4 сентября. Долго рыскал по всему Лондону в поисках жилья, соответствующего моим доходам – сто двадцать фунтов в год, – и наконец нашел. Две комнаты в старом ветхом доме, без современных удобств, ну и что ж, зато до П. – плейс рукой подать и улица самая что ни на есть респектабельная. Арендная плата смешная: всего двадцать пять фунтов в год. Я ведь почти отчаялся найти что-то подходящее – и вдруг такая удача! По чистой случайности наткнулся, ну да ладно, что об этом писать. Хозяйка попросила сразу заключить договор сроком на год, что я охотно и сделал. Старая мебель из нашей прежней квартирки в Гемпшире прекрасно сюда встанет.

1 октября. Итак, живу в двух комнатах в самом сердце Лондона, пописываю статейки для журналов, по редакциям хожу пешком, благо они все рядом. Дом мой стоит в конце тупичка, мощеного и очень опрятного, куда выходят окна и задние двери нескольких солидных учреждений присутственного вида. Есть тут и конюшня. Мой дом носит гордое звание «пансиона». Боюсь, однажды честь окажется для него непомерно высока, он раздуется от гордости – и лопнет. Очень уж он ветхий. Полы моей передней напоминают холмистую местность с впадинами и возвышенностями, а входную дверь перекосило сверх всех допустимых приличий (видимо, лет пятьдесят назад она рассорилась с притолокой, и с тех пор они неумолимо отдаляются друг от друга).

2 октября. Домовладелица – тощая старуха с выцветшим пыльным лицом. Крайне необщительна. Те слова, что она изредка выдавливает из себя, причиняют ей, кажется, физическую боль. Не удивлюсь, если ее легкие наполовину забиты пылью. Впрочем, надо отдать ей должное: комнаты мои она содержит в чистоте, а ее помощница, рослая и сильная девица, ежедневно приносит мне завтрак и разжигает огонь в камине. Как я уже говорил, хозяйка не слишком общительна. В ответ на мои любезные расспросы о соседях она коротко сообщила, что на данный момент я – единственный ее жилец. Мои комнаты несколько лет пустовали. Верхние еще недавно сдавались, но сейчас там никого нет.

Во время разговора она не смотрит мне в глаза и буравит взглядом среднюю пуговицу моего жилета, всякий раз повергая меня в смятение: может, я неправильно застегнулся? Или сама пуговица ей чем-то не угодила?

8 октября. Все расходы хозяйка тщательно записывает в журнал, и счет за неделю получается вполне посильный. Молоко и сахар – 7 пенсов, хлеб – 6 пенсов, слив. масло – 8 пенсов, джем – 6 пенсов, яйца – 1 шиллинг 8 пенсов, прачечная – 2 шиллинга 9 пенсов, керосин – 6 пенсов, обслуживание – 5 шиллингов, итого 12 шиллингов 2 пенса.

У хозяйки есть сын, работает на «хомнибусе» и иногда ее навещает. Подозреваю, он пьет: его громовой голос свободно разносится по дому в любой час дня и ночи, а еще он без конца сшибает внизу мебель и чем-то гремит.

По утрам я сажусь писать: статьи для журналов, стишки для юмористических изданий, роман, который я мучаю вот уже три года и надеюсь когда-нибудь опубликовать, а еще детскую книжку – чтобы иногда давать волю воображению, – и другой роман, начатый в незапамятные времена и представляющий собою честную летопись всех моих побед и поражений на тернистом жизненном пути. Кроме того, у меня есть немало серьезных стихов, их набралось уже на целый сборник – это моя отдушина, и никаких надежд я на их счет не питаю. Словом, работы невпроворот. И все же днем я стараюсь гулять – для здоровья. Иду пешком через Риджентс-парк до Кенсингтонских садов, а бывает, и до Хампстедской пустоши добираюсь.

10 октября. День не задался с самого утра. На завтрак я обычно съедаю два яйца. Сегодня одно из них было тухлое. Я позвонил в колокольчик, позвал Эмили. Когда она вошла, я сказал ей, не отрывая глаз от газеты:

– Яйцо тухлое.

– Ах, неужели, сэр?! – воскликнула она. – Сейчас принесу другое.

И ушла, прихватив с собой яйцо. Я решил дождаться ее возвращения, прежде чем приступить к завтраку. Через пять минут она явилась, положила на стол новое яйцо и ушла. Смотрю: она забрала с собой хорошее яйцо, а тухлое – желто-зеленое – оставила мне! Я позвонил опять.

