Преподобный Филип Эмблсайд проводил лето с миссиями в Альпах, переезжая с места на место и проводя в каждом по месяцу. Эти путешествия являли собой совершенное для его преподобия сочетание долга и наслаждения. Возраст ещё позволял ему взбираться на горы, пусть и осторожно, а добродушия в священнике было достаточно, чтобы вид весёлой толпы туристов доставлял радость и ему. Как правило, во время своих летних путешествий его преподобие состоял в Комитете по развлекательным мероприятиям и занимался организацией игр в теннис, танцев и джимханы. В будние дни почти невозможно было догадаться, что перед вами священник; по воскресеньям Филип Эмблсайд, стоя на амвоне посреди маленькой деревянной церкви, где было жарко, представлял собой весьма недурной вид – загорелый, поджарый, полный жизненных сил. Каждый год он произносил одни и те же четыре проповеди (и каждая длилась не больше десяти минут), по одной на каждое воскресенье месяца, и, переезжая в другой населённый пункт на следующий месяц, просто их повторял. Проповеди эти скорее напоминали доверительные беседы, окружающие виды с готовностью подсказывали темы – Красота, Отдохновение, Величие, Великолепие, – а случаи из местной жизни (побег одного из туристов, несчастный случай с проводником и так далее) пригождались, чтобы проиллюстрировать мораль. Но однажды летом с его преподобием случилось невероятное приключение, которое ему ещё не удалось вставить в проповедь: Филип Эмблсайд упоминает его только в беседах наедине с душами, столь же преисполненными веры, сколько он сам. Короткий рассказ об этом случае всегда начинается с фразы подобного содержания:

– Когда заходит речь о том, сколь неисповедимы пути Господни и сколь мало знаем мы, сыны человеческие, я не устаю поражаться, какие великанские средства использует Он иногда, дабы достичь на первый взгляд малозначительных целей. Помню, однажды я был с летней «миссией» на одном швейцарском курорте, высоко в горах Вале…

За этим следует любопытный рассказ, который я однажды удостоился услышать, и получить разрешение пересказать, при условии, что имена и прочие детали будут изменены.

В горной деревеньке, где его преподобие нёс в тот момент службу, церковь каждое воскресенье была переполнена, так что приходилось дважды в неделю служить вечернюю службу для тех, кто предпочитал молиться в тишине. Эти службы были дороги сердцу Филипа Эмблсайда, и он, хотя и старался, не мог не замечать пару, исправно появлявшуюся там. Они вместе сидели на последних рядах, читали одну книгу на двоих, в чём не было необходимости, выбирали уголки потемнее, словом – приходили в церковь славить не Бога, а друг друга.

Однако его преподобие придерживался широких взглядов: роман, завязанный под благостной сенью священного здания, имеет больше шансов вырасти в истинную любовь, чем пламя, вспыхнувшее в лихорадке бального зала. А истинная любовь – всегда жертва на алтаре Бога. Священник хорошо знал эту пару: мужчине было хорошо за сорок, он отличался немногословностью и серьёзностью, девушка была юна, жива, эффектна и проказлива. Она любила пофлиртовать с разными людьми, и в искренность её чувств трудно было поверить. Барышня была осторожна и стремилась скрывать их отношения, выбирая для беседы не оживлённый сад или бальный зал, а полупустую церковь во время вечерней службы. Однако, невзирая на её усилия, пара резко выделялась – не только из-за разницы в возрасте, характере и внешности, но и оттого, что все знали: она богата, тщеславна и непостоянна, он же ведёт в Лондоне жизнь бедную, трудную, по сути аскетичную, которая исключает так называемые радости и удовольствия.

– И что она нашла в нём? Он скучен и в два раза её старше! – говорили между собой дамы преклонных лет. Обычно они сходились на том, что девица могла вертеть им как хотела, и это её забавляло. Иногда женщины ехидно замечали:

– Какой славный повод для неё потратить своё состояние!

Мужчины же, если и говорили что-либо, то довольствовались только этим:

– Он по уши в неё влюблён… Надеюсь, впрочем, у них всё выйдет – славный малый!

