– Когда я еще учился в медицинском институте, – заговорил доктор, садясь вполоборота к своим слушателям, устроившимся полукругом у камина, – судьба свела меня с двумя весьма любопытными людьми; один из них особенно мне запомнился, поскольку по его милости я испытал самые яркие и, пожалуй, самые неприятные чувства в своей жизни.

Долгие месяцы мы снимали жилье в одном доме, однако лично знакомы не были. Я знал лишь, что этажом выше живет некий Смит, и его фамилия, разумеется, ровным счетом ничего для меня не значила. Лекции, учебники, клиническая практика – я был занят по горло и выкраивать время на знакомство с остальными жильцами дома не собирался. Однако случай все же свел нас, и первая встреча со Смитом произвела на меня неизгладимое впечатление. В ту пору я не мог понять, чем же он так меня поразил, но теперь, с позиции человека более опытного и умудренного жизнью, я склонен объяснять это тем, что он всколыхнул во мне, с одной стороны, острое любопытство, а с другой, ужас – если в студенте-медике вообще можно его всколыхнуть, – причем оба эти чувства были такой силы и глубины, на какую только способен данный организм с данной нервной системой, именуемый «мною».

Как он узнал, что я интересуюсь еще и языками, остается для меня большой загадкой, но однажды вечером он без всякого предупреждения тихо вошел ко мне и спросил, не знаю ли я иврит и не смогу ли пояснить, как произносятся некоторые слова.

Надо отметить, он выбрал путь наименьшего сопротивления, поскольку просьба его невероятно мне польстила, и я с радостью согласился оказать ему эту услугу. Лишь когда он поблагодарил меня и ушел, я осознал, с каким необычным человеком только что встретился. Хоть убейте, я не смогу подобрать слов и толком объяснить, чем же именно он так меня поразил, но я пришел к твердому убеждению, что он заметно отличается от своих сверстников, что его уму вообще чуждо простое человеческое общение и людские страсти, и обитает этот ум в совсем иных, горних мирах, где воздух холоден и разрежен.

Стоило ему уйти, я обратил внимание на две вещи: во‑первых, мне было крайне любопытно узнать побольше об этом человеке и его интересах, а во‑вторых, по коже у меня бегали мурашки, а волосы на затылке стояли дыбом.

Тут доктор взял паузу и хотел сделать глубокую затяжку, но обнаружил, что трубка потухла и без спичек не обойтись. В полной тишине, свидетельствовавшей об искреннем интересе слушателей, кто-то поворошил кочергой угли в камине, а один или два человека украдкой покосились в темную глубину коридора.

– Вспоминая нашу встречу, – продолжал доктор, глядя на ненадолго ожившее в очаге пламя, – я вижу невысокого коренастого мужчину лет сорока пяти, с широченными плечами и маленькими, тонкими кистями. Несоответствие это сразу бросилось мне в глаза. Помню свою мысль: разве могут у эдакого здоровяка быть такие изящные пальцы? Голова у него была крупная и очень вытянутая в длину – голова идеалиста, вне всяких сомнений, притом с необычайно развитым выдающимся подбородком и челюстными костями. В этом состояло второе удивительное противоречие его внешности, о чем я теперь могу судить куда лучше, поскольку имею представление о законах физиогномики. Особенность эта свидетельствует, разумеется, о пылком, но вместе с тем уравновешенном идеализме, сдерживаемом сильной волей и здравомыслием, чем далеко не часто могут похвастаться мечтатели и творцы.

Как бы то ни было, передо мной явно была личность многогранная – так сказать, маятник с чрезвычайно широкой амплитудой движения. Волосы у него были на редкость тонкие, а нос и губы – словно высеченные тончайшим скальпелем из воска. Описание его глаз я приберег напоследок. Они были огромные и весьма изменчивые – менялся не только их цвет, но и характер, размер и форма. Порой начинало казаться, что они с чужого лица, если вы понимаете, о чем я, и в то же время их непостоянная серо-зеленая глубина с безымянным темно-серым отливом лучилась загадочным и недобрым светом, придававшим всему лицу прямо-таки зловещий вид. Никогда не встречал человека с таким лучистым взором.