– Вы забрали не то яйцо.

– Ой! А я-то гадаю, чем оно вам не угодило? Вроде не воняет!

Вскоре она вернула мне хорошее яйцо, и я приступил к завтраку, но аппетит пропал. Казалось бы, сущий пустяк, однако я был не на шутку раздосадован. Дрянное яйцо испортило мне весь день. Я написал дрянную статью и тут же разорвал ее на куски. Мне и самому поплохело: разболелась голова. Я выругал себя самыми дрянными словами – одна дрянь кругом! – и, поставив крест на работе, отправился на долгую прогулку.

На обратном пути я поужинал в дешевой харчевне и около девяти вечера был дома.

Когда я возвращался, как раз пошел дождь и поднялся сильный ветер. Все предвещало отвратительную ночь. Даже мой опрятный тупичок выглядел мрачно и убого, а в передней дома стоял могильный холод. То была моя первая ненастная ночь на новом месте. По полу гуляли жуткие сквозняки: потоки ледяного воздуха встречались посреди коридора, образуя воронки и вихри, от которых у меня только что волосы на голове не шевелились. Я законопатил оконные рамы старыми галстуками и носками и сел греться к дымящему камину. Сначала пытался писать, но тщетно: руки одеревенели от холода.

О, какие злые шутки играл ветер со старым домом! Он врывался в наш запустелый переулок топотом сотен ног, отчего казалось, что это толпа любопытных зевак замерла внизу под дверью и смотрит на мои окна. Постояв с минуту, они удирали, перешептываясь и смеясь, только с тем, чтобы вернуться со следующим порывом ветра и опять проказничать под моими окнами.

В другой стене моей передней есть небольшое квадратное окошко, выходящее в некое подобие шахты или узкого колодца. От моего окошка до такого же окна дома напротив – футов шесть, не больше. Как буйствовал, верещал и завывал ветер в этой трубе! Ничего подобного я в своей жизни прежде не слышал.

Так я «развлекался», сидя в теплом пальто у огня и прислушиваясь к глухому реву в каминной трубе. Казалось, будто я попал на борт корабля, и пол вот-вот закачается у меня под ногами.

12 октября. С одной стороны, жаль, что я прозябаю в одиночестве и нищете. А с другой, я очень даже рад и одинокой жизни, и бедности. Первая позволяет мне ценить общество ветра и дождя, а последняя – бережет мою печень и не дает попусту тратить время на ухаживания. Такие бедняки, как я, в женихи не годятся.

Родители мои умерли, а единственная сестра – нет, не умерла, конечно, но вышла замуж за очень богатого человека. Большую часть времени они путешествуют: он – в надежде поправить здоровье, она – чтобы забыться. Сестры давно нет в моей жизни по той простой причине, что я ей безразличен. Дверь между нами захлопнулась, когда после пяти лет полной тишины с ее стороны она вдруг прислала мне на Рождество чек на пятьдесят фунтов. Подписанный ее мужем! Я разорвал чек в клочья и отправил обратно, без марки. Приятно было сознавать, что эта выходка чего-то ей да стоила! Тогда она прислала мне записку, три строчки крупными размашистыми буквами на всю страницу: «Ты, как я погляжу, все-таки больной, да еще неблагодарный грубиян в придачу!» У нас в роду по отцовской линии были сумасшедшие, и я всегда боялся, что их безумие спустя несколько поколений проявится во мне. Страх этот преследовал меня с детства, и сестра о нем знала. После такого маленького обмена любезностями дверь между нами захлопнулась навсегда. Стены моего сердца содрогнулись от грохота, и с полок попадал драгоценный фарфор – весьма редкие вещицы, между прочим, разве что немного запылившиеся. На тех же стенах висели зеркала, в которых я порой видел отражения туманных лугов моего детства, цветочных гирлянд, яблоневых лепестков, слетевших на землю после теплого весеннего дождя, разбойничьей пещеры, долгих прогулок и тайника с яблоками на сеновале. В детстве сестра была моей верной спутницей, но, когда дверь захлопнулась, по зеркалам пошли глубокие трещины, и видения в них исчезли навсегда. Теперь я совершенно один. В сорок лет не начнешь заново заводить близких друзей, а во всех прочих отношениях я не вижу смысла.