Всегда жалко видеть стоящего мужчину, наповал сражённого красотой обыкновенной мирской девицы, однако его преподобие обладал хорошим чутьём на божественное, как бы глубоко оно ни скрывалось. Священник почувствовал, что за легкомыслием девушки и её желанием влюблять в себя, только чтобы почувствовать триумф, лежала жажда чего-то истинного. Филип Эмблсайд сделал вывод (и, возможно, вывод даже предшествовал рассуждению!), что она, как бабочка, летевшая на пламя, сама того не желая, притянулась к силе и набожности этого мужчины, а вслед за тем и к более достойной жизни. В конце концов, душа этой девушки заслуживала, чтобы её «спасли» – быть может, немолодой кавалер был возможностью для побега от греха, предоставленной самим Богом, и девушке оставалось только ею воспользоваться.

До сих пор рассказ Эмблсайда вполне обычен: он увидел мужчину и девушку, очень мало о них зная. Но с этого момента его история начинает терять соразмерность – точнее, «малые знания сынов человеческих» оказываются слишком близки к своему объекту, чтобы рассмотреть его в нужной перспективе. Если бы эту историю рассказал вам любой другой человек, вы сказали бы: «Фантазия», «Бред» или ещё что-либо, кажущееся подходящим. Но, сидя рядом с этим истовым в вере и здравомыслящим священником, бледное лицо которого резко оттеняло пламя в синих глазах, устремлённых вдаль, и слушая, с каким волнением и убеждением в истинности своих слов он негромко ведёт рассказ в простых, коротких, даже нестройных фразах, многое оставлявших воображению, вы мгновенно убеждались, что излагаемые события были не менее правдивы и подлинны, чем поезда или cобор Святого Павла.

Его преподобие действительно видел то, о чём рассказывал, пусть большинству людей и незнакомы подобные зрелища. Филип Эмблсайд по-настоящему оказался пешкой в настоящей игре, закончившейся браком той девушки, благодаря которому её жизнь и душа были, так сказать, спасены. Её дух и разум целиком были, поелику возможно, подняты на более высокий уровень благодаря плану, задуманному Богом ещё при сотворении мира, но средства, задействованные ради этой цели, были так велики и блистательны, что казались излишними… Вспоминая фразу, с которой Эмблсайд всегда начинает свой рассказ, нельзя не задуматься, однако никто, слышавший его повесть, не задавал вопросов, когда она заканчивалась: сказать было нечего.

Вся эта история казалась продуманной до последней мелочи: в тот самый вторник Эмблсайд вышел из дома без сопровождения проводника-носильщика, который обычно носил за его преподобием телескоп, камеру и завтрак. Покидая дом в шесть утра, священник взял с собой только ледоруб, небольшой ранец с едой и жилет из шетландской шерсти – на горной вершине будет холодно.

Близился конец августа, и стоял один из тех дней, когда в воздухе витает нечто (обычно предчувствие дождя), из-за чего горы, с одной стороны, кажутся неестественно близки, а с другой – каждый пик, обрыв и ущелье внушают ужас своими размерами, которые вы по-настоящему осознаёте лишь тогда: они рядом и в то же время бесконечно далеко, в глубине небес, будто недостижимый пейзаж из мира грёз. Подобное сочетание близости и дали способно обмануть зрение, и пока Эмблсайд усердно забирался по склонам гор, не поднимая глаз, внушительные массивы Альп казались ему совсем близкими. Однако стоило его преподобию остановиться, перевести дыхание и приглядеться, как он понял – жалкое двуногое вроде него неспособно покорить подобное расстояние своими крошечными шагами; и, поднявшись из долины туда, где воздух был чище, священник в этом только убедился. Вся цепь альпийских гор вокруг словно оказалась на бесконечно более высоком уровне бытия, чем Эмблсайд когда-либо видел, и он показался себе насекомым, ползущим по лунным кратерам. Посреди этого великолепного пейзажа собственная малость и незначительность, как никогда прежде, тяготили его преподобие; и в то же время священник чувствовал, как велика его душа перед Богом, поставившим его самого и ему подобных надо всей этой хаотичной, безумной планетой.