Рискуя утомить вас пространными описаниями, отмечу все же, что таким впервые предстал Смит в моем скромном студенческом обиталище тем зимним вечером, хотя, разумеется, я еще ничего не сказал о его человеческой сути – ибо она поистине не поддается ни описанию, ни пониманию. Я уже упомянул об источаемом им духе неприветливости, холодности и оторванности от всего людского. Не знаю, чем еще можно объяснить множество маленьких потрясений или ударов, каковым неизменно подвергалась моя психика в его присутствии, однако что-то в нем мгновенно обостряло мое восприятие, заставляя напрячь каждый нерв, навострить уши и держаться начеку. Я не говорю, что от него исходила прямая угроза, нет. Скорее, он производил впечатление того, кто подчинил себе некие неведомые силы, и при встрече с оными нервные центры моего организма моментально настораживались.

С первых дней знакомства с этим господином я пережил, испытал и повидал немало такого, что не могу ни понять, ни объяснить; единственный раз в жизни мне довелось пообщаться с личностью, которая явно водила знакомство с нечистой силой и которая нагоняла на меня самую настоящую жуть. Сим малоприглядным человеком в моей судьбе был, конечно же, мистер Смит.

Не знаю, чем он занимался в дневные часы. Думаю, до самого захода солнца спал. Никто никогда не встречал его на лестнице и не слышал днем его шагов по комнате. Он был ночным созданием, явно отдававшим предпочтение темноте. Домовладелица тоже ничего о нем не знала – или не хотела рассказывать. Никаких правил дома он не нарушал, однако производил на нее удивительное впечатление. Я до сих пор не представляю, каким волшебным образом этому господину удавалось превращать самую обыкновенную хозяйку самого обыкновенного пансиона в скрытную и необщительную старуху. Одно это, полагаю, свидетельствовало о его одаренности.

«Он здесь уже много лет живет – поселился задолго до вас, юноша. Я, знаете ли, не имею привычки приставать с глупыми вопросами к людям, которые исправно платят за жилье». То были единственные слова о Смите, какие мне удалось из нее выжать, но, увы, они не сообщали ничего нового и к дальнейшим расспросам не располагали.

Потом начались экзамены, да и веселая студенческая жизнь не позволила мне долго ломать голову над личностью мистера Смита. На некоторое время я совершенно о нем забыл, он больше ко мне не наведывался, а я при всем желании не отважился бы нанести ему ответный визит.

Случилось так, что финансовое положение людей, в чьих руках были мои и без того ограниченные доходы, претерпело серьезные изменения. Я вынужден был отказаться от своих комнат на первом этаже и переместиться в куда более скромное помещение под крышей. Так я оказался прямо над Смитом и вынужден был по пути к своему жилищу каждый раз проходить мимо его двери.

В ту пору меня в любое время дня и ночи вызывали к роженицам, поскольку на четвертом курсе университета студенты-медики обязаны брать таких пациенток. Однажды, возвращаясь в два часа утра с очередного вызова, я с удивлением услыхал за дверью Смита голоса. В коридоре стоял необычный сладковатый запах, отдаленно напоминающий аромат ладана.

Я замедлил шаг, гадая, что там может твориться в столь поздний час. На моей памяти к Смиту никто никогда не приходил. На миг-другой я замер перед его дверью, занеся ногу над ступенькой. Мой интерес к этому человеку вспыхнул с новой силой, и любопытство взыграло так, что я едва не перешел к действиям. Наконец я получил возможность узнать хоть что-то об этом любителе ночи и тьмы!

Действительно, мне не послышалось: из-за двери доносились голоса, при этом лучше всего было слышно самого Смита, а собеседник лишь изредка разбавлял парой слов мерный поток его речи. Хотя Смит вещал громко и отчетливо, я не смог разобрать ни единого слова, и лишь потом до меня дошло, что он, очевидно, говорил на иностранном языке.

Шаги тоже были явственно слышны: двое расхаживали по комнате, то и дело проходя мимо двери. Один – легкий, проворный и быстрый, второй – грузный, несколько неповоротливый. Голос Смита, монотонный и странно заунывный, не умолкал ни на секунду, делаясь то громче, то тише по мере того, как он снова и снова мерил шагами комнату. Его собеседник тоже не сидел на месте, однако двигался иначе: шажки его то ускорялись, то резко замирали, будто он спотыкался, после чего раздавался шум, словно он врезался в стену или мебель.