14 октября. Спальня у меня небольшая, квадратная, десять на десять футов. Полы в комнатах разные по высоте, и из передней в спальню ведет ступенька. И в той, и в другой комнате по вечерам очень тихо, потому что в наш запустелый тупичок никто не заезжает. Словом, место весьма укромное, разве только ветер порой тут проказничает. С наступлением темноты в самом тупичке, аккурат под моими окнами, собираются все местные кошки. Они безмятежно лежат на подоконнике большого ложного окна напротив, зная, что никто не разгонит их зловещий слет: после девяти вечера, когда почтальон уже ушел, ничья поступь не нарушает тишины переулка, кроме моей собственной да изредка – нетвердых шагов хозяйского сына, водителя «хомнибуса».

15 октября. Поужинал в кафе «АБВ» яйцами-пашот и кофе, затем прогулялся вдоль Риджентс-парка. Домой вернулся около десяти вечера. Внизу насчитал не меньше тринадцати кошек – все темного окраса, они жались к стене дома, прячась от ветра. Вечер был холодный, звезды льдисто сверкали в иссиня-черном небе. Кошки все, как одна, повернули головы в мою сторону и молча за мной наблюдали. Их немигающие взгляды внушили мне странную тревогу. Пока я возился с ключами, они спрыгнули с подоконника и принялись ластиться к моим ногам, словно просились в дом. Но я захлопнул дверь прямо у них перед носом и быстро взбежал наверх. В передней, где я ощупью искал в темноте спички, было холодно, как в каменном склепе, и в воздухе ощущалась странная сырость.

17 октября. Вот уже несколько дней работаю над нудной статьей, где совсем негде разгуляться воображению. Вообще, мне то и дело приходится обуздывать фантазию. Страшно давать ей волю, ибо порой она заводит меня в жуткие зазвездные выси и глубочайшие недра Земли. Никто, кроме меня, не понимает всей опасности таких путешествий. Но как глупо писать об этом здесь, ведь никто не прочтет, никто не узнает! В последнее время разум мой одолевают необычные мысли – о лекарствах, зельях и лечении редких хворей. Не представляю, откуда они могли взяться. Никогда прежде мне не приходили в голову идеи, что сейчас копятся в моем мозгу. Я засел в четырех стенах, совсем не двигаюсь, ибо погода стоит отвратительная; получил читательский билет в Британском музее и целыми днями просиживаю в их читальном зале.

Сделал неприятное открытие: в доме завелись крысы. Ночью, лежа в кровати, я слышу, как они носятся по горам и долам моей передней, и, как следствие, плохо сплю.

19 октября. В доме, оказывается, живет маленький мальчик – внук домовладелицы, полагаю. В хорошую погоду он играет в тупичке и катает по мостовой игрушечную повозку. Одно колесо у нее отвалилось, и поэтому повозка ужасно громыхает по булыжникам, отвлекая меня от работы. Я долго терпел, но потом понял, что шум действует мне на нервы. Разве можно писать в таких условиях!

Позвонил, вызвал Эмили.

– Эмили, будьте так добры, нельзя ли попросить ребенка играть потише? Я не могу работать!

Девушка ушла, и вскоре мальчика увели с улицы на кухню. Сначала мне стало совестно: взял и испортил ребенку игру! Но через несколько минут шум возобновился, и я решил, что совестно должно быть ему. Он битый час таскал повозку за веревочку по булыжникам мостовой, и грохот этот довел меня буквально до исступления. Я опять позвонил.

– Шум необходимо прекратить! – решительно заявил я Эмили.

– Понимаю, сэр. – Она широко улыбнулась. – Тут вот ведь какое дело… у повозки колесо отвалилось. Конюхи предлагали починить, но он не дает. Говорит, ему так больше нравится.

– Какое мне дело, что ему нравится! Шум должен прекратиться. Я не могу писать.

– Хорошо, сэр. Я скажу миссис Монсон.

И наконец все стихло.

23 октября. Всю неделю повозка с утра до ночи громыхает под моими окнами. Ей-богу, мне уже начало чудиться, что это не игрушечная тележка, а огромная грузовая подвода, запряженная ломовыми конями. В последний раз миссис Монсон явилась ко мне сама, сказала, что очень сожалеет о шуме и сделает все, чтобы он больше не повторился. Тут она даже сподобилась на беседу, что бывало с ней крайне редко, и спросила, нравится ли мне жилье. Я ответил осторожно. Упомянул крыс. Она сказала, что это мыши. Пожаловался на сквозняки. «Да, у нас дует», – согласилась она. Тогда