Наконец ему надоело молчать.

– Странно все-таки, – зачастил он скороговоркой, словно хотел поскорее высказаться и прекратить разговор, – очень странно… я имею в виду ту выдру.

Я-то думал, он заговорит совсем о другом, и поэтому уставился на него с откровенным изумлением.

– Лишнее свидетельство того, что место тут совсем дикое. Выдры очень пугливые твари…

– Да я не об этом! – перебил меня он. – Я… я… Как ты думаешь, это действительно была выдра?

– О господи! А кто же ещё?

– Я ведь увидел её раньше, чем ты. И знаешь, в первый момент она показалась мне слишком большой… выдры такими не бывают.

– Ну мало ли что, лучи так легли на воду, чисто оптический эффект, и темновато уже было…

Свид пропустил моё замечание мимо ушей, думая о чём-то своём.

– И глаза жёлтые-жёлтые… – пробормотал он.

– Тоже из-за солнца. – Я рассмеялся, но чуть громче, чем следовало бы. – А сейчас ты, наверное, спросишь, был ли тот малый на лодке всамделиш…

Я осёкся, увидев, что он снова замер, обернувшись в сторону ветра с таким выражением лица, что у меня слова застряли в горле. Вновь повисло молчание, и мы продолжили корпеть над своим каноэ. Очевидно, Свид даже не заметил, что я не договорил. Однако минут через пять он поднял голову и, отодвинув в сторону котелок с дымящейся смолой, очень серьёзно на меня посмотрел.

– Представь, мне действительно интересно, кто был на той лодке. Я тогда подумал, что это не может быть человек. Он так внезапно появился, сразу на середине реки. Откуда, спрашивается?

Я снова расхохотался, но на сей раз, не выдержав, дал волю злости и раздражению.

– Послушай! – заорал я. – Здесь и так хватает всякой чертовщины, зачем же изобретать что-то ещё? Лодка была обыкновеннейшим челноком, а лодочник человеком, нормальным человеком, который хотел поскорее убраться из этого милого местечка. А выдра была выдрой, и хватит валять дурака!

Он продолжал с самой серьёзной миной смотреть на меня. И, похоже, совсем не обиделся. Это ещё больше меня взбесило.

– И ради бога, прекрати изображать, будто ты что-то такое слышишь, это страшно действует на нервы. Ну что тут можно услышать, кроме шума воды и этого проклятого, до чёртиков надоевшего ветра!

– Заткнись! – выпалил Свид испуганно, точнее, прошипел. – Это ты валяешь дурака. Притворяешься, как все, кто готов стать жертвой… Можно подумать, ни ты, ни я не понимаем, в чём дело! – с издевательским умилением воскликнул он. – Тебе бы только сохранить свой драгоценный покой и привычные стереотипы. Но все твои попытки себя обмануть бессмысленны, ты сам загоняешь себя в тупик, закрывая глаза на реальное положение вещей.

Мне нечего было ему ответить, потому что он был абсолютно прав, я действительно вел себя как законченный дурак – я, а не он. Столкнувшись с непостижимыми и непредсказуемыми явлениями, он, в отличие от меня, многое понял, не впав при этом в панику, а я, при всех своих амбициях, ничего не заметил. Мне было горько себе признаться, что я оказался куда менее восприимчив, что моя психика менее чутка, что мне удалось не заметить даже те странности, которые творились у меня под носом. Выходит, он всё знал, с самого начала… Обескураженный этим открытием, я напрочь забыл намёк Свида на то, что кто-то жаждет жертвы и этой жертвой должны стать мы. Как бы то ни было, в ту минуту я отбросил все свои спасительные выдумки, и страх мой тут стал нарастать.

– В одном ты всё-таки прав, – сказал Свид, завершая разговор, – поменьше бы нам это обсуждать, да и думать об этом не стоит: мысли облекаются в слова, скажет кто-то что-то, оно и случится.