Эмблсайд увидел горы как «живую одежду божества»[11], а природу – как выражение некой части Бога, которую не дано было выразить человеку, но которая входила в Его план и была движима Его волей. Великолепие неодушевлённых Альп нашло отклик в загадочном великолепии, скрывавшемся в священнике, и мистическим образом открыло его преподобию громогласное Божье слово, вложенное в природу во всех её формах и настроениях. Соприкасаясь с духом гор, Филип Эмблсайд был рад своему одиночеству.

Состояние священника можно было описать простой фразой: горы принимали его. В сокровенных глубинах его существа проснулись ликующие силы, находившиеся в родстве с самой планетой, по которой он совершал своё незначительное путешествие. Коварный Па-де-Илье обычно вызывал у священника головокружение и опасения, но сегодня на том же месте его преподобие испытывал только радость; у его ног разверзалась бездна, но она пробуждала не страх, а восхищение.

Филипу Эмблсайду от радости хотелось кричать и бежать. Наконец он оказался в пустынной впадине из камней и сланца, без единой травинки – с трёх сторон это место ограничивали неприступные склоны, покрытые ледниками. Сама впадина находилась на уровне семи тысяч футов над морем, а вершины и хребты вокруг достигали двенадцати тысяч. Его преподобие был хорошим скалолазом, и два часа размеренного подъёма он решил прервать отдыхом здесь. Разреженный воздух переполняло гнетущее одиночество; крутые склоны вокруг укутывали плотные бело-синие одеяла ледников, время от времени роняя куски льда в сланцевую впадину – солнце яростно сияло в безоблачном небе. Прежде чем покорять просторное белоснежное поле, начинавшееся у самых его ног, священник вынул синие очки, отвязал канат, съел немного шоколада и вынул из рюкзака чернослив, зная, что скоро его настигнет жажда. Лёд – это, конечно, тоже вода, но пить её нельзя.

– Я совсем как блоха среди этих ужасных просторов! – воскликнул Филип Эмблайд. – Однако же я способен против них выстоять – это ли не чудо?!

Он поднялся, поправляя очки на голове, уже совсем готовый пуститься в путь, но тут испытал странное и непривычное ощущение, тонкое, как игла, и хрупкое, как волосок, терзавшее его разум, невзирая на всё великолепие ослепительного августовского солнца и весь трепет, что внушали эти пустынные просторы. Его преподобию казалось, что он не один, и священник инстинктивно обернулся, как человек, которого окликнули во тьме, более того – которого звали уже некоторое время, но только сейчас этот зов привлёк его внимание. Филип Эмблсайд пристально оглядывал необъятную пустынную впадину.

Однако, куда бы ни падал его взор, священник видел только камни, сверкающий снег, тёмные ущелья и бесконечные вершины, зубами вонзавшиеся в синее небо, сверкая, как начищенная сталь. Повсюду было пусто; щёки Эмблсайда овевал ветер, но камней ветер касался беззвучно, а деревьев и травы здесь не было, и шелестеть было нечем. Ни одна птица не тревожила крыльями воздуха; вдали гудели бесчисленные водопады, но подобный медленный и монотонный звук никто не принял бы за голос, не придал бы ему ритм фразы. Его преподобие искал, насколько хватал глаз, нет ли на необъятных склонах и головокружительных вершинах попавшего в беду скалолаза, позвавшего сверху на помощь, но так и не нашёл ни малейшего движения. Звуки так и не повторились, если вовсе прозвучали в первый раз… и всё же Филип Эмблсайд твёрдо знал: он здесь теперь не один. Съев ещё шоколада и положив в рот пару ягод чернослива, чтобы сосать их, он надел синие очки и стал подниматься на очередную вершину.

Чем дальше он поднимался, тем больше и страшнее становились горы. Теперь он видел подлинное расстояние между вершинами: пространство снизу выглядело небольшим, но при приближении раздвигалось, словно телескоп. Час превратился в два часа, и только далеко за полдень его преподобие достиг обрыва, где обещал себе пообедать. И всю эту дорогу его непрестанно сопровождала мысль, что он не один. Мысль озадачивала, тревожила и, возможно, немного пугала священника; не раз ей удавалось заставить его остановиться и задуматься, не стоит ли повернуть назад?

