Стараясь перекричать вой ветра и рёв реки, Свид спросил:

– Ты чего так долго?! Я уж было решил, что-то случилось!

Но, судя по его лицу, по некоторой экзальтированности тона и по всей его повадке, я сообразил, что не тревога за меня погнала его прочь от уютного костра. В этом заклятом месте он тоже чувствовал себя не в своей тарелке, и ему просто не хотелось оставаться одному.

– Вода всё поднимается! – крикнул он, махнув рукой в сторону залитой лунным светом реки. – И ветер тоже крепчает!

Свид был, по своему обыкновению, немногословен, краток, но я всё понял: он призывал меня оценить всю опасность нашего положения.

– Хорошо ещё, что у нас хватило ума поставить палатку в той выемке, так-то оно надёжнее, – пробурчал я и в оправдание своей медлительности стал врать, будто не мог найти подходящего плавника.

Однако порыв ветра отнёс эту мою оправдательную речь в сторону, поэтому Свид услышал только про палатку и, кивнув, заорал в ответ:

– Хорошо, конечно! – Но тут же добавил: – А ещё лучше было бы убраться отсюда, пока целы, – подальше от этого зловещего места!

Он буквально огорошил меня и даже разозлил, поскольку очень точно отразил моё собственное настроение. Да, место именно зловещее. Зло витало совсем близко, я чувствовал это каждой клеточкой.

Подойдя к костру, мы подбросили туда ту жалкую охапку сушняка, которую мне удалось собрать, и, разворошив угли ногами, в последний раз заставили пламя разгореться. Потом ещё раз осмотрелись.

– Из-за ветра, наверное, немного спадёт жара, – обронил я и, помню, очень был изумлён раздражённым ответом моего приятеля: мол, дорого бы он дал за нормальную июльскую погоду, пусть даже самую жаркую, только бы утих «этот проклятый ветер».

Всё было готово к ночёвке: перевёрнутое вверх дном каноэ лежало рядом с палаткой, впритык к нему – два жёлтых весла, мешок с едой висел на крепком суку, вымытые миски лежали на безопасном расстоянии от кострища; утром в случае чего можно было наскоро перекусить.

Мы присыпали песком янтарные тлеющие угли и заползли в палатку. Полог решили не опускать, и мне были видны ажурные переплетения веток, россыпи звёзд и серебристое лунное сияние, разлитое повсюду. Шелест ив и бешеные порывы ветра, пытающегося добраться до тугого брезента палатки, – последнее, что я запомнил, прежде чем погрузился в сладостное забытье.

В какой-то момент я обнаружил вдруг, что глаза у меня открыты и что взор мой устремлен в ночное небо. Взглянув на часы, приколотые к брезенту, я увидел – настолько ярким был свет луны, – что сейчас самое начало первого, начались новые сутки. Выходит, мой сон длился не более двух часов. Свид спал как убитый, ветер буйствовал по-прежнему, а сердце моё почему-то сжалось от страха. Возникло ощущение, будто рядом что-то происходит… совсем рядом.

Я резко сел и глянул наружу. Все эти кусты, и маленькие и большие, ходили ходуном, их нахлёстывал ветер, но наш брезентовый домишко, по счастью, был недостижим для его порывов – они проносились выше, не задевая верха палатки, и возвращались к нам, успев растерять весь свой боевой пыл. Охваченный странным волнением, я счел нужным проверить, не случилось ли чего с нашим скарбом, и, встав на четвереньки, потихоньку начал пробираться к выходу, стараясь не задеть Свида.

Мне уже почти удалось выползти наружу, когда мой взгляд случайно скользнул по макушкам кустов, росших чуть поодаль, и упёрся в зыбкий узор из колышущихся листьев. Я сел на пятки и стал приглядываться. Чуть выше моей головы мне привиделось нечто немыслимое… Среди колеблющихся ив двигались какие-то смутные тени, облепляя ветви подобно зыбким сгусткам, очертания которых в мертвенном лунном свете ежесекундно менялись. Тени были совсем близко от меня, футах в пятидесяти.