Днём, пока сохла смола на каноэ, мы пытались ловить рыбу, проверяли скорость течения, запасались дровами и смотрели на неутомимо бурлившую реку. Когда к берегу прибивало плавник, мы отлавливали все эти сучья и коряги длинными ивовыми прутьями. Остров прямо на глазах уменьшался, то и дело отваливался очередной кусок суши, и река жадно и громко его заглатывала. До четырёх небо оставалось ясным, и впервые за эти три дня ветер немного присмирел. В пятом часу на юго-западе появились облака и начали медленно затягивать небо.

Надо сказать, ослабление ветра было большим облегчением, ибо его бесконечные завывания, грохот и рёв ветра держали нас в постоянном напряжении. Однако, когда минут через сорок он вдруг вообще умолк, наступившая тишина показалась нам ещё более гнетущей. Её, конечно, оживлял гул реки, но это было совсем не то. Речные напевы, безусловно, более мелодичны, но слишком монотонны. Другое дело ветер с его богатой партитурой: тут и высокие ноты, и низкие, басовые, свои мощные аккорды он извлекает отовсюду – вовлекая все стихии. Незатейливая песенка речных струй слагалась из двух-трёх нот, тихих, будто приглушённых педалью, эта мелодия была так печальна, так не похожа на озорные импровизации ветра, что в тогдашнем моём взвинченном состоянии казалась мне чуть ли не траурной.

Ещё мы были буквально сражены тем, как всё преобразилось, стоило только солнцу скрыться за облаками: радующие глаз пейзажи сразу сделались угрюмыми и зловещими. Меня эти удручающие перемены повергли в полное уныние, и я поймал себя на том, что пытаюсь вычислить, в каком часу взойдёт сегодня луна и смогут ли облака приглушить её коварный свет.

С наступлением великого затишья (ветер лишь изредка напоминал о себе вялыми порывами) вода в реке стала казаться более тёмной, а ивы словно сдвинулись ещё теснее. Они и без ветра продолжали покачиваться, перешёптываясь и странно содрогаясь от самых корней до макушек. Когда вполне привычные объекты начинают вести себя столь непривычным образом, это будоражит воображение куда сильнее всяческих чудес – сгрудившиеся вокруг в сумеречной полутьме кусты всё больше напоминали мне живых и вполне разумных существ. За этой их обыденной обыкновенностью скрывалась злоба, направленная на нас. С наступлением темноты незримые властители этих мест начинают подступать все ближе и ближе. Их манит этот остров, а более всего – мы…

Вот какие поистине неописуемые картины рождала в моём воображении здешняя аура.

Днём мне удалось немного отоспаться после кошмарной ночи, но, похоже, отдых не пошёл мне впрок: я лишь ещё острее ощущал этот навязчивый страх перед невидимыми соглядатаями. Я старался отогнать его, всячески над собой подтрунивал, твердил, что всё это абсурд и ребячество, что это всё издержки моего дурного самочувствия, попросту реакция измотанного организма, но всё было напрасно… Я боялся надвигающейся ночи, как заблудившийся в лесу ребёнок боится темноты.

Каноэ мы тщательно накрыли клеёнкой, а единственное весло Свид накрепко привязал к стволу тополя, чтобы ветер не украл и его. Уже с пяти часов я начал колдовать над ужином, сегодня была моя очередь. Картошка, лучок, кусочки жирного бекона, сюда же изрядное количество мясной подливки, оставшейся с прошлого раза; а ещё покрошить в это варево чёрного хлеба, – отличная еда! А на десерт сливовый компот и крепкий чай с щепоткой сухого молока. Дров мы запасли предостаточно, ветра не было, в общем, мне досталось лёгкое дежурство. Мой дружок с ленивым интересом на меня поглядывал. В данный момент он занимался сразу двумя делами: чистил свою трубку и выдавал мне время от времени бесполезные советы – вполне заслуженная привилегия того, кто уже отдежурил. Весь день Свид выглядел на удивление спокойным, целиком погрузившись в дела: ещё раз просмолил каноэ, подправил растяжки у палатки и, пока я спал, выудил из реки кучу древесных обломков. Никаких опасных тем мы больше не затрагивали. Разве что обеспокоенный дальнейшей судьбой острова, Свид позволил себе посетовать на его размеры, уменьшившиеся, по его мнению, уже на целую треть.

