Тем же вечером, прежде, чем его преподобие успел предпринять что-либо, дабы разыскать владельца конверта, в главном отеле состоялся костюмированный бал. Хотя Филип Эмблсайд состоял в Комитете по развлекательным мероприятиям, задача которого состояла в том, чтобы устраивать здесь простые радости, эта роль была для него лишь комплиментом самому себе: как правило, священник не посещал балов и не принимал особенного участия в деталях.

Однако тем вечером он спустился к отелю, побеседовал с парой знакомых в зале, затем скрылся в тихом уголке стеклянной галереи, где между турами танцев отдыхали гости, и зажёг трубку, чтобы покурить в тишине. Из своего укрытия за большой искусственной пальмой он мог свободно видеть залу, слушать музыку и наслаждаться видом веселящихся людей – и действительно наслаждался; вид определённо стоил того. Некоторые были в костюмах, делая происходящее ещё более живописным. На протяжении вечера несколько пар подошли так близко к месту, где сидел священник, что при желании он мог расслышать каждое их слово: возможно, танцоры, решившие «отсидеться» в галерее в ожидании своей очереди, не знали, что их так слышно, либо его преподобие оказался более надёжно укрыт тенью, чем предполагал. Однако Филип Эмблсайд не желал прислушиваться к их словам: в его голове теснилось достаточно своих мыслей – зрелище пустынных, зловещих гор по-прежнему не давало ему покоя. Закончив трубку около десяти часов вечера, его преподобие уже собирался встать и уйти, но тут появилась пара танцоров. Они сели прямо позади священника и начали говорить так громко, что тот не мог не расслышать каждое произнесённое слово.

Священник подвинул стул, чтобы выйти, при этом его взгляд случайно упал на пару. Филип Эмблсайд немедленно узнал их: девушка, явившаяся в костюме Кармен (который ей очень шёл), оказалась той самой, что так исправно являлась на его вечерние службы; а её партнёр по танцам – немолодой англичанин в простом фраке, без маскарада, – тем, кто следовал за девушкой всё лето, словно покорный раб. По-видимому, оба были так заняты друг другом, что не заметили его преподобие.

Нельзя сказать, что он замешкался – просто некая внешняя сила схватила его за плечи, толкнула обратно на стул, и мистер Эмблсайд остался и принялся слушать против собственной воли (ибо никогда не испытывал склонности к подслушиванию).

Рассказывая об этих событиях, он сообщает всё как есть, даже не пытаясь найти оправдания такому бесчестному поступку, а проще говоря, что не мог ничего поделать – такова была сила наития, которой невозможно сопротивляться. Филип Эмблсайд снова, как и днём в горах, понял: он – всего лишь пешка в игре, очень важной для некоего Разума, способного рассмотреть её далёкую концовку.

Голос мужчины, под загаром которого виднелась бледность, был тих, но бесконечно искренен и строг – женщинам подобная серьёзность нравится, только когда она способна найти в себе такую же искренность. Он заговорил, как только они сели, по-видимому продолжая начатый разговор, и в голосе его слышалась страсть:

– Да, мне нужны твои деньги! И деньги, и ты, твоя жизнь и душа, твоя юность, жизненные силы, таланты, сила воли – мне нужно всё, всё твоё! – Он говорил очень тихо, но в голосе не было и следа дрожи. Он ставил на кон всё – только немолодой, но по-прежнему крепкий мужчина, охваченный истинным чувством, способен играть так. – Мне не нужен никто, кроме тебя, – таков мой расчёт! Таков наш расчёт, расчёт самого Бога! Я хочу, чтобы ты проснулась, изменила свою жизнь, обрела своё подлинное прекрасное Я! Наш с тобой брак будет успешным – для нас и для остальных! Я никогда тебя не брошу, пока ты не отдашься миру или… другому. – На последнем слове его голос стал ещё тише.

