«Это моя пациентка!» – Марк, будто передразнивая манеры врача, сказал нечто настолько не соответствующее тому, что ожидается в подобном положении, что Стивен не мог не почувствовать весь чёрный юмор этой фразы, и к нему вернулась некая доля рассудка. Никто, кроме Марка, не мог сказать настолько верные слова, чтобы успокоить кипение страстей в тот момент. Это было прекрасной находкой – но и ужасной: в ней в странных пропорциях смешались истина и ложь.

«Это всё сон, – шептал внутренний голос, пока Стивен, не оглядываясь, плёлся домой, – люди не говорят и не делают подобного наяву – только в трансе. Всё это сон, я вот-вот проснусь!..» – внутренний голос продолжал, но Стивен не слушал – его мысли начала опутывать паутина смятения. Между ним и подлинной жизнью будто возникла странная дистанция; у Стивена бывали очень живые и запоминающиеся сны, когда его дух будто витал наяву, с живыми людьми, но очень далеко, там, где время, нормы и установки совсем другие, – без сомнения, сейчас он видел такой же сон.

– Я сейчас проснусь на Уимпол-стрит! – воскликнул он, пытаясь проснуться и сбежать от боли, охватывавшей его словно тиски. Но эта попытка лишь проявила истинность его положения.

Однако всё это и правда обладало свойствами сна: неестественные пропорции событий, крохотные причины и великанские следствия, сверхъестественная власть Лица над душой Стивена, странным образом полуугасшая любовь к Марку, смехотворное совпадение, благодаря которому он встретил брата и девушку в лесу, страшное понимание, что они знают друг друга уже несколько дней; волшебное, возлюбленное лицо в тёмном лесном воздухе – и его обладательница, падающая между близнецами на землю. Более того, в тот момент, когда сну полагается закончиться внезапным пробуждением, он принимает неожиданный, нелогичный поворот, и Марк произносит на невероятном, жутком наречии мира ночных кошмаров: «Это моя пациентка…»

И с каким ледяным лицом он это произнёс! И в то же время какая мудрость, какая забота, какое желание облегчить невыносимо мучительное положение стояли за его словами! Но другие слова… с какими бы добрыми, благородными даже намерениями Марк их ни говорил, они были полны голой жестокости:

«Пожалуй, одному из нас лучше… убраться».

И Стивен убрался – к счастью.

Но спустя час, который Стивен провёл без движения, лёжа на постели и пытаясь изо всех сил найти выход, который его сила воли выдержала бы, а разум – одобрил бы, через замочную скважину его негромко позвали – и то было не во сне:

– Стиви, старик… теперь ей лучше. Она вылечилась. Завтра же утром она уедет с отцом… первым делом уедет… – Пауза. Стивен не говорил ничего, чтобы не сказать сразу всего. – Может быть, нам лучше некоторое время не видеться. Давай разойдёмся до завтрашнего вечера, а потом… останемся снова вместе. Только ты и я. Как раньше.

В голосе Марка не было дрожи, но он казался ненастоящим, звучал словно издалека, прерывисто, почти как ветер – тонкий и лёгкий, как вздох или шелест тростника.

– Я твой, Стиви, дружище. Навсегда твой, – донеслось из глубин коридора, и слова Марка вновь звучали, будто во сне.

В тот миг Стивен ничего не ответил, но слова брата, как и его намерения, принесли ему радость. На следующий день вскоре после рассвета он беззвучно вышел из хижины и отправился в горы наедине со своими мыслями и болью, что всю ночь просто пожирала Стивена заживо.