Котелок только-только начал закипать, когда я услышал, что Свид зовёт меня с берега. Я даже не заметил, как он ушёл.

– Вот, послушай, – сказал он, когда я подбежал, – интересно, что ты на это скажешь. – И, приставив ладонь к уху, затаил дыхание. – Ну что, теперь слышишь?

Я тоже начал старательно прислушиваться, но не слышал ничего, кроме монотонного гула реки и бульканья водоворотов.

Ивы, пожалуй, впервые за эти дни стояли тихие, не шевеля ни единым листком. Через некоторое время я всё-таки уловил странный звук, совсем слабенький – похожий на гул далёкого гонга. Он доносился из темноты со стороны болот и ивняков, росших по ту сторону русла, и повторялся через равные интервалы, но это был точно не колокол и не гудок далёкого парохода. Больше всего он походил на звук гигантского гонга, подвешенного высоко в небе, этот приглушённый звон, очень мягкий и мелодичный, не затихал ни на миг – словно кто-то бил и бил в огромный металлический диск, заставляя громче стучать моё сердце.

– Он весь день у меня в ушах, – сказал Свид. – Пока ты сегодня спал, этот непрекращающийся гул доносился сразу со всех сторон. Я стал искать его источник, но ничего не вышло – он звучал то откуда-то сверху, то как будто из-под воды, то – клянусь! – внутри… внутри меня самого! Представляешь? Так, наверное, устроено звучание в четвёртом измерении.

Я был настолько ошеломлён происходящим, что почти его не слушал. Пытаясь определить, на что ещё похож этот то ли гул, то ли звон, я жадно ловил каждый звук, но безуспешно – он постоянно менял место, то подбираясь совсем близко, то буквально через секунду удаляясь куда-то в бесконечность. Не скажу, что в нём было что-то угрожающее, нет, он казался скорее приятным, однако мне стало как-то не по себе, я предпочёл бы никогда его не слышать.

– Наверное, это завывает ветер, попадая в те песчаные воронки… – Я был верен себе, я упорно искал причину. – Или кусты трутся друг о друга, сцепились ветками во время бури.

– Звучит над всеми этими топями и сразу со всех сторон, – уточнил Свид, проигнорировав мои объяснения. – А иногда из ивовых кустов, из самой чащи.

– Но в данный момент нет ветра, – возразил я, – не могут же они сами издавать эти звуки.

Ответ моего приятеля был ужасен, ибо именно его я и ждал, так как сам догадывался, в чём тут дело.

– Потому они и слышны, – прошептал Свид. – Раньше их ветер заглушал. Думаю, это кричат…

Тут сзади раздалось бульканье котелка, костер зашипел, и я кинулся спасать наш ужин, а если честно, был рад предлогу прекратить этот разговор.

Я твёрдо решил, по возможности, избегать непредсказуемых споров. Ещё я боялся, что Свид заведёт речь о языческих божествах, элементалях, духах разных стихий и каких-нибудь ещё опасных моментах. Мне необходимо было беречь силы для дальнейших сюрпризов, ведь нам предстояло ещё целую ночь торчать на этом милом островке…

– Иди нарежь хлеба, пора добавить его в котелок! – попросил я Свида, старательно размешав аппетитное варево. И вдруг подумал, что котелок вовремя закипел, иначе неизвестно, что сталось бы с нашими бедными мозгами. Я невольно рассмеялся.

Неторопливо подойдя к тополю, мой приятель снял мешок и долго в нём рылся, потом зачем-то вывалил всё на подстилку, расстеленную на песке.

– Скорее, выкипает же! – крикнул я.