Я чуть было не кинулся будить Свида, но что-то меня остановило: ещё, чего доброго, спугнёт их… Я снова стал осторожно выползать из палатки и, до рези напрягая глаза, смотрел, смотрел, пока окончательно не убедил себя, что это мне не снится.

Взору моему предстали огромные фигуры, достигающие самых верхушек кустов: великаны бронзового цвета, пребывающие в постоянном движении, причём у колебаний их был свой особый ритм, независимый от прихоти ветра и покорных ему ветвей. Немного успокоившись, я сумел рассмотреть этих существ получше: они были несравнимо крупнее и выше людей, и сразу было понятно, что в них нет ничего человеческого. Они не просто прятались в ветвях, вынужденные раскачиваться вместе с ними. Ничего подобного, они ежесекундно изменялись – растягивались, устремляясь к небу, и макушки их сливались с темнотой, сплетались друг с другом, образуя колоссальные витые колонны, их конечности и огромные тела то разбухали, то истончались и, подобно лентам серпантина, закручивались спиралями вокруг изгибавшихся под ветром веток. Их нагие аморфные тела то заполняли собой всё пространство куста, до самых кончиков листьев, то лениво устремлялись вверх мерцающими в лунных лучах потоками, похожими на струи густого тягучего дыма. Лиц их мне увидеть не удалось. Только эти отливающие тусклой бронзой извивы непрерывно сплетающихся тел.

Я весь обратился в зрение, стараясь не упустить ничего, ни одной мельчайшей детали, и всё время боялся, что великаны сейчас исчезнут, сольются с мерно колышущимися ветвями, и тогда, ничего не поделаешь, придётся считать их оптическим обманом. Стараясь подметить непреложные доказательства их реального существования, я в какой-то момент обнаружил, что сами критерии, определяющие их реальность, стали какими-то зыбкими. Чем дольше я смотрел на этих существ, тем менее фантастичными они мне казались, хотя, конечно, были очень далеки от стандартов, которые обычно фиксируют фотоаппараты и дотошные биологи. От моего страха не осталось и следа, его сменили смиренное благоговение и жгучее любопытство, подобных смешанных чувств я никогда ещё не испытывал. Похоже, мне посчастливилось увидеть живых, вернее говоря, «воплотившихся» элементалей этих нехоженых мест. Наше вторжение растревожило их, заставило выбраться из укромных уголков. Да, похоже, мы устроили в этом заповеднике настоящий переполох… В моей памяти тут же всплыли десятки легенд и сказок о друидах и подвластных им духах стихий, которых люди почитали с незапамятных времён. Мне бы ещё немного подумать, разложить всё по полочкам, но неведомая сила толкала меня всё дальше вперёд.

Я подполз на четвереньках к костру и, поднявшись, почувствовал своими босыми ступнями, что песчаный пятачок рядом с кострищем ещё не успел остыть. Ветер тут же вцепился мне в волосы и стал хлестать по щекам; от рёва клокочущей воды заложило уши. И река, и ветер были предельно реальны, стало быть, мое восприятие оставалось вполне адекватным. Тем не менее фигуры не исчезли – продолжая взмывать к небесам, они, безмолвные и величественные, растягивались в огромные, но необыкновенно изящные спирали. Меня охватил почти мистический экстаз, я готов был пасть пред таинственными существами на колени, как самый дремучий язычник.

Наверное, так бы оно и произошло, но очередной порыв ветра был столь мощным, что меня отбросило в сторону, я едва удержался на ногах. Вероятно, ветер хотел меня растормошить, сдуть наваждение. Однако фигуры никуда не делись, просто теперь я наблюдал за ними с другого ракурса. Они по-прежнему взмывали из чёрного нутра ночи к звёздному небу, но, увы, мой изначальный скептицизм оправдался. Мне действительно всё только показалось. Ну и что, рассуждал я, разве от этого увиденное мной было менее реальным? К сожалению, реальность эта была явлена только мне. Ивовые ветви и лунный свет, причудливо соединившись, отразились в зеркале моего воображения, да так, что привидевшиеся мне картины казались абсолютно реальными. Итак, всего-навсего обман зрения… Набравшись храбрости, я пересёк песчаные проплешины и подошёл ближе к кустам. О боже, неужели и впрямь всё это было лишь галлюцинацией, игрой моей взбудораженной фантазии? Но разве все эти мои «разумные» доводы не диктуются рутинными, давно изжившими себя стандартами якобы достоверных научных данных?