Чем дольше я прислушивался к голосу Смита, тем страшнее мне становилось. Казалось, Смит в беде, и во мне даже зашевелилось – очень слабо, признаю, – импульсивное желание постучать в дверь и спросить, не нужна ли ему помощь.

Однако не успел я перейти к действию – и даже как следует взвесить в уме все «за» и «против», – как рядом раздался тихий шепот, явно принадлежавший Смиту, правда прозвучал он не за дверью, а возле самого моего уха, словно Смит стоял рядом. Я так испугался, что невольно отпрянул и схватился за перила, чтобы не упасть с лестницы.

«Вы ничем не можете мне помочь, – отчетливо произнес голос. – И лучше вам сейчас же пойти к себе, там гораздо безопаснее».

Я до сих стыжусь того, с какой быстротой взлетел по темной лестнице на свой этаж и как сильно дрожали руки, пока я запирал дверь и зажигал свечи. Но я хочу рассказать все как есть, без утайки.

Из-за того ночного происшествия, столь странного и в то же время совершенно пустячного, любопытство в отношении соседа вспыхнуло во мне с невообразимой силой. Оно же пробудило в моем сознании страх и недоверие к Смиту. Мы не встречались, однако я постоянно ощущал его присутствие на верхних этажах мрачного пансиона. Смит – нелюдимый, скрытный, преследующий неведомые цели – наталкивал меня на сомнительные размышления, заставлявшие мой разум выбираться из уютного кокона невежества. Как я уже говорил, мы со Смитом не встречались и ни разу не перемолвились ни словом, но я непрерывно ощущал мысленную или духовную связь с ним, будто диковинные силы его души просачивались в мою, нарушая ее равновесие. С наступлением темноты мне стало страшно подниматься к себе, и хотя внешне наши жизни никак не пересекались, я чувствовал, что невольно принимаю участие в процессах, на которых сосредоточен его ум. Он будто пользовался мною против моей воли, но как? Методы Смита были выше моего понимания.

Дело осложнялось тем, что в ту пору я был убежденным материалистом. Это весьма свойственно студентам-медикам, когда те начинают мало-мальски разбираться в анатомии человека и устройстве его нервной системы и, как следствие, приходят к опрометчивому выводу, будто Вселенная им покорилась и теперь они сжимают в своих щипцах ответ на главный вопрос мироздания. Я «познал все» и считал любую веру следствием умственной слабости или по меньшей мере неискушенности. Учитывая данное состояние моего разума, вы можете себе представить, какое действие внушаемый Смитом неизъяснимый страх оказал на мою психику: я стал буквально им одержим.

Хотя я не делал никаких записей о тех событиях, они оставили глубокую печать в моей душе, и я никогда не забуду точной их последовательности. Отлично помню, что произошло дальше в том моем приключении со Смитом, а я очень скоро убедился, что это именно приключение.

Доктор ненадолго умолк и положил трубку на стоявший сзади столик. Огонь в камине мало-помалу затухал, но никто даже не подумал им заняться. Тишина стояла такая, что, когда трубка легла на столик, эхо этого звука донеслось из дальнего, тонущего в потемках конца большого зала.

– Однажды, когда я сидел за чтением, дверь моей комнаты отворилась, и вошел Смит. Никаких попыток соблюсти приличия он не предпринимал. Было уже десять вечера, меня клонило ко сну, однако появление этого человека мгновенно меня взбодрило. Мои жалкие вежливые приветствия он отмел и сразу же обратился ко мне с просьбой произнести вслух несколько слов на иврите. Когда я это сделал, он без обиняков спросил, не являюсь ли я случайно счастливым обладателем одного очень древнего раввинского трактата.

Услышав название трактата, я был глубоко озадачен: откуда Смит узнал, что у меня есть эта книга? Однако дальше произошло нечто еще более удивительное: Смит уверенно пересек комнату и, прежде чем я успел дать утвердительный ответ или хотя бы кивнуть, снял с книжной полки упомянутый трактат. Он точно знал место, где тот стоял! Сказать, что я был заинтригован, – ничего не сказать. Я стал осыпать его вопросами и хотя из уважения к Смиту позволял себе лишь самые деликатные формулировки, на все мои вопросы он давал один и тот же ответ. Ненадолго отрываясь от страниц книги, он бросал на меня полный понимания взгляд, едва заметно кивал и произносил очень глубокомысленным тоном: «Ваш вопрос как нельзя более уместен». Больше я от него ничего не добился.