В ответ раздался дикий хохот, я вздрогнул от неожиданности. Это был очень громкий хохот и вполне искренний, но совсем не весёлый.

– Тут ничего нет! – хохотал Свид, держась за живот.

– Мне нужен только хлеб.

– Тю-тю. Никакого хлеба. Они его забрали!

Выронив половник, я ринулся к подстилке: все пакеты, кульки и банки были целы, не хватало только буханки.

Я содрогнулся от страха, тяжкого, мучительного, и – тоже начал хохотать. Это единственное, что нам оставалось, и мы оба прекрасно понимали, почему нас так разобрало: невероятное душевное напряжение требовало выхода, и разрядка наступила в виде этого истерического хохота; нам необходимо было как-то избавиться от мучительного ощущения кошмара, и пароксизмы смеха явились своего рода спасительным клапаном. Насмеявшись, мы вдруг разом, как по команде, умолкли.

– Какой же я идиот! – закричал я, тут же придумав очередную сказку (я был неисправим). – Совершенно забыл тогда про хлеб. Та продавщица в Пресбурге настоящая трещотка, из-за её болтовни я уже ничего не соображал. Наверное, оставил одну буханку на прилавке или…

– И овсяных хлопьев гораздо меньше, чем было утром, – хмуро сообщил Свид.

«И всё-то ты подмечаешь, любую ерунду!» – злобно подумал я.

– На завтрашнюю кашу хватит, – процедил я сквозь зубы и стал свирепо мешать похлёбку. – А в Комарно или Гране докупим всё, что нужно. Через сутки мы будем уже далеко-далеко отсюда.

– Дай-то боже, – пробормотал мой приятель, запихивая кульки и банки обратно в мешок. – Будем, конечно, если нас не используют в качестве жертвы, – добавил он с дурацкой ухмылкой и потащил мешок в палатку.

Свид что-то ещё бормотал себе под нос, но я предпочёл не переспрашивать.

Надо ли говорить, что ужин получился очень унылый, мы почти не разговаривали и старались друг на друга не смотреть; зато очень внимательно следили за тем, чтобы пламя было ровным и ярким. Потом мы умылись, приготовились ко сну. Теперь можно было покурить. Но как только насущные хлопоты перестали отвлекать, тревога, донимавшая меня весь день, усилилась. Не могу сказать, что меня охватил леденящий страх, я даже не знал, чего, собственно, боюсь, и эта неопределенность была мучительна; оказывается, гораздо легче бояться чего-то конкретного. А невидимый гонг продолжал наполнять ночь слабым ровным гулом, теперь уже почти непрерывным. Он звучал то сзади, то спереди, иногда перемещался влево, к ближайшему ивняку, потом снова доносился со стороны дальних зарослей. Чаще всего он шёл сверху, как будто воздух рассекали чьи-то огромные крылья, а в иные моменты звучал буквально отовсюду. Он не поддавался описанию, равно как и сравнению с чем бы то ни было, – этот приглушённый и одновременно пронзительный гул, разлитый над пустынными топями и морем ив.

Столь приятная обычно после ужина беседа как-то не клеилась, напряжение росло. Гнуснее всего было то, что мы, пребывая в растерянности и полном неведении, даже не представляли, чего нам, собственно, ждать, и не могли заранее принять хоть какие-то меры предосторожности. Все мои хитроумные объяснения сейчас, когда скрылось солнце, казались особенно нелепыми. Чем больше нагнеталась тревога, тем очевидней становилось, что откровенного разговора не избежать, хочу я этого или нет. Как-никак, нам предстояло провести ночь в одной палатке. Я и сам чувствовал, что без поддержки Свида мне не обойтись, что разговор начистоту необходим, и всё равно всячески оттягивал его, пытаясь не замечать редких высказываний своего приятеля или попросту отшучиваясь.