Я же был уверен, что эти похожие на сгустившиеся тени создания действительно существовали: слишком долго оставались в поле моего зрения их ввинчивающиеся в небо фигуры, чтобы сойти за нечто эфемерное, да и выглядели они вполне материально, сопоставимо с привычными нам мерками. И вдруг разом исчезли!

Как только бронзовые гиганты пропали, а вместе с ними естественные любопытство и азарт, на меня накатил ледяной ужас. Теперь уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что этот затерянный остров находился во власти неведомых и недоступных нашему разумению сил. Опасливо озираясь, я лихорадочно искал, куда бы скрыться, но вскоре понял, что ничего путного всё равно не придумаю, и побрёл к палатке. Стараясь не разбудить Свида, я улёгся на своё песчаное ложе, предварительно опустив полог, чтобы не видеть этих опостылевших ив, освещённых мертвенным лунным светом, а чтобы заглушить омерзительные завывания ветра, натянул на голову край одеяла.

Как нарочно, чтобы мне не удалось внушать себе, будто всё случившееся только сон, я долго не засыпал и в конце концов лишь задремал: не покидавшая меня тревога мешала сознанию полностью отключиться, я постоянно был начеку.

Спустя какое-то время я вдруг резко вскочил от какого-то глубинного страха, я сразу понял, что вызван он не буйствующими ветром и рекой – что-то иное назойливо вторгалось в моё тревожное забытьё, пока не разбудило совсем. Я обнаружил, что не лежу, а сижу, стараясь не шевелиться, и – вслушиваюсь в ночь.

Снаружи доносился не то слабый прерывистый шорох, не то лёгкое постукиванье – по всей поверхности палатки. Видимо, так оно продолжалось уже довольно долго, но мне только сейчас удалось расслышать эти хаотичные звуки. Застыв от напряжения, я окончательно забыл про сон, а потом вдруг почувствовал, что стало тяжело дышать и что на меня как будто кто-то навалился, кто-то весьма упитанный…

Ночь была очень душной, но я весь покрылся холодным потом. Чуть позже сообразил, что давят не на меня, а на палатку, причём со всех сторон одновременно. Значит, ветер всё-таки и до нас добрался, налёг всей своей незримой тушей? Или там начался дождь? А может, капает с листьев? Кроме того, ветер мог донести с реки водяную пыль, она оседала на палатку, на лету собираясь в крупные капли…

Прокрутив в голове с дюжину вариантов, я вдруг понял, что произошло! Тополь – единственное на острове настоящее дерево, под которым стояла наша палатка, – не выдержал напора ветра и сломался! Сейчас он ещё стоит, опираясь ветвями на наше хрупкое жилище, но при первом же резком порыве рухнет прямо на нас… Это его листья шуршат и трутся о брезент – пока… Я откинул полог и выскочил наружу, истошным голосом призывая на помощь Свида.

Я огляделся: дерево как стояло, так и стоит, на палатке никаких капель или брызг, ничего…

Сквозь листву уже пробивался холодный серый свет, тускло мерцал песок. На небе всё ещё толпились звёзды, ветер продолжал громко завывать, костёр окончательно потух, а с восточной стороны в просветах между кустами видны были слабые проблески зари. Уже несколько часов прошло с тех пор, как я, затаив дыхание, наблюдал за устремлявшимися вверх бронзовыми гигантами, теперь они казались мне просто ночным кошмаром, но даже воспоминание навевало ужас. До чего же мне надоел этот беснующийся ветер! Донельзя измотанный бессонной ночью, с натянутыми до предела нервами, я и не помышлял ни о каком отдыхе. Вода продолжала своё наступление. Плеск и рёв речного потока гулко отдавался в воздухе, моя тоненькая ночная рубашка быстро намокла от разлетавшейся во все стороны водяной пыли.

