенно умелого наставника.

Дело было не только в том, что игры Эйлин выглядели необычайно искренними и запоминающимися, или в том, что она часами беседовала со своими невидимыми друзьями – трогала их, подставляла им губы для поцелуев, открывала двери, впуская и выпуская, ставила для них кресла, подставки для ног и даже цветы – я видел многих детей, делавших то же самое с не меньшей искренностью. Но Эйлин так твёрдо верила словам своих товарищей по играм, что они оказывали влияние на жизнь и, как следствие, здоровье девочки.

По-видимому, друзья Эйлин рассказывали ей истории, главной героиней которых была она сама, и истории эти были не только зловещими, но и бестолковыми. Мы с моей кузиной оба можем поручиться: девочка не раз садилась в угол своей комнаты лицом к лицу с воображаемым Гостем, занимавшим заботливо поставленное кресло. Рядом с креслом также ставилась подставка для ног (время от времени Эйлин меняла её положение), а напротив – стол, на который опирались локти невидимого Гостя, украшенный вазой с цветами (каждому гостю – свои). За этим столом Эйлин замирала (иногда на целый час), глядя в незримое лицо своего собеседника, а тот рассказывал ей историю, где девочка играла чрезвычайно важную роль. Чувства сменяли друг друга на лице моей племянницы, широко распахнутые глаза наполнялись слезами, а иногда и ужасом. Изредка Эйлин смеялась или шёпотом задавала вопрос, но по большей части просто сидела на месте, натянутая как струна, неестественно глубоко погружаясь в беззвучный рассказ невидимых губ, повествовавших о приключениях, пережитых ею же самой.

Но ужас, производимый этими необычными лекциями, начал подрывать хрупкое здоровье девочки уже в нежном возрасте восьми лет, за чем последовали насмешки со стороны матери (намерения моей кузины были благи, но действия оставляли желать лучшего). Тогда Эйлин продолжила свои игры тайком от неё, отчего нервы и нрав девочки потерпели слишком сильное потрясение. Вслед за этим меня призвали к племяннице с целью получить совет, что было мне совсем не в радость.

– Что ты думаешь, Джордж? Как мне быть? Доктор Хейл советует моцион, общение, морской воздух и тому подобное, но ничего из этого не помогает?

– Ты не пробовала говорить с ней по душам? Точнее, она не пробовала говорить по душам с тобой? – осторожно спросил я.

Моя двоюродная сестра, по-видимому обидевшись, воскликнула:

– Само собой! У Эйлин нет никаких тайн от своей матери! Она мне полностью доверяет!

– Но ты ведь смеялась над дочерью, чтобы её перевоспитать.

– Да, и благодаря этому теперь она говорит с воображаемыми друзьями намного реже…

– Или намного лучше это скрывает, – предположил я. Кузина лишь высокомерно пожала плечами. Повисло молчание, не разрешившее, однако, беспокойства двоюродной сестры и моего доброжелательного интереса к фантазиям племянницы. Наконец я снова попытался завязать разговор:

– Нам, большим, такие фантазии всегда кажутся странными. Мы больше в них не верим, хотя продолжаем фантазировать на протяжении всей жизни, однако Эйлин и прочие дети…

– Ты знаешь причину моего волнения! – прервала меня кузина, понизив голос. – Я полагаю, у нас есть причины для серьёзного беспокойства. Джордж, – продолжала она, серьёзно глядя мне в лицо, – мне нужна твоя помощь! Прошу тебя, сделай всё, что можешь! Ты всегда был настоящим другом…

– Тереза, – отвечал я, тщательно выбирая слова и произнося их со значением, – семья Эйлин с обеих сторон никогда не страдала сумасшествием. Насколько я вижу сам, девочка обладает превосходным душевным здоровьем, невзирая на чересчур развитое воображение. Самое важное – не загнать её фантазии вглубь своими насмешками. Выманивай их наружу, разгоняй их образованием, направляй в нужное русло своей чуткостью и сочувствием, разговори Эйлин, чтобы она всё тебе рассказывала, и так далее. Возможно, ей нужно внимательное наблюдение, но не более.

Некоторое время Тереза молча внимательно меня разглядывала. Её лицо чуть подрагивало. Я сразу догадался по её интонациям, на что намекала моя двоюродная сестра: разговоры о сумасшествии наводили на неё ужас, так как она не знала, откуда оно приходило – из рая или ада? Поэтому Тереза завела беседу неловко и издалека.

– Ты просто чудо, Джордж! – наконец воскликнула она. – У тебя почти на каждый случай есть теория!..

– Догадка, – кивнул я.

– Но гипноз тоже мог бы оказаться полезным – ты ведь умеешь это! Конечно… только если ты сочтёшь это безопасным… и неоскорбительным для провидения…

Прежде чем кузина зашла в своих мыслях достаточно далеко, так что отказ причинил бы ей страдания, я поспешил остановить её:

– Тереза, скажу тебе сразу: дети – не подопытные для экспериментов в гипнозе! Я уверен, любой разумный человек вроде тебя согласится, что подобное недопустимо.

– Я всего лишь имела в виду маленький… намёк… – неуверенно продолжала она.

– Намёк от матери будет намного лучше.

– Увы, мать уже лишилась авторитета из-за своих насмешек, – жалобно ответила Тереза, признавая свою ошибку.

– Да, тебе не следовало так поступать. Почему же ты так сделала?

Глаза Терезы приобрели выражение, которое (я знал это по своему опыту с истерическими особами) всегда предшествовало слезам. Двоюродная сестра огляделась, не подслушивал ли кто, и прошептала слова, от которых между нами проскользнула тень, наполнив сентябрьский вечер внезапным, необъяснимым холодом:

– Джордж, я хотела бы… хотела бы быть уверена, что всё это только фантазии. Я хочу сказать…

– Что ты имеешь в виду? – строго произнёс я, пытаясь скрыть собственное беспокойство, но ответом мне был поток слёз, исключавший любое разумное рассуждение. Мать больше не могла сдерживать страх за собственную плоть и кровь.

– Мне так страшно!.. Так страшно!.. – восклицала Тереза между рыданиями. Когда они чуть поутихли, я успокоил кузину:

– Я сам навещу девочку в детской. Беспокоиться не о чем – я уверен, что Эйлин в порядке, и думаю, что смогу тебе помочь.