Его преподобие, затаив дыхание, ждал ответа. На слова, исполненные такого пламенного, пусть и сдержанного чувства, можно было ответить только искренностью; однако некоторое время Кармен просто играла маленьким красным веером, покрытым блёстками и свисавшим с её пальчика. Выражение лица девушки оставалось неразличимо за чёрным домино – только глаза сверкали. Её спутник продолжал, теперь почти мрачно:

– Разница в возрасте – ничто. Ты предназначена мне, и я готов доказать, что предназначен тебе. Я ясно вижу прекрасную душу, скрывающуюся в тебе, и способен помочь её красоте проявиться, сделать тебя настоящей. Твоя душа обретёт ценность и место в грандиозной сети Божественных предназначений. Те мальчишки – что они такое? На что они способны для тебя? А у меня есть большой, практичный и полезный план – и тебе, и мне в нём найдётся место. Своей великой бескорыстной любовью я отметил тебя среди целого мира – мне нужна только ты. Ты пойдёшь мне навстречу?

Девушка по-прежнему хранила молчание, склонив голову, только хлопнув спутника по колену два-три раза веером, как бы игриво.

– Я мужчина, и мужчина сильный, – продолжал он. – Моя сила узнаёт силу в тебе и тянется ей навстречу; позволь мне заключить тебя в объятия, вылепить из тебя лучшую женщину, вести с тобой прекрасную, правильную жизнь. Позабудь свои детские игры и иди ко мне – мои объятия жаждут! Клянусь, я могу подарить тебе счастье, которого никогда не знала ни одна женщина; однако мне ты нужна не для моего счастья, но ради более высшей цели… и, – добавил он тише, помолчав, – без тебя мой – наш – великолепный план закончится ничем. Я один не могу его выполнить, а в мире есть только одна Ты. Ответь мне сейчас – помнишь, ты ведь обещала сегодня?.. Завтра я уезжаю, и мне предстоят немало дней в Лондоне; ответь мне, чтобы я мог взять с собой хоть что-то!

Странный способ ухаживать, подумал его преподобие – никогда ещё Филип Эмблсайд не слышал ничего подобного. Любой другой легкомысленной девице всё это уже давно наскучило бы, но страсть мужчины просвечивала из-за слов (едва ли способных вдохновить), воспламеняя сам воздух вокруг. При звуках его голоса песня скрипок казалась жидкой и низкопробной, блеск бальной залы – дешёвым, и костюм Кармен выглядел совсем не к месту. Мистер Эмблсайд снова вернулся в состояние, посетившее его в горах, где силы самого Космоса непосредственно соприкоснулись с его душой, понимая, что нужно слушать – рядом происходило нечто великое, важное с точки зрения самой Вселенной. И священник прислушивался к каждому слову: теперь говорила Кармен, и её тоненький, жеманный, неестественный даже голос портил всю картину:

– Ты льстишь мне, конечно… Но тогда ведь всей радости и веселью в моей жизни придёт конец! Неужели ты не понимаешь? Ты так ужасно серьёзен – я от тебя устану в первую же неделю!

Она изящно склоняла головку набок, приложив веер к щеке; и всё же (подумал слушатель) что-то в речи девушки противоречило легкомысленному тону.

– Я научу тебя счастью другого рода, – горячо ответил её спутник, – и ты никогда больше не захочешь преходящего веселья, «горячки, названной наслажденьем»![12] Я вижу в твоих глазах ответ – произнеси же его наконец и позволь мне уехать завтра, унося в сердце новое счастье! Дай своему истинному Я заговорить и никогда не замолкать больше! – Он наклонился к ней ближе, вынимая из рук веер. Даже не пытаясь вернуть безделушку, девушка сжала руки на коленях, игриво поглядывая из-за маски, и наконец делано вздохнула:

– Увидимся позже, в городе, там и решим… Там я хотя бы повеселюсь до конца лета… Для твоих программ я слишком молода…

– Нет, сейчас, – прервал девушку её спутник, удерживая взглядом. – Год назад ты сказала мне то же самое – помнишь? Я ждал всё это время… Мне нужна твоя молодость.

Девушка продолжала играть с ним ещё десять минут, а священник слушал, поражаясь его терпению. Очевидно, что ей нравилось видеть, как великая любовь бьётся о стены цитадели, которую девушка, конечно же, рано или поздно собиралась отдать спутнику. Её серьёзная половина уже знала, что ответить, но для легкомысленной части девушки происходящее было слишком забавно и захватывающе; «дитя» в ней хотело ещё немножко погулять, прежде чем навсегда сдаться своему могущественному пленителю, который поведёт её тропой жертв и испытаний навстречу высшей роли, предназначенной им для своей спутницы.