Свид не отозвался на мой панический вопль, теперь его и вовсе незачем было будить. Я стал с пристрастием осматривать нашу стоянку: каноэ на месте, оба жёлтеньких весла – тоже; с тополиного сука свисает мешок с припасами, вокруг всё те же ивы – обступили со всех сторон, качаются… Вскрикнула, проснувшись, какая-то птаха, в сумеречное небо порскнула стая уток. Ветер сыпал мне на ноги струйки песка, и острые песчинки впивались в кожу. Я обогнул палатку и сквозь кусты пробрался к реке. При виде этих растянувшихся до самого горизонта ивовых чащоб, блекло-серых, как привидения, мне снова стало не по себе. Слоняясь вдоль берега, я пытался понять, что же всё-таки барабанило по палатке и так сильно на неё давило, что даже заставило меня проснуться. Скорее всего, очередные причуды ветра – подхватывая сухой песок, он швырял его на палатку, и песчинки шуршали о брезент, а потом стал дуть в тоненькую крышу во всю свою мощь.

Нервное напряжение и безотчётный страх всё нарастали.

Я подошёл к дальнему берегу, в глаза сразу бросилось, как сильно он за ночь похудел, – река унесла огромные куски. Зайдя по щиколотку в прохладную воду, намочил обе ладони, приложил их ко лбу. Вот-вот должно было взойти солнце, и в воздухе веяло острой свежестью раннего утра.

Возвращаясь назад, я специально стал пробираться сквозь те кусты, где мне пригрезились извивающиеся бронзовые великаны, и, как только забрёл подальше, в самую чащу, из зелёного сумрака метнулась огромная тень. Сердце моё болезненно сжалось… Кто-то пронёсся мимо меня, точно…

Внезапно в спину мне ударил порыв ветра, словно хотел помочь выбраться, и едва я очутился на более открытом пространстве, страх почему-то исчез… Ну, почти исчез…

Глупости, не было никакой тени, уговаривал я себя, в густых зарослях может привидеться всё что угодно, и огромный зверь, бросающийся на тебя из-за дерева, на поверку оказывается всего-навсего порождением шкодливого ветерка, случайно качнувшего пару-другую веток. Должен сказать, испытанный ужас был настолько глубок и настолько не похож на прежние аналогичные переживания, что вызвал у меня болезненное любопытство, почти заглушившее и самый страх. Потихоньку я добрёл до самой верхней точки острова, откуда была хорошо видна вся пойма реки: пурпурная в лучах восходящего солнца, она казалась такой волшебно прекрасной, что я едва не закричал от охватившего меня восторга.

Однако крик восхищения застрял у меня в горле, едва взгляд мой упал на нашу еле заметную в окружении кустов палатку: я обнаружил нечто более впечатляющее, чем шутки невидимки-ветра.

Ландшафт явно переменился. То, что я видел всё с другого ракурса, значения не имело, ибо перемены произошли только в непосредственной близости от палатки… Сгрудившиеся вокруг ивы придвинулись почти вплотную.

Всю ночь шажок за шажком подкрадывались по зыбкому песку – и вот доползли… Интересно, это ветер их передвинул или сами припожаловали? Мне сразу вспомнилось дробное постукивание по брезенту и тяжесть, навалившаяся на палатку и на моё сердце, – тяжесть, из-за которой я в холодном поту проснулся. Меня вдруг качнуло ветром, как какой-то куст, я еле устоял на ногах. В поведении ив, безусловно, просматривалась некая целенаправленность, вызванная крайней враждебностью, – это кошмарное открытие ввергло меня в состояние полной прострации. Усилием воли я взял себя в руки: какая нелепость, надо же такое выдумать! Хотелось и смеяться, и плакать одновременно: ну почему, спрашивается, мой ум так падок на всякую чертовщину? И вдруг похолодел, поражённый страшным открытием: а что, если атака неведомых сил направлена не на наши тела, а на наше сознание?..