В тот раз он пробыл у меня минут десять или пятнадцать, а потом быстро ушел, прихватив с собой мой раввинский трактат, и я услышал, как лязгнул засов его двери.

Однако несколько минут спустя, не успел я вернуться к чтению или хотя бы прийти в себя после столь неожиданного визита, как дверь моя отворилась, и вот Смит уже вновь стоял рядом со мной. Не думая извиняться, он склонил лицо к моей настольной лампе и сквозь пламя уставился мне прямо в глаза. «Надеюсь, – прошептал он, – надеюсь, вас никто не тревожит по ночам?» – «А? – выдавил я. – По ночам?.. Вроде бы нет, никто не тревожит – по крайней мере, я не замечал…» – «Очень рад, – угрюмо ответствовал он, будто не видя моего смятения и недоумения. – Помните, если когда-нибудь вас побеспокоят, сразу же дайте мне знать». И с этими словами он вновь спустился к себе.

Несколько минут я сидел и гадал, как понимать его странное поведение. Он явно не безумец, рассуждал я, скорее – жертва безобидного заблуждения, обусловленного затворническим образом жизни; судя по интересовавшим его книгам, он увлекался средневековой магией или неким древним каббалистическим учением. Слова, которые он попросил меня произнести вслух, были, очевидно, «заклинаниями». Если читать их с большим чувством и напором, они якобы способны оказывать на людей физическое воздействие или рождать внутри самого заклинателя вибрации, проясняющие сознание.

Я все сидел и думал об этом человеке, о его образе жизни и возможных долговременных последствиях его опасных экспериментов. Прекрасно помню охватившее меня разочарование: ну вот, я благополучно навесил ярлык на это загадочное явление, и, стало быть, мое любопытство теперь угаснет.

Некоторое время я предавался таким размышлениям – прошло минут десять, от силы полчаса, – когда меня вырвало из забытья неприятное осознание: рядом со мной опять кто-то стоял. Сперва я решил, что это вернулся Смит, обладавший, как я успел узнать, умением стремительно и незаметно перемещаться в пространстве. Однако почти сразу меня посетило подозрение, что это вовсе не так, ведь я сидел прямо напротив двери и не видел, чтобы она открывалась.

Однако кто-то был в моей комнате – осторожно ходил туда-сюда, наблюдал, чуть ли не трогал меня! Я был в этом совершенно уверен, и хотя в тот миг еще не испытывал страха, должен признать, что мною овладели слабость и странное нежелание двигаться – предвестники полного паралича воли, вызываемого паническим ужасом. Если бы не это, я попытался бы спрятаться, забиться в угол, выскочить за дверь, да что угодно, лишь бы за мной перестали наблюдать!

В конце концов усилием воли я преодолел нервозность, быстро встал, поднял лампу повыше и осветил ею, точно прожектором, каждый угол своей каморки.

Комната была совершенно пуста! Совершенно пуста, по крайней мере так казалосьглазам, но не чувствам. Восприятие, каковое складывается у нас благодаря работе всех органов чувств сразу, а не каждого в отдельности, подсказывало мне, что рядом, почти у самого моего локтя, стоит человек.

Я говорю «человек» лишь потому, что не могу подобрать иного слова. Если это в самом деле было человеческое существо, то, я вас уверяю, оно совсем не походило на человека, то была иная форма жизни, совершенно неизвестная и чуждая мне по своей природе и сути. Нечто, обладающее колоссальной силой. По сей день я отчетливо помню ужас, постигший меня вместе с осознанием, что рядом находится незримое существо, способное раздавить меня, как муху, которое наблюдает за каждым моим движением, но само остается невидимым.

К этому ужасу прибавилось понимание, что оно приблизилось ко мне со вполне определенной целью. Что достижение этой цели самым непосредственным образом отразится не только на моем состоянии, но на самой моей жизни, потому как я начал испытывать растущую слабость, словно из меня постепенно вытягивали жизненные соки. Пульс сперва стал неровным, затем ослаб и едва различался. В первые же минуты я ощутил значительное ослабление всего организма, утрату самоконтроля и подступающую вялость.