Между тем некоторые из этих высказываний только усиливали моё беспокойство – как раз потому, что Свиду всё виделось совсем иначе. Надо сказать, его сумбурные реплики были весьма примечательны: он бросал их как бы вскользь, словно они не укладывались в рамки каких-то тайных его рассуждений, не очень-то понятных и ему самому, будто хотел избавиться от этих «избыточных» мыслей, облекая их в словесную форму. Так ему, видимо, было легче. Он не мог удержать их в себе, его, казалось, рвало этими фразами.

– Тут точно есть какие-то существа, которым нравится всё калечить, ломать, разрушать… В том числе и нас… – вглядываясь в языки пламени, бормотал он. – Мы, вероятно, переступили какую-то опасную черту.

Чуть позже, когда гонг загудел громче, прямо над нашими головами, он пробурчал себе под нос:

– На фонограф его не запишешь. Я этот звук не слышу, я его – ощущаю. Вибрации воспринимаются не слухом.

Я сделал вид, что не расслышал этих слов, но придвинулся поближе к огню и осмотрелся. Облака заволокли всё небо, не пропуская ни единого лунного лучика. Темень, и ещё всё было подозрительно тихим, как будто река и лягушки что-то там затевали.

– Вся штука в том, – продолжал рассуждать Свид, – что это нечто для нас непостижимое… оно за пределами возможностей нашего восприятия. Только одно и можно сказать: какой-то нечеловеческий звук, в том смысле, что он существует в недоступной человеку среде.

Исторгнув из себя очередную порцию «избыточных» мыслей, он какое-то время лежал молча, словно наслаждаясь избавлением от них, – видимо, высказанные вслух, они больше не терзали его мозг.

Нестерпимое одиночество, испытанное в той дунайской глуши, – разве можно его забыть? Полное ощущение, что мы со Свидом одни на пустой планете! И мысли постоянно возвращаются к городам, словно пытаясь найти в них спасительное прибежище. В такие минуты я душу готов был отдать за то, чтобы очутиться в одной из многочисленных баварских деревушек, мимо которых мы проплывали. Так хотелось побыть в нормальном цивилизованном месте, где под деревьями поставлены столы, за ними сидят крестьяне и потягивают пиво, ласково светит солнышко, за кирхой с красной черепицей виднеется скала с развалинами замка. Я готов был смириться даже со стаями назойливых туристов…

А тогдашний мой страх, совсем не похожий на обычную трусость… Он был не сравним с прежними страхами – будто в крови проснулся исконный ужас моих древних пращуров, он пробирал до мозга костей. Я и представить себе не мог, что такое бывает… Да, Свид был прав, мы «переступили черту», нас занесло в особое пространство, находиться в котором было очень рискованно, но мы даже не знали, чем грозит нам эта опасная близость к неведомому миру. Это место принадлежало пришельцам из иных сфер, тут находилось тайное их обиталище, откуда они, оставаясь невидимыми, могли наблюдать за людьми. В этой точке земли завеса, отделяющая их мир от мира нашего, была несколько тоньше, чем во всех остальных. Мы слишком тут задержались, и теперь они заберут нас, лишив того, что входит в понятие «моя жизнь», а раз так, то расправа будет не физической, а духовной. Похоже, мы действительно, как предрекал Свид, станем жертвами – жертвами собственного авантюризма. В общем, как бы то ни было, а жертвоприношение, очевидно, свершится…

Мы по-разному трактовали свалившиеся на нас напасти, каждый в меру своей восприимчивости и духовной твердости. Мне мерещились разъярённые элементали, сгустившиеся от злости и даже обретшие человекоподобный образ; я не сомневался, что они расправятся с нами, не простят нам нашего бесцеремонного вторжения в этот их потусторонний заповедник. Мой друг, не мудрствуя лукаво, решил, что нас занесло на территорию какого-то древнего капища, где и поныне не утратили своего могущества античные божества и всё ещё витают здесь отзвуки чувств некогда поклонявшихся им людей; он поддался языческим чарам – судя по всему, его предки были примерными язычниками.