Ветер слегка меня освежил, чуть погодя из-за горизонта показался краешек солнца, значит, был уже пятый час; видимо, я довольно долго простоял здесь на пригорке, не решаясь приблизиться к смутившим меня ивам. Я крадучись подошел к палатке, придирчиво осмотрелся, после чего – да, вынужден признаться! – произвёл кое-какие расчёты: промерил со всех сторон расстояние от палатки до границы кустов, с особым тщанием – до кустов ближайших.

Потом, стараясь не шуметь, снова забрался под одеяло. Судя по всему, мой приятель ни разу не просыпался (чему я был несказанно рад) и продолжал мирно похрапывать. То, что он не был свидетелем моих ночных «откровений», позволяло мне втайне надеяться, что я сумею выкинуть все эти глупости из головы. При свете дня гораздо проще убедить себя в том, что вся эта ночная фантасмагория – всего лишь мираж, плод разыгравшегося воображения.

Теперь мне нечего было опасаться, и я, изнемогающий от усталости, почти сразу уснул, но, засыпая, всё-таки поймал себя на том, что отчаянно боюсь услышать тихое, вкрадчивое постукивание и почувствовать, как на сердце что-то давит и как всё труднее становится дышать…

Солнце уже здорово грело, когда моему приятелю удалось растормошить меня; он сообщил, что овсянка почти сварилась и что у меня всего десять минут на купание. В ноздри ударил упоительный запах шипящего на сковороде бекона.

– Вода всё поднимается, – доложил Свид, – несколько островов на середине русла уже полностью затопило. А наш за ночь изрядно уменьшился в размерах.

– Дрова-то ещё есть? – спросонок поинтересовался я.

– Сдаётся мне, что и дровам, и острову конец придёт одновременно, и не далее как завтра, – усмехнулся он, – но до этого захватывающего момента дровишек вроде бы должно хватить.

Нырнув с песчаного мыса, я едва успел воочию убедиться, что наш островок и впрямь заметно уменьшился, ибо меня тут же подхватило течение и понесло вспять, к нашей стоянке. Вода была ледяной, берег проносился мимо с такой скоростью, будто я смотрел на него из окна поезда. Освежающее купание заставило мигом улетучиться ночные кошмары. Солнце было жарким, на небе ни облачка, ну а ветер не желал уступать ни на йоту.

До меня вдруг дошёл смысл последней реплики Свида: «И дровам, и острову конец придет одновременно, и не далее как завтра… но до этого захватывающего момента дровишек вроде бы должно хватить». Итак, он больше не рвётся поскорее отсюда убраться и намерен торчать здесь ещё одну ночь. Но почему? Ведь вчера он был настроен на отъезд. В чём причина столь внезапной перемены?

Огромные куски берега с тяжёлым плеском шлёпались в воду, вздымая тучи брызг, ветер тут же подхватывал их и швырял прямо на наш бекон. А Свид, делая вид, будто ничего не замечает, со светским видом рассуждал о том, как тяжело сейчас, наверное, пароходам, плывущим из Вены в Будапешт, не сбиваться с курса. Я почти не слушал его, проблемы судоходства интересовали меня гораздо меньше, чем состояние моего приятеля. Какой-то он был странноватый – явно чем-то взволнован и смущён, голос и жесты слегка неестественные, будто он контролировал каждое своё движение. Сейчас, на холодную голову, мне трудно точно определить тогдашнее его настроение. Но в тот момент у меня сомнений не было: он явно чего-то боялся!

К завтраку Свид почти не притронулся и даже не вспоминал о своей уже раскуренной трубке. Рядом с тарелкой он положил раскрытую карту, от которой просто не мог оторваться.

– Нам бы лучше отчалить, и не позже чем через час, – заметил я неопределенно, рассчитывая, что своим ответом он невольно себя выдаст. И то, что я услышал, совсем мне не понравилось.

– Да уж неплохо бы! Если они нас отпустят.

– Кто они? Ты имеешь в виду разгулявшиеся стихии? – переспросил я с невинным видом.