Всё это чрезвычайно утомило бы мистера Эмблсайда, если бы не бесподобное чувство, что этот флирт – часть великого плана, все подробности которого его преподобие, быть может, никогда не узнает; однако же свою маленькую роль в нём священник играл с потаённым азартом. Сквозь аляповатый блеск надушенной залы он снова увидел ужасающее Лицо с белыми губами, ощущая волны великого предназначения, безжалостно катящиеся мимо – и, невзирая на своё великолепие, включающие и такую мелочь, как эта глупенькая, тщеславная девушка. Чувствуя прилив безграничных посторонних сил, его преподобие взглянул на чёрное домино Кармен напротив, на поджатые губы, рот, маленькие блестящие глазки… и, содрогнувшись, вспомнил тот, другой Лик, таящий в глазах бури – и в то же время не гнушавшийся смотреть на крошечные, трепещущие клочки бумаги. Клочок бумаги тоже был важной составляющей великого плана, конец и начало которого оставались в тумане…

Должно быть, мысли священника ушли в сторону. Беседа тем временем приняла любопытный оборот:

– И что же это за испытание? – спросил спутник девушки не то в шутку, не то всерьёз. Теперь они оба стояли лицом к лицу. – Какое же испытание докажет, что ты важна для меня?

Теперь девушка снова сжимала в зубах красную розу – часть костюма Кармен. Возможно, именно от этого её слова оказались неразборчивы – или скрипки громче заиграли вальс, заглушая её речь. Так или иначе, преподобный Филип, как он ни дрожал, стоя на ногах и ожидая её ответа в жадном волнении (причину которого сам не понимал), расслышал только окончание фразы:

– …который я полтора месяца назад дала тебе в этой самой зале? Который ты обещал всегда носить с собой? – Впервые за весь вечер она говорила серьёзно. – Если ты можешь сдержать подобное крошечное обещание, тогда я поверю, что ты сдержишь и большую клятву. В конце концов, эта прядь волос – часть меня, ты сам так сказал! И ты обещал, что никогда-никогда с ней не расстанешься! – Она звонко рассмеялась ему в лицо, заложив руки за спину и приподнявшись на носках. Спутник девушки внезапно содрогнулся, будто его тело охватила боль, которой невозможно было противостоять. До этого он держался за спинку стула, и теперь стул громко заскрипел на натёртом полу. Спутник Кармен молчал, но глядел прямо ей в глаза, взгляд которых за чёрной маской ожесточился. Она со своей чисто женской глупостью считала эту прихоть важным шагом игры!

– Если ты потерял её, ты потеряешь и остальную, более важную часть меня! – продолжала девушка. Её лицо под гримом вспыхнуло румянцем. Она как будто думала, что её спутник тоже дурачится и готов в любой момент вынуть прядь волос из кармана, поэтому его медлительность, неловкость и – самое главное – молчание будили в девушке гнев. Её характер был полон противоречий, но на поверхности он определённо больше всего напоминал ветреную кокетку.

После молчания, показавшегося бесконечным, её спутник заговорил, и его низкий голос впервые задрожал:

– Завтра вечером в это же время ты её получишь.

– Ты же сказал, что уезжаешь утром! – Голос девушки резко и пронзительно взлетел.

– Я останусь для этого ещё на день.

Молчание. Затем:

– Значит, ты правда потерял конверт!.. Там стоит твоё имя, написанное моей рукой, и… любой, кто найдёт его, увидит мои волосы и… будет смеяться!.. – произнесла девушка, сверкая глазами. Она испытывала разочарование, ярость, гнев – глупые чувства, совершенно несоразмерные произошедшему; но лишь те, кто прожил немало лет и внимательно следили за миром вокруг на протяжении этого времени, знают, как по-детски глупа может быть реальная жизнь. Священнику, который слушал и смотрел, в тот миг эта сцена казалась по-настоящему трагической.

– До позавчерашнего дня твоя прядь ни на миг меня не покидала, – наконец ответил её спутник. – Мы с твоим братом скользили по склонам гор, и конверт выпал из моего кармана вместе с другими бумагами. Я потерял его на вершинах Ден-Бланш…

Дальнейшие слова утонули в шуме танцоров: оркестр заиграл польку, и пары начали искать друг друга. Подошёл француз в костюме Наполеона, которому Кармен пообещала танец, и увёл её; напоследок та развернулась и тоном, исполненным чистого гнева и презрения, произнесла, не выпуская из зубов розу:

– И со мной потерял меня!

