Полностью осознав весь ужас своего мрачного решения, Стивен по своей мечтательной натуре немедленно бросился в другую крайность. Его охватила некая экзальтация, и в этом случае стереотипный вердикт коронера оказался бы верным: Стивен так долго переживал предельное напряжение чувств, что в конце концов разум несчастного достиг состояния, которое можно описать лишь словом «повреждённый».

Прохладный ветер ласкал его лицо, пока усталый взор бродил вдоль молчаливого леса, раскинувшегося на многие лиги внизу. Мириады долин, лежащих в складках лазурной Юры, напоминали волны океана, готового поглотить крошечный атом человеческой жизни и погрузить в самое своё сердце, на дно забытья. С одной стороны, за крепостью Понтарлье, видна была сама Франция, куда, опережая западный ветер, плыли по горизонту белые облака; с другой – сквозь осеннее солнце, свет которого мешался с туманом, виднелись Альпы в своих белых одеяниях. Между этими вехами лежал целый мир бесчисленных долин, прихотливых, извилистых, поросших густым лесом и почти безлюдных. В этом краю обманчивой красоты путнику нетрудно заплутать на несколько дней, не в силах найти выход из гигантского лабиринта.

Стивен смотрел, и вдруг в его уме, будто тусклое воспоминание об услышанном в детстве, пронеслась та самая легенда о Затерянной долине, где души неупокоенных мертвецов находят глубокий покой, в котором им отказывают все религии. Сотни тех, кто пока не получил печальное право войти, ищут безрадостные врата этой долины в лесу… Каким бы живым ни было воспоминание, оно немедленно забылось, погребённое под остальными, что стремительно сменяли друг друга в уме Стивена – будто облака на закате, когда их гонит сильный ветер, пока они не сольются на горизонте в бесформенную массу.

Наконец, медленно развернувшись, Стивен стал спускаться в сторону французской границы, совершая последнее путешествие в прекрасном и так любимом им мире. В его душе царило одно-единственное чувство – ни с чем не сравнимый восторг, порождаемый знанием: в конечном итоге его жертва поспособствует счастью двух существ, которых Стивен любил больше всего в жизни.

Час спустя он пообедал хлебом, сыром и молоком на одинокой ферме, где и узнал, что находится за многие мили от троп, которые более или менее знал, – все эти часы, погружённый во внутреннюю борьбу, Стивен шёл быстрее, чем осознавал. Он представил, каким длинным окажется обратный путь по горам и долинам, и почувствовал каждую мышцу в теле – такая физическая усталость его охватила. Но рядом с утомлением соседствовала и экзальтация духа, позволявшая Стивену, невзирая на изнурённые члены и болевшую спину, шагать по воздуху, будто на стальных пружинах. Все остальные чувства в нём онемели – одно только принятое решение стояло перед Стивеном чёрной громадой и заслоняло дорогу. Мысли и чувства покинули его, будто крысы – тонущий корабль; время мыслей и чувств прошло. И всё же оставались два всесильных желания: во-первых, снова побыть с Марком, увидеть Марка; во-вторых, ещё раз побыть с Ней. Эти два желания (особенно первое – Марк будто звал Стивена издалека!) не оставляли места для каких-либо других.

Стивен немного постоял – у его ног в косых лучах солнца извивалась глубокая тенистая долина, через которую лежал его путь. Лес переполнял шёпот разных голосов, говорящих в унисон и сливавшихся воедино, будто во сне. Деревья окутывал древний, глубокий покой, а их голос успокаивал Стивена.

Он чуть ускорил шаг – прохладный ветер, что недавно ласкал его лицо на вершине, теперь настойчиво подталкивал в спину тысячью крошечных рук, понуждая идти вниз. В тот день ветер полнился духами: Стивен слышал их голоса, видел по движению древесных верхушек, как они скользят к нему снизу вверх через рощи и леса. Дорога Стивена тем временем вела сквозь густорастущие ели и сосны в незнакомые края; что-то в местном пейзаже указывало на его неизведанность. Перед Стивеном был затерянный уголок света, где отсутствовали (или, во всяком случае, являлись неочевидными) бесчисленные следы, что оставляет за собой человек. В тяжёлое сердце Стивена начало проникать нечто отстранённое от жизни – по крайней мере, той обычной жизни, которую он знал до сих пор.

Возможно, таким образом проявлялось влияние ужасного решения на разум и чувства несчастного: ведь очень скоро ему придётся… убраться.