– Я имею в виду здешних властителей, как бы они ни назывались, которые обитают в этой местности, – объяснил он, с нарочитым вниманием высматривая что-то на карте. – Если всякие пресловутые божества и впрямь существуют, то здесь они точно водятся.

– Стихии воистину бессмертны, а стало быть, и впрямь божественны, – глупо пошутил я, стараясь смеяться как можно естественней, хотя прекрасно знал, что мой приятель, конечно же, всё поймёт по моей перекошенной от страха физиономии.

Пытливо взглянув на меня сквозь облачко табачного дыма, Свид сказал:

– Да, нам бы крупно повезло, если бы весь этот кошмар кончился и мы смогли бы отсюда убраться.

«Кошмар»… Значит, что-то произошло. Этого я и боялся! Ну что же, видно, откровенного разговора не избежать. Примерно то же испытываешь в кабинете зубного врача: сколько ни оттягивай, а зуб всё равно рвать придётся…

– Какой еще кошмар? Что-нибудь случилось?

– Ну, во-первых, исчезло рулевое весло, – обыденным тоном сообщил Свид.

– Рулевое весло исчезло?! – переспросил я с ужасом, ибо плыть в паводок без рулевого весла было равносильно самоубийству. – Но куда оно могло запро…

– А во-вторых, – невозмутимо добавил он, словно меня не слыша, и тут голос его слегка дрогнул, – в днище имеется выбоина.

Тупо глядя на него, я машинально продолжал задавать дурацкие вопросы, уже окончательно уверившись, что, несмотря на жаркие лучи, на горячий песок, отовсюду на нас давит леденящая атмосфера со всех сторон. Потом мне пришлось встать и обречённо тащиться за Свидом к каноэ. Оно лежало там же, где и ночью, по-прежнему кверху дном; вёсла, вернее, теперь уже одно весло валялось рядом.

– Видишь, одно, – сказал мой приятель, демонстрируя мне весло. – И вот она, выбоина.

У меня едва не вырвалось, что несколько часов назад оба весла были на месте, однако, решив, что прежде надо это обдумать, я молча наклонился над каноэ.

Продолговатая, правильной формы выбоина зияла в днище, кусок древесины был очень аккуратно срезан – острым выступом скалы или твёрдой коряги… Придирчивый осмотр показал, что она сквозная, не проявили бы бдительности, так бы и поплыли. Поначалу края выбоины, разбухнув от воды, закупорили бы щель, но очень скоро вода просочилась бы внутрь, и каноэ, края которого всего в двух дюймах от поверхности реки, в считаные минуты пошло бы ко дну.

– Значит, решили-таки заполучить свою жертву, – сказал Свид скорее себе, чем мне, и уточнил, ощупывая щель: – Точнее, две жертвы…

В ответ я принялся, сам того не замечая, что-то насвистывать – всегда так делаю, оказавшись в затруднительном положении. Я словно бы не заметил его реплику, очень уж хотелось верить, что это лишь дурацкие домыслы.

– Прошлой ночью днище было целым, – не унимался мой дотошный приятель, выпрямившись и стараясь не смотреть на меня.

– Наверное, наскочили на камень, когда швартовались, – пробурчал я. – У камней бывают очень острые края…

Я осёкся, потому что Свид обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я не хуже его знал, что объяснение мое никуда не годится. Хотя бы потому, что камней на этом острове не было и в помине.

– Ну а как ты объяснишь вот это? – все тем же спокойным голосом осведомился он, ткнув пальцем в лопасть весла, при виде которой я просто оторопел и ощутил знакомый озноб.

Лопасть была так тщательно отшлифована, будто кто-то долго и старательно драил её наждаком и явно переусердствовал: теперь она стала настолько тонкой, что при первом же энергичном гребке непременно сломается.

– Наверное, кто-то из нас лунатик и проделал всё это во сне, – убитым голосом промямлил я, – или… или это из-за песка, ветер швырял его на лопасть, и песчинки тёрлись о дерево… как наждак.

– Ну и ну, – усмехнувшись, Свид отошёл, – на всё-то у тебя есть ответ!

– Кстати, второе весло мог подхватить тоже ветер, отнёс его на берег, а потом именно этот кусок суши обвалился в воду! – крикнул я ему вслед, твёрдо вознамерившись найти объяснение всему, что он мне ещё предъявит.

– Я так и понял, – бросил он через плечо и в следующую секунду исчез в ивовых зарослях.

Оставшись один на один с абсолютно очевидными свидетельствами ещё чьего-то присутствия на острове, я всё-таки поймал себя на мысли: «Всё это устроил кто-то из нас, и, естественно, не я!» Но тут же вдогонку подумал, что ни при каких самых невероятных обстоятельствах ни друг мой, ни я не могли всё это проделать. Чтобы напарник мой, этот бывалый путешественник, в здравом уме и твёрдой памяти, сотворил подобные глупости! Ещё труднее было представить, что донельзя прагматичный флегматик Свид вдруг спятил и стал швыряться вёслами и ковырять ножиком каноэ.

И всё же… и всё же меня грызли сомнения, отравлявшие всю прелесть этого жаркого утра и девственных красот: с психикой моего друга явно что-то произошло, он стал неузнаваем. Эти нервозность и странная замкнутость – он ни словечком ещё не обмолвился о том, что его гложет; но больше всего меня пугала постоянная настороженность, готовность к чему-то неизбежному, словно он ждал развязки, и, видимо, близкой. Вот что подсказывала мне интуиция, сам не знаю почему.

Я быстренько осмотрел палатку и подступы к ней, однако никаких перемещений за отмеченные мной утром границы не заметил. Зато в песке появились какие-то странные ямки: они были правильной формы, но разной глубины и размера, одни величиной с чашку, другие – с огромное блюдо. Наверняка это тоже проделки ветра, как и пропажа весла, которое он зашвырнул в реку. Правда, оставалось неясным, откуда взялась выбоина; но, в конце концов, мы могли наскочить на что-то, когда причаливали. Да, я знал, что на берегу не было ничего острого, но моё отравленное рационализмом сознание, которому непременно требовалась «причина», отчаянно цеплялось за этот вариант. Ну не мог я обойтись без объяснения, пусть и самого абсурдного! Мы ведь и законы Вселенной норовим снабдить объяснениями – пусть даже самыми беспомощными, – на радость тем фанатичным прагматикам, которые своё предназначение в этом мире видят в том, чтобы преодолевать и доказывать, не суть важно что и кому. Столь философское обобщение казалось мне в те минуты вполне резонным.

Не мешкая, я растопил на огне дёготь и принялся смолить каноэ, Свид стал мне помогать, но понятно было, что, как бы мы ни старались и как бы ни пекло солнце, наше залатанное каноэ не просохнет раньше завтрашнего дня. Я вскользь упомянул про выемки в песке.

– Видел я эти ямы. Их тут полно, по всему острову. Ну ты-то, разумеется, знаешь, откуда они взялись!

– Знаю. Это всё ветер, – глазом не моргнув, заявил я. – Разве тебе не случалось видеть, как ветер на улицах поднимает вверх всякие бумажки, веточки и давай их крутить. А тут вместо бумажек песчинки: сухие вздымаются вихрем, а влажные остаются на месте, только и всего.

Свид ничего не ответил, и какое-то время мы работали молча. Я исподтишка за ним наблюдал, и он за мной, вероятно, тоже. А ещё он постоянно к чему-то прислушивался, я никак не мог понять, что ему там мерещится. Впрочем, возможно, он только ждал каких-то звуков, поскольку часто поглядывал то на кусты, то на небо, то в сторону реки, русло которой виднелось сквозь редкие просветы между ветками. Иногда он даже прикладывал к уху ладонь и на минуту замирал, ничего мне не объясняя. Сам я ни о чем не спрашивал. Потом он снова принимался смолить, и, надо сказать, его сноровке позавидовал бы и чистокровный индеец. Я очень был рад его азартному усердию, так как побаивался, что он заведёт разговор про ивы… про то, что они изменились. Раз и он это заметил, значит, моё неуёмное воображение тут ни при чём, значит, ивы действительно подступают…