Во всяком случае, место это не было осквернено присутствием людей, ветра прилежно очищали его от всего «человечьего», что случайно могло попасть сюда; здесь царили духи, их незримое присутствие ощущалось буквально во всём, и настроены они были воинственно. Никогда ещё я столь явственно не ощущал близость «инобытия» – других форм жизни, существующих по иным законам. И кончится тем, что разум наш не выдержит, поддастся ужасным чарам, и нас со Свидом затянут в этот неведомый, чуждый нам мир.

Справедливость моих опасений подтверждали десятки мелочей, которые теперь, в этой звенящей тишине, при свете костра казались вполне весомыми доказательствами «особенности» этого зачарованного островка. Сама атмосфера предрасполагала к тому, чтобы примечать некий тайный смысл решительно во всем: во внезапном появлении выдры, в поспешном исчезновении лодочника, совершавшего непонятные пассы, в переменчивом поведении ив. Всё вокруг разом утратило привычный вид, предстало в ином свете, овеянное присутствием неведомого мира. Я чувствовал, что этот новый облик всего сущего на сей раз был таковым не только для меня, всё действительно преобразилось. Мне и Свиду приоткрылось нечто, доныне неведомое никому из смертных. Это была совсем иная реальность, наиболее точно определяемая одним словом – нечеловеческая.

– Преднамеренные осмысленные действия налицо… перед этим кто угодно спасует, – вдруг сказал Свид, словно продолжая свою мысль. – Многое, конечно, можно было бы приписать мнительности. Но весло, дыра в каноэ, пропажа хлеба и овсяных хлопьев…

– Но я же тебе всё объяснил! – в сердцах воскликнул я. – Разве нет?

– Да, да, в самом деле.

И Свид опять стал говорить что-то по поводу «готовности стать жертвой»; только теперь, по зрелом размышлении, я понимаю, что это был крик охваченной ужасом души, ведь мой приятель понимал, что его хотят лишить самой сути личности, так или иначе вытеснив её или разрушив. В тот момент нам требовались предельное хладнокровие и стойкость, но мы совершенно неспособны были взять себя в руки. Ещё никогда я так остро не ощущал двойственность своей натуры: одно моё «я» усердно изобретало всяческие объяснения, другое тут же их высмеивало, хотя само умирало от страха.

Костёр мало-помалу догорал, дров осталось совсем немного, однако ни один из нас не изъявлял желания прогуляться за сучьями, и мрак подступал всё ближе. Буквально в нескольких футах от круга, очерченного светом догоравшего пламени, тьма была уже густой, как чернила. Изредка шальной порыв ветра дрожью отзывался в ближайшем ивняке, но эти словно бы лишние тут помехи ненадолго врывались в гнетущую тишину, нарушаемую лишь бульканьем воды и приглушённым гулом незримого гонга.

Думаю, мы оба успели соскучиться по свежему, бодрящему ветру.

И вот после одного из его обнадёживающе сильных и продолжительных порывов я дошёл до крайней степени напряжения, мне необходимо было немедленно выговориться или… или выкинуть какой-нибудь фортель, пусть даже он обернётся очередной неприятностью…

Я пнул ногой догоравшие головешки и резко повернулся к Свиду, с изумлением вскинувшему на меня глаза.

– Всё, с меня хватит. Мне противно это место, эта темнота, эти назойливые звуки, и сам я себе жутко противен. Всё здесь меня подавляет, заставляет чувствовать себя каким-то пришибленным. Я всего лишь жалкий трус, не отрицаю. Знал бы, что на другом берегу нет всего этого, не задумываясь, нырнул бы и поплыл туда!

Загорелая дочерна физиономия Свида вмиг сделалась мертвенно-белой. Посмотрев мне в глаза, он заговорил, но голос его был таким неестественно спокойным, что я сразу понял, до какой степени он напуган. Но даже в этот момент он был сильнее меня – по крайней мере, у него достало мужества не впасть в истерику.