Действительно – и это было интереснее всего – идея имела над ним непосредственную, умышленную власть. Сотни мелких деталей, казавшихся, пока их не обдумаешь, случайными, говорили священнику, что нужно сменить маршрут. В его сознании образовывалось нечто новое, будто гнездо (так казалось Эмблсайду), постепенно складывающееся из крошечных травинок и веточек, которые приносит птица. Точно так же откуда-то извне в мозг священника начал поступать непрерывный поток мыслей, образовавших сперва впечатление, затем желание и, наконец, несомненное намерение, подталкивавшее поступки священника, свив гнездо среди корней, где деревом была его воля. Сам не понимая, как так вышло, его преподобие передумал.

– Я хотел подняться, но не стану, – сказал он себе, сидя на головокружительном обрыве и поедая сваренные вкрутую яйца и хлеб с маслом и сахаром. – Я пойду налево и снова вернусь в ту впадину. Думаю, так будет… приятнее!

Настоящей причины не было, и его преподобие не стал даже её выдумывать.

Стоило ему это сказать, как священник ощутил, будто ему стало легче и камень упал с души, – словом, он почувствовал, что идёт по тропе, которая ему предписана.

Конечно, для человека, у которого искать во всём волю его личного, им почитаемого Божества давно вошло в привычку, здесь не было ничего странного, хотя священник никогда на своей памяти не чувствовал, чтобы его направляли так явно и настойчиво. Теперь ощущение, что его «направляют», стало уверенностью. Чтобы следовать указаниям как можно лучше, его преподобие отодвинул собственную волю на самый дальний план и навострил все органы чувств, дабы не пропустить ни малейшего приказа, который новый директивный орган снизойдёт ему доверить.

Поэтому после обеда он направился по диагонали вдоль крутого заснеженного склона, который должен был привести обратно во впадину, но чуть поближе к её верху. Не пройдя и сотни ярдов, священник набрёл на след другого скалолаза, оставленный, пожалуй, пару дней назад – в углублениях виднелись свежие снежинки. Судя по размерам следов, здесь проходили двое взрослых мужчин; священник также заметил отметки от ледоруба и редкие полоски каната. Скалолазы направлялись прямиком во впадину внизу, где-то они скользили, где-то и катились кубарем – в тех местах был размётан снег. Однако на пути им не попалось никаких опасностей, обрывов или ущелий – заснеженный склон спускался прямиком в сланцевую долину.

– Последую-ка я их примеру, – сказал преподобный Филип Эмблсайд, надел кожаное сиденье, предназначенное для скольжения, и сел. Не прошло и секунды, как он стремительно понёсся по жёсткой земле, где, правда, попадались и впадины с мягким снегом, замедлявшие его, из которых он вылетал, дрожа и промокнув насквозь. Наконец его преподобие встал, опёрся на ледоруб и попытался скользить на ногах, но земля оказалась недостаточно гладкой. Он покатился, заскользил, сел и продолжил скользить крупными рывками. Голова священника шла кругом, и он радовался, как дитя.

Тем не менее его преподобие и бдительности не терял, подспудно чувствуя, что исполняет волю той самой Силы, сначала убедившей его сменить маршрут, а теперь ведущей в некое определённое место с некой определённой целью. И тут Филипа Эмблсайда впервые охватило неясное ощущение беды: оно с каждым мигом росло, пока не выросло в зловещее предчувствие, в откровение грядущего, если хотите. Священник не мог отогнать мысль, что сверхъестественные силы ведут его на место некой катастрофы, куда он прибудет в самый последний момент, чтобы кого-то спасти. Его преподобие уже оглядывался вокруг в поисках тела – да, тела! – а в своём подсознании в силу привычки уже представлял, насколько полезна эта история будет для будущей проповеди.

Однако ничего не было видно – непрерывная и чёткая цепочка следов спускалась в каменистую долину тонкой, волнистой линией. Священник проследил её взглядом до самого конца и сказал себе, присаживаясь и готовясь сделать последний рывок до конца склона:

– Во всяком случае, к тем двоим это отношения не имеет. Тут никаких несчастных случаев произойти не может – такой мягкий снег и камней не встречается…

Этой фразе – или мысли – суждено было остаться незаконченной: преподобный Филип потерял равновесие, стремительно заскользил по склону бочком и с чрезвычайно несолидным видом плюхнулся в лощину на стороне. Рот и глаза ему залепило снегом, ноги подворачивались, вся спина промокла от ледяной воды. Его преподобие поднялся на на ноги, с трудом переводя дыхание и отплёвываясь. К счастью, на топоре была кожаная петля, иначе орудие бы потерялось; фетровая шляпа священника на подвязках уже катилась, будто волчок, вниз по склону, а за ней и синие очки – то и другое от хозяина отделяла сотня футов.

Пока его преподобие отряхивался от снега, ему открылась истина – словно чья-то рука хлопнула его по спине, а чей-то голос произнёс пять простых слов: «Ты на месте. Смотри же!» Филип Эмблсайд немедленно принялся рыскать острым взглядом, но не нашёл ничего – по крайней мере, ничего, что оправдывало бы зловещее предчувствие. Здесь не было никаких мёртвых тел или признаков несчастных случаев – собственно, им и случиться-то было негде! Его преподобие начал копать топором во впадине, полной мягкого снега, но глубина этого снега не достигала и двух футов, а за пределами впадины он оказался таким твёрдым, гладким и плотным, что мало отличался ото льда. Едва ли тут лежал труп крупнее кошки!

В ушах священника по-прежнему раздавались слова: «Ты на месте! Ищи как следует!», и чем больше он искал, ничего не находя, тем громче в мозгу отдавались звуки этого приказа. Именно сюда Филип Эмблсайд должен был прийти с некой целью: найти что-то или что-то сделать, словом, выполнить волю той самой Силы, что так бережно вела его весь день. Он положительно не мог отрицать своё предчувствие – такое отчётливое, такое невыносимо сильное и огромное.

Его преподобие надёжно оперся на топор, приостановился и стал оглядываться. Со всех сторон в лицо бил солнечный свет, отражаясь от снега; позади, совсем близко, нависли величественные чёрные обрывы, слева послеполуденное солнце играло на хрупких вершинах необъятного ледника, справа разворачивались пустынные просторы из сланца и морены, которые заканчивались дюжиной вершин, буквально плывущих в небесах, среди белых облаков, струящихся на запад. Единственные звуки исходили от водопадов, единственным признаком человеческого присутствия был одинокий след невидимых альпинистов. Повсюду его преподобие видел только неподвижный лик природы, беззвучный и внушающий трепет.

Вдруг в монотонном звуке водопада послышался другой звук – слабый шелест, будто от крошечных крыльев. Священник развернулся в направлении звука так резко, как если бы это был выстрел… и снова не увидел ничего. Всё затихло; снизу, вверх по склону, до Филипа Эмблсайда долетел порыв ледяного ветра, от которого его преподобие задрожал, а с ветром – шелест шляпы и очков, сползающих вниз. Должно быть, эти звуки он и принял за шелест крыл.

После таких долгих и бесплодных поисков его преподобие наконец решил, что остаётся только продолжать свой путь – солнце садилось, а идти до тех мест, где приближение сумерек вызывает лишь равнодушие, было неблизко. Преподобный Филип Эмблсайд испытывал утомление и, говоря по правде, раздражение, чего стыдился.

– Если всё это взаправду, – вполголоса гневно произнёс он, – почему нельзя ясно объяснить, что я должен сделать?

Вслед за этой мыслью немедленно снова раздался странный шелест.

Бесспорно, его преподобие прекрасно понимал, что этот звук имеет непосредственное отношение ко всему смыслу того дня и его присутствию в данном конкретном месте: Филип Эмблсайд должен был на этом месте что-то выяснить, именно поэтому он упал сюда и задержался здесь. Всё это священник знал и чувствовал, но теперь у него закончилось терпение. Ему было слишком холодно, и он слишком устал, чтобы посвящать дальнейшему расследованию хоть сколько-нибудь времени; к тому же вожжи Эмблсайда беспокойно дёргала тревога.

Поэтому на сей раз он сделал вид, что ничего не слышит, опёрся на топор и приготовился скользить к самому низу склона. Священник уже был полностью готов, но тут замер от ужаса хуже, чем сама смерть, охватившего его с такой Силой, какой он не испытывал никогда и могущей сравниться разве что со всей Вселенной, вместе взятой.

Позади его преподобия, совсем близко, посреди диких гор, внезапно появилось Лицо. Оно было близким, как ручка ледоруба, которую Филип Эмблсайд крепко сжимал в руках, – и в то же время таким далёким и необъятным в размерах, что священник до сих пор не понимает, каким образом вообще различил в нём Лицо. Однако это, без сомнения, оставалось лицом живого существа, которое глазами – точнее, взглядом: глаза священник скорее представлял себе, нежели видел – указывало на что-то лежавшее прямо у ног его преподобия.

Он рухнул обратно в снег: его сердце страшно колотилось, всё тело было липким от холодного пота. Священник не смотрел на какую-либо отдельную черту – он видел, что весь великанский пейзаж перед ним сложился в ужасающий Лик, а взор этого Лика падал на крошечную точку прямо перед Филипом Эмблсайдом. Только сейчас он заметил, что именно из этой точки исходил знакомый шелест.

Неудивительно, что священник до сих пор неспособен описать весь ужас, внушённый бледным гигантским Лицом на весь день. На обнажённой серой скале заснеженные склоны подчёркивали щёки, обрывы становились морщинами, облака – волосами, развевающимися в синеве, ледники с двумя тёмными линиями морены – великолепными бровями; внушительные рельефные колонны из слоёв горных пород выделялись, будто мышцы необъятной шеи. Плечи, на которых она покоилась, и остальные части едва различимого огромного тела уходили далеко вниз, в бездну – при попытке это представить у его преподобия закружилась голова.

Его разум пошатнулся: казалось, будто этот великолепный титанический Лик подавит всё существо священника. Филип Эмблсайд окаменел от ужаса при виде спокойствия на этом Лице, совершенно неподвижном, железном, беспощадном и равнодушном. Одна только мысль, что он осмелился сомневаться в Лице, сопротивляться его воле и сердиться на него, внушила душе священника смертельный ужас, отнимающий ясность воспоминаний – может быть, хотя и ненадолго, и само сознание.

Его преподобие думает, что он упал в обморок; должно быть, он так никогда не узнал и не понял, что именно произошло. Описывая это, всё, что Филип Эмблсайд может сказать, – его взгляд унёс поток зрения, направленного Горным Лицом на землю, а потом глаза священника опустились на крошечную белую безделушку, которая шелестела на ветру у его ног.

Он увидел, куда смотрело Лицо – и куда он по воле Лица должен был посмотреть тоже; он увидел то, что видело оно.

Перед Филипом Эмблсайдом из снега выглядывала бумага. Он машинально остановился и подобрал – это оказался заклеенный конверт, на котором было напечатано название одного из отелей в деревне и красивым почерком написано мужское имя без фамилии. Приоткрыв уголок конверта, его преподобие увидел внутри тёмный локон волос – и всё.

Именно в этот миг снег под ногами священника подался, и Филип Эмблсайд на всех парах понёсся к низу склона, вовремя остановившись, чтобы избежать очень неприятного столкновения с каменисто-сланцевой поверхностью.

Всё это произошло менее чем за тридцать секунд. Стремительный спуск и тряска вернули его преподобие в нормальное состояние разума, а давление, которое он испытывал весь день, пропало, и горы приняли обычный вид. Филип Эмблсайд испытал неописуемое облегчение: теперь он снова обрёл свободу и собственную волю, выполнив своё предназначение; его больше не вели и не подталкивали.

Он положил конвертик во внутренний карман, подобрал шляпу и очки, поел шоколада и чернослива и бодрым шагом пустился в трёхчасовой путь навстречу деревне – и, конечно же, ужину. Всю дорогу его не покидало великолепие того лица во всей его прекрасной бледности, вызывавшее неописуемые чувства; при этом, однако же, его преподобие не покидала и другая мысль: «Такие фантастические усилия ради такого крошечного результата! Хитрейшие маневры, зрелища, потрясающее воображение, давление на мой малозначительный дух – и всё ради того, чтобы в конце концов я нашёл девичий локон в конверте, выпавшем, по-видимому, из кармана какого-то неосторожного скалолаза!»

Чем больше преподобный Филип Эмблсайд об этом думал, тем больше удивлялся. Одно было точным – он необычайно обрадовался, оказавшись дома до темноты: воспоминания о Горном Лике едва ли составили бы хорошего спутника священнику на лесных тропах и одиноких склонах в сумерках.