Повсюду осень говорила о печали; в этой скрытой, одинокой долине всё напоминало о меланхолии и смерти – о погибших вёснах, об упущенных летах, обо всём, что осталось не осуществлено, закончилось без удовлетворения. Эта долина будто никогда не знала человеческого прикосновения: на покрытую мхом почву лесных опушек никогда не ступали копыта, известняковые обрывы не слышали эха от голосов крестьян или лесников. Кругом царили тишина, одиночество и пустота.

И всё же… Расстояние, на которое долина уходила вниз, не переставало удивлять Стивена; в ширину она составляла не больше полмили, но каждый поворот тенистой дороги открывал новые дали, не лишённые к тому же волшебной красоты. Тут и там на одиноких лоскутах травы, больше похожей на газон, росли кусты дикой сирени, а круглую форму ей придал ветер; с болотистых берегов ручья махали бледные руки ив; высокие тёмные ели на вершинах гор охраняли свои вечные тайны. На одной из прогалин Стивен обнаружил одинокую липу, а за ней среди сосен – несколько мерцающих буков. Животных не было, зато в изобилии росли цветы: с пенистой поверхности небольшого водного потока мечтательно кивали головками высокие и изящные синие цветы, названия которых Стивен не знал.

Его мысли беспрестанно возвращались к Марку – никогда ещё он не испытывал подобного желания увидеть брата, услышать его голос, оказаться с ним рядом; это неотразимое желание теперь на короткие мгновения даже затмевало другое, второе… Стивен снова ускорил шаг; тропа же вела всё ниже и ниже, в самое сердце гор, тишина и покой становилась всё глубже. Ни один звук не достигал долины – так низко она лежала, так густо здесь росли пушистые ели, и к тому же над тропой никогда не затихал ветерок. Жизнь Стивена, распадавшуюся на части, покрывалом из мягких теней окутало ощущение покоя, который ничто не способно потревожить; никогда ещё он не испытывал такого совершенного и восхитительного спокойствия – неподвижного, словно морская бездна, не способная ни пошевелиться, ни пошатнуться; неизменного покоя и мира – некоторые сказали бы, «Мира Божьего».

«Скоро будет поворот, – думал Стивен без следа нетерпения или тревоги, – и тропа снова поднимется до последнего хребта…»

Но ему это было, в общем, безразлично: Стивен утопал в окутавшем его покое, побеждавшем даже страх смерти.

А тропа продолжала опускаться в гущу сонных деревьев, в то время как мысли Стивена, как ни странно, опускались всё глубже в затемнённые уголки его существа, словно между мыслями и тропой существовала тайная связь. Только воспоминание о брате Марке время от времени резко выдёргивало его на поверхность; в такие моменты Стивен отчаянно нуждался в нём, хотел почувствовать его сильную горячую руку в своей руке, попросить у него прощения и, может быть (он сам не знал), самому простить Марка.

«Но неужели этой прелестной долине не будет конца? – пришла Стивену на ум неясная мысль, полная замешательства. – Неужели спуск не остановится и тропа не поднимется обратно в горы?» Он сонно размышлял над этим безо всякого активного интереса. Трава под ногами стала такой густой, что шаги стали совершенно беззвучными – даже следы пропали во мху, а стопы тонули в нём.

«Вот бы Марк был здесь, со мной… Увидел и услышал бы всё это…»

Не закончив мысль, Стивен резко остановился и огляделся – позади, совсем рядом, послышался глубокий вздох, но его немедленно поймал ветер, и звук слился с шелестом деревьев. Может, он сам, не заметив, вздохнул? Ведь на сердце у Стивена было так тяжело!

На его губах заиграла слабая улыбка – и тут же пропала: поблизости в темнеющем воздухе раздался очередной вздох, более отчётливый, чем первый, и, без сомнения, не принадлежавший Стивену; скорее не вздох даже, а глубокое дыхание… Конечно, это был всего лишь ветер. Стивен поторопился продолжить путь. Неудивительно, что он так легко обманулся – долину переполняли вздохи и звуки дыхания… исходящие от деревьев и ветра. Более громкие звуки не смели раздаваться на этой безмолвной тропе – более того, казались запретными и невозможными. Теперь Стивен спустился так глубоко, что свет солнца (уже не золотой, а серебряный) не достигал его, а лился из-за горных хребтов над головой. Тени из синих и фиолетовых стали чёрными, как вуали, сотканные из некой субстанции – тонкой и плотной одновременно. Одна из горных вершин на западе отбросила гигантскую тень с бахромой из сосен на склон горы напротив. День стремительно шёл к концу.