И с этим исчезла. Её голос будто дрожал от слёз, а может быть, это только показалось преподобному Филипу Эмблсайду. Раздумывать над этим у него не было времени – он оказался лицом к лицу с влюблённым, отверженным по глупейшей причине и впервые обнаружившим присутствие священника. Даже тогда его преподобие не осознавал весь абсурд происходящего – это стало ясно лишь позже, в результате раздумий. В тот же момент всё казалось наистраннейшим, но очень живым сном, в котором нормы и пропорции искажались, однако положение не становилось менее трагичным. Его преподобие всем сердцем сочувствовал верному и терпеливому спутнику девушки, которая так жестоко с ним играла, отчего ему теперь грозило из-за собственной простоты потерять нечто по-настоящему важное в своей жизни… и своём плане.

Священник сделал шаг вперёд с мыслью: «Теперь мой ход». Мужчина напротив сделал неловкое движение в попытке удалиться, стыдясь и сердясь от того, что кто-то подслушал весь их разговор, но не успел – мистер Эмблсайд уже приблизился, выйдя из-за пальмы. От него требовалось только одно, и священник извлёк из внутреннего кармана белый конверт с напечатанным названием отеля, прямо под которым стояла надпись аккуратным женским почерком, и учтиво протянул его ухажёру:

– Я нашёл это сегодня днём на заснеженных склонах Ден-Бланш. – Спутник девушки не отводил взгляда от лица священника, то краснея, то бледнея. – Отнесите ей и скажите, что это вы испытывали её: отвергнет ли она столь искреннюю любовь ради такой мелочи? И умоляю простить моё вторжение – такова была воля… э-э… случая. Думаю, не нужно говорить, что всё это – исключительно между нами.

Ухажёр девушки неловко взял конверт. Его лицо медленно осветилось пониманием и благодарностью, и он начал говорить что-то несвязное, но священник не стал дожидаться, а вежливо поклонился и ушёл.

Он покинул отель, выходя в ночь, и почувствовал на лице ветер – он дул с заснеженных склонов вокруг и пел о бескрайних просторах. Над головой толпились звёзды, яркие, будто зимой, – в их слабом свете горы казались совсем близко. Мистер Эмблсайд неторопливо поднялся по деревенской улице, направляясь в хижину возле церкви, где жил.

К нему возвращались обычные, истинные пропорции всего, что составляло короткую человеческую жизнь, и внезапно его преподобие осознал всю банальность невольно подсмотренного разговора в сравнении с огромными масштабами средств, брошенных, чтобы буквально затащить достопочтенного священника за преподобный шиворот навстречу его миссии. И какой? Предоставить улику, без которой эти двое по своей глупости расстались бы, что, возможно, предотвратило бы брак, на первый взгляд совершенно несущественный.

Всё равно как если бы все механизмы всей Солнечной системы бросили на помощь двум муравьям, неспособным поднять тяжёлую сосновую иглу на вершину муравейника!

Но после краткого размышления у его преподобия появилась и другая мысль: кто знает, чем этот брак закончится? Быть может, от союза двух сил – сурового мужчины и легкомысленной девушки – родится сын, что потрясёт мир, выполняя некое предназначение, бесценное с точки зрения Божества! Полотно жизней состоит из нитей, которые им не заканчиваются; из этих нитей человек видит лишь ту часть, что находится прямо перед ним. Большинство из нас видят лишь мелочи, но не целое – начало и конец всегда скрыты. То, что выглядит незначительным и несоразмерным при отдельном рассмотрении, окажется великолепной частью Предназначения в Вечности, если посмотреть на него в правильной перспективе – из Бесконечности. И преподобному Филипу Эмблсайду казалось, что на миг его вознесли туда, откуда открывался неясный вид издалека на более важные горизонты.

Священник, нервы которого потерпели существенное потрясение, но вера бесконечно укрепилась, лёг в постель и уснул крепким сном честного человека, выполнившего свой долг, пусть и случайно. Он поспособствовал достижению цели, которой совершенно не знал, однако чувствовал – происходящее было важнее всего, с чем он до сих пор имел дело. Когда-нибудь (шептала ему вера, когда он готовил проповедь следующим утром) он увидит всё в правильной перспективе и поймёт.

1910