– От этого невозможно убежать, – изрёк он с видом эскулапа, вынужденного сообщить тяжёлый диагноз, – надо сидеть тихо и ждать. Они совсем близко от нас, наши славные властители, и им ничего не стоит прикончить вмиг целое стадо слонов, как какую-нибудь муху. Так что нам лучше понапрасну их не раздражать. Может, повезёт, и они не заметят двух жалких букашек.

Я был настолько озадачен услышанным, что даже утратил дар речи. Совсем как пациент, которому подробно описали его болезнь, но слишком мудрёными медицинскими терминами.

– Я вот что имел в виду… Они обнаружили, что на их острове кто-то хозяйничает, но нас самих пока не нашли, не «выявили», как говорят американцы. Они действуют наугад, примерно так же, как ищут обычно место утечки газа. Добрались до каноэ, до весла, проникли в мешок с продуктами. Они улавливают наше присутствие, но видеть нас, чужаков, похоже, не могут. Главное – сохранять спокойствие, они чувствуют нас на ментальном уровне. Мы должны контролировать свои мысли и эмоции, иначе нам крышка.

– Ты… ты хочешь сказать, м-мы у-у-умрём? – похолодев от ужаса, пробормотал я.

– Хуже, гораздо хуже. Одни полагают, что смерть – это полное уничтожение, другие – освобождение от бремени плоти, при котором духовная суть человека остаётся прежней. Ты не можешь сразу измениться, хотя тело твоё мертво. Но с нами будет иначе… радикальная метаморфоза, перерождение, абсолютный распад личности как следствие подмены… это хуже смерти и ужасней полного уничтожения. Нас угораздило разбить палатку как раз на границе, там, где завеса, отделяющая их мир от нашего, очень тонка, – (о ужас, он дословно повторил то, о чём я думал совсем недавно!) – поэтому они знают, что мы где-то поблизости.

– Кто знает? – невольно вырвалось у меня.

Сразу забыв про пугающую дрожь ив в этом сонном безветрии, про гул гонга над головой, про всё на свете, я ждал ответа, хотя заранее его боялся.

Свид наклонился ближе к огню, и неуловимо изменившееся выражение его лица заставило меня отвести взгляд.

– Всю свою жизнь, – вполголоса произнёс он, – я, сам не знаю почему, явственно ощущал, что есть какое-то иное пространство, иной мир, не такой уж далёкий, строго говоря, но совершенно несхожий с нашим; там происходят вещи невероятно значительные, там устрашающе огромные существа устремляются навстречу великим откровениям, в сравнении с которыми все наши земные проблемы – расцвет и падение государств, судьбы империй, гибель армий и континентов – поистине ничто, горстка праха; под великими откровениями я разумею общение с душами или хотя бы с их воплощениями…

– А знаешь, давай… – перебил я, чтобы заставить его замолчать: мне показалось, что мой приятель бредит.

Однако остановить Свида было уже невозможно – речь его лилась страстно, напористо, неудержимо…

– Ты считаешь, что это духи стихий, а я – что древние божества. Однако теперь я точно знаю, что это – ни то, ни другое. Духи стихий и божества всё же хоть как-то доступны нашему разумению, поскольку связаны с людьми самим фактом верования или обрядом жертвоприношения. Но те потусторонние сущности, которые нас сейчас окружают, не имеют ничего общего с человеком – лишь по какой-то роковой случайности их мир вошёл во взаимодействие с нашим.

И пусть это была только гипотеза, однако, столь убедительно выраженная, она повергла меня в ужас, который только усиливался царящими вокруг кромешным мраком и тишиной этого дикого острова…

– И что ты предлагаешь? – дрожащим голосом спросил я.

– Нужно совершить нечто вроде жертвоприношения. Жертва могла бы отвлечь их, а мы тем временем убрались бы отсюда. Это как с волками: чтобы спастись, им отдают собаку, пока они её пожирают, сани несутся прочь. Но… но где взять жертву… ведь другого выхода нет… – Глаза Свида пугающе заблестели. Я молча на него смотрел, а он продолжал вслух размышлять.