Способность двигаться или оказывать какое-либо сопротивление стремительно покидала меня, и тут я услышал странный шум. Мне показалось, он доносится издалека, но на самом деле это распахнулась с грохотом дверь в мою комнату, и мужской голос начал властно приказывать кому-то на незнакомом мне языке. То был, конечно, Смит. Его голос летел снизу, с лестницы и, стоило ему добраться до моей комнаты, как я тотчас ощутил всем своим существом – нет, самойкожей – удивительное облегчение. Мимо, примерно на высоте моих плеч, со свистом пронеслось нечто крупное, и сейчас же мое сердце забилось свободней, вернулась способность ясно мыслить.

Внизу тихо затворилась дверь в комнату Смита, и я дрожащими руками опустил лампу на стол. Не представляю, что тогда произошло, но я отчетливо понял, что остался один, и силы вернулись ко мне так же стремительно, как до того покинули меня.

Я пересек комнату и подошел к зеркалу. Кожа моя побледнела, глаза были тусклы. Температура тела, как выяснилось, упала, пульс был неровный, нитевидный. Однако все эти мелкие признаки недомогания были сущей ерундой в сравнении с чувством, что я только что чудом избежал неведомой и чудовищной катастрофы, хотя прямых доказательств тому не было. Случившееся потрясло меня до глубины души.

Доктор поднялся из кресла и подошел к угасающему пламени. Никто не видел выражения его лица, когда он встал спиной к камину и продолжил свой причудливый рассказ.

– Я не хотел бы утомлять вас, – сказал он чуть тише, глядя поверх голов собравшихся так, словно перед его глазами вновь возникла обшарпанная мансарда того проклятого эдинбургского дома, – и сам не хотел бы утруждаться сейчас подробным анализом моих тогдашних чувств и общего состояния – умственного, психического и физического, – каковому я подверг себя той же ночью. Стоит лишь упомянуть одно чувство, преобладающее над всеми остальными: безудержную злость на себя за то, что я полностью утратил самоконтроль и поддался столь отвратительному и абсурдному наваждению. Да, я отчетливо помню свой внутренний протест и тот факт, что от него не было никакого толку, ведь бунтовал один лишь рассудок, душа же яростно отметала его доводы.

Впрочем, «наваждение» на том не закончилось; около трех часов утра я проснулся от звука крадущихся шагов, а в следующий миг раздался такой грохот, словно кто-то разом сбросил на пол все мои книги.

На сей раз я не испугался. Бранясь на чем свет стоит, я выскочил из кровати, мгновенно зажег свечу и еще в первом зареве вспыхнувшей спички, прежде чем фитиль успел заняться, заметил темно-серую тень причудливой формы, с более-менее человеческой головой. Она мелькнула по дальней стене и тотчас скрылась в темном углу возле двери.

Я выждал буквально секунду, пока свеча разгорелась как следует, и кинулся за тенью, но споткнулся о груду каких-то твердых предметов и едва не рухнул ничком на пол. Поднявшись, я обнаружил, что все книги с моей «иностранной» полки валяются на полу, а в комнате никого нет. Я обследовал все углы, заглянул за каждый предмет мебели – вы же понимаете, в студенческой каморке за двенадцать шиллингов в неделю не очень много мест, где можно спрятаться.

Зато причину грохота я установил. Некая весьма материальная сила сбросила с полки мои книги. Хотя бы это не подлежало сомнению. Возвращая их на место, я обратил внимание, что ни одна из книг не пропала, и задался вопросом, как же исполнитель сего розыгрыша мог незаметно проникнуть в мою комнату, а после исчезнуть.Ведь дверь моя была заперта на замок!

Странный вопрос Смита о том, не тревожит ли меня кто-нибудь по ночам, и наказ тотчас дать ему знать, если такое случится, конечно же, звучали у меня в голове, пока я стоял посреди комнаты в предрассветных сумерках и трясся, как осиновый лист. Но уже тогда я понимал, что такой человек, как я, просто не может признаться себе и тем более чужому человеку во встрече с чем-то потусторонним. Мне приснился чрезвычайно яркий кошмар, только и всего. Я скорее вытерпел бы еще тысячу таких встреч, чем отправился бы к Смиту за советом по эдакому поводу.

Мои размышления прервал стук в дверь, и я так вздрогнул от испуга, что выплеснул на пол растаявший свечной воск. «Впустите меня», – донесся из-за двери голос Смита.

Я отпер дверь. Смит был полностью одет, и бледность его лица имела необычайный оттенок. Она словно проступала сквозь кожу, отчего лицо как будто светилось. Глаза тоже ярко сияли.

Пока я гадал, что сказать соседу и чем он объяснит свой визит в столь поздний час, он уже закрыл за собой дверь и подошел ко мне ближе – очень близко, почти вплотную. «Вам следовало тотчас меня позвать», – произнес он шепотом, не сводя с меня больших глаз.

Я что-то пробормотал про страшный сон, но он пропустил мои слова мимо ушей, и я заметил, как его блуждающий взгляд – если странные движения его орбит можно назвать блуждающим взглядом, – остановился на моей книжной полке. Я внимательно наблюдал за ним, не в силах оторваться. Человек этот по неизвестной причине завораживал меня. Что он забыл у меня в три часа утра? Как он понял, что в моей комнате творится странное? Тут он зашептал, вперив в меня взгляд: «Причина происходящего кроется в вашей поразительной жизненной силе». Я охнул. Было в его голосе или тоне нечто такое, от чего кровь стыла в жилах. «Устоять очень сложно, понимаете? – вопросил он. – Но если так будет и дальше, одному из нас придется уйти».

Я окончательно потерял дар речи. У меня внутри пересохли все речевые каналы. Я просто глазел на него и гадал, что он скажет дальше. Все происходило как во сне, и, насколько помню, он велел мне пообещать, что в следующий раз я позову его сразу, а после стал расхаживать по комнате, издавая нечленораздельные звуки и производя странные пассы руками, пока не добрался до двери. Когда он исчез, я закрыл и запер за ним дверь.

Вскоре после этого история со Смитом достигла своего апогея. Это случилось через неделю или две, когда я в три часа ночи возвращался домой с вызова к очередной роженице, состояние которой очень меня беспокоило – беспокоило настолько, что я без всякой задней мысли миновал дверь Смита.

Газовая лампа на площадке еще горела, но огонь был совсем слаб и почти не разгонял глубокой тьмы, лежавшей на лестнице. Окно наверху едва заметно посерело, намекая на скорое наступление утра, однако в нем еще мерцали звезды. Вокруг стояла гробовая тишина, которую нарушало лишь завывание ветра на улице. Звук был непостоянный: ветер то поднимался, то вдруг опять стихал, отчего тишина становилась еще более глухой.

Я уже поднялся на свой этаж, как вдруг подскочил на месте от испуга. Это было машинальное действие, почти рефлекторное. Только поймав себя на том, что судорожно дергаю дверную ручку и размышляю, куда бы спрятаться, я осознал, что в воздухе рядом со мной прозвучал голос. Тот же самый голос, что я слышал прежде, только на сей раз мне показалось, что он умоляет о помощи. Я толкнул дверь и вломился в свою комнату, решив не обращать на голос внимания и тщетно уверяя себя, что это просто скрип половиц под весом моего тела или завывание ветра за окнами.

Однако не успел я добраться до стола со свечами, как тот же голос повторил: «На помощь! Помогите!» На сей раз крику сопутствовало то, что можно назвать лишь невероятно правдоподобной тактильной галлюцинацией. Меня трогали: кожу на моей руке ущипнули чьи-то пальцы.

Я опрометью кинулся вниз по лестнице, словно за мной гнались по пятам все привидения мира. У двери Смита я на миг замер. В голове звучала его настоятельная просьба чуть что сразу звать на помощь, и я всем телом навалился на дверь, не задумываясь, что в этот раз на помощь позвали меня.

Дверь мгновенно поддалась, и я влетел в комнату, полную удушающего дыма или пара, который медленно клубился в воздухе. Поначалу я ничего не мог разглядеть в этом чаду, кроме нескольких теней, то проступающих из тумана, то вновь исчезающих в нем. Наконец я различил, что единственный источник света – красная лампа на каминной полке и что комната, в которой я оказался впервые в жизни, почти полностью лишена мебели.

Ковер был скручен и валялся в углу, а на белых досках пола я разглядел черный круг, нарисованный каким-то неизвестным мне веществом: оно испускало едва различимый свет и, судя по всему, дымилось. Внутри круга и снаружи располагались затейливые изображения, нанесенные тем же самым черным дымящимся веществом. От них тоже, казалось, исходило слабое свечение.

Поначалу, когда я только вошел в комнату, мне почудилось, что она полна…людей – это слово первым приходит на ум, однако едва ли отражает действительность. Безусловно, то были живые существа – но не человеческие, в этом я готов поклясться. Впрочем, я так же твердо убежден, что существа были живыми и разумными, хотя доказать это не представляется возможным, поскольку они будто бы относились к совершенно другой ветви эволюции и не были ни людьми из плоти и крови, ни бесплотными духами.

Кем бы они ни были, внешний облик их ускользнул от меня. Сколько я ни вглядывался в клубы дыма или пара, больше я никого не видел, однако по-прежнему ощущал вокруг чье-то незримое присутствие. Кроме того, я чувствовал, что они принадлежат к той же разновидности жизни, что и мой недавний гость, только теперь их было много, и это самым нежелательным образом отразилось на моем самообладании. Я затрясся всем телом, и по лицу градом потек пот.

Они непрерывно кружили по комнате возле меня, вставали вплотную, рядом или за спиной. То и дело что-то задевало мое плечо или взметало волосы у меня на лбу. Они толком не прикасались ко мне, но все теснее смыкали круг. Особенно отчетливо ощущалось непрерывное движение в воздухе над головой, сопровождаемое какими-то шепотами и шорохами, грозившими вот-вот обрести словесную форму. Впрочем, к моему неописуемому облегчению, никаких членораздельных слов не раздавалось, и, если уж пытаться описать этот шум, то он более всего походил на завывание ветра.

Главным свойством этих «существ», которое произвело на меня наибольшее впечатление и живо мне запомнилось, было наличие у нихвибрирующего центра. Он создавал вокруг каждого из них стремительные завихрения атмосферы и наделял их невероятной, уму не постижимой мощью. Воздух был полон этих маленьких воронок, то и дело проносившихся мимо меня. Когда они оказывались чересчур близко к какой-нибудь части моего тела, я чувствовал, как оттуда буквально вытягивают нервы, а потом тут же возвращают на место – но возвращают пустыми, истощенными, дряблыми.

Тут я наконец впервые увидел Смита. Он сидел, скорчившись, на полу у правой стены, и из последних сил пытался постоять за себя. На его лице застыл непередаваемый ужас, однако я увидел и другое выражение: плотно стиснутые зубы и поджатые губы говорили о том, что он не утратил самообладания. Столь несгибаемой решимости я еще никогда не видел на человеческом лице; в минуту грозной опасности он был подобен отважному воину, который вопреки действию страха ждал удобной возможности для удара.

Что до меня, я оказался в положении, полностью выходящим за пределы моего разумения, отчего чувствовал себя беспомощным, как дитя, и столь же бессильным.

«На помощь, быстрее! Помогите мне вернуться в круг», – донесся до меня сквозь клубы испарений полукрик-полушепот Смита. Я не боялся действовать – пожалуй, только поэтому от меня и был какой-то толк. Ничего не зная о силах, с которыми мне пришлось столкнуться, я не догадывался и о нависшей надо мной смертельной опасности, поэтому сразу подскочил к Смиту и рванул его за руки. Он постарался помочь мне, всем телом устремившись навстречу. Я кое-как оторвал его от стены и потащил к черному кругу.

Существа тотчас атаковали: прямо из пустого задымленного воздуха на меня налетела сила, которую я могу сравнить разве что с порывом ураганного ветра, дующего по узкому туннелю. В то же время воздействие этой силы на мой организм было подобно взрыву, ибо она обрушилась на все части моего тела одновременно. Уши наполнил колоссальный грохот или рев, отчего мне на секунду показалось, что сами стены и крыша дома взлетели на воздух. Первый же удар припечатал нас к стене, и я понял, что существа не хотят пускать нас в круг, начерченный на полу посреди комнаты.

Обливаясь потом и с трудом дыша, напрягая до предела каждый мускул, мы наконец добрались до границы круга, и в этот миг противоборствующая сила была так велика, что меня, казалось, физически отрывали от Смита и, подняв над полом, влекли к окнам: словно полы моей одежды застряли в колесе некоей громадной машины, и оно своим неумолимым вращением вот-вот разорвет меня на части.

Однако когда я врезался в стену и рухнул на пол, разбитый и бездыханный, я увидел, что Смит уже вошел в круг и медленно, непреклонно встает на ноги. Следующие несколько минут я наблюдал за каждым его движением.

Он распрямился в полный рост. Расправил могучие плечи. Слегка вскинул голову, и я увидел, как пелена ужаса спала с его лица, и он обвел комнату властным, решительным, грозным взглядом. Тут его голос началвибрировать. Сперва он звучал тихо, но постепенно нарастал и вскоре набрал такую же громкость и силу, как в ту ночь, когда его крик снизу достиг моей каморки на чердаке.

Удивительный звук этот больше напоминал пение музыкального инструмента, нежели человеческий голос; пока он рос и заполнял окружающее пространство, в комнате начали свершаться перемены. Хаос шелестов и дуновений сменился низким ровным гулом, отдаленно напоминавшим звучание нижних регистров органа. Воздушные вихри стали утихать, слабеть и в конце концов сделались вовсе неслышны. Самая же поразительная перемена заключалась в том, что едва различимое свечение, исходившее от круга и изображений на полу, усилилось и превратилось в ровный свет, который лился снизу вверх, удивительным образом преображая черты Смита. Этому человеку, явно владевшему оккультными знаниями об управлении звуком, удалось посредством одного лишь голоса усмирить таинственные силы, вырвавшиеся за пределы своего обиталища, и очень скоро в комнате воцарился полный покой.

Судя по громадному облегчению, охватившему мою нервную систему, я понял, что самое страшное позади и Смит полностью взял дело в свои руки.

Однако не успел я мысленно поздравить себя с таким исходом и хотя бы немного прийти в себя, Смит вдруг испустил громкий вопль, выпрыгнул из круга и с кулаками набросился на пустой воздух – мне так показалось. Я внутренне замер, готовясь к тому, что сейчас он рухнет оземь, но увидел, как его тело прямо в воздухе врезалось в некую преграду, а потом он вступил в поединок с массивным существом, которого я не видел, и стены комнаты задрожали от их неистовой борьбы.

Сцепившись, они качались на месте, бросаясь то в одну сторону, то в другую, все время в опасной близости от меня. Наблюдая за их поединком, я поминутно с ужасом вжимался в стену.

Длилось это недолго, от силы минуту или две, и закончилось так же внезапно, как началось. Смит вдруг воздел руки над головой и испустил победный возглас. В тот же миг рядом со мной раздался душераздирающий визг, и что-то пролетело мимо – словно пронеслась стая крупных птиц. Стекла в обоих окнах задрожали так, будто вот-вот лопнут, а затем комната опустела, и все стихло. Я понял, что дело кончено.

Смит с белым, как простыня, лицом, но при этом удивительно спокойный и собранный, тотчас повернулся ко мне. «Господи!.. Если бы вы не пришли… Вы пресекли поток… разбили его, – прошептал он. – Вы спасли мне жизнь!»

Доктор надолго умолк и принялся обеими руками ощупывать столик в поисках трубки. Все молчали и с ужасом ждали того мгновения, когда пламя вспыхнувшей спички озарит его лицо. Огонь в камине почти потух, и в зале стояла непроницаемая тьма.

Однако рассказчик по какой-то причине тянул время и не чиркал спичкой. Вскоре он заговорил вновь, на сей раз куда спокойней.

– Плохо помню, – произнес он, – как добрался до своей комнаты. Знаю лишь, что сразу зажег две свечи и не гасил их до самого рассвета, а утром сообщил домовладелице, что вынужден до конца недели съехать.

Мой трактат до сих пор у Смита. По крайней мере, тогда он мне его не вернул, а после как-то не представилось случая его забрать: мы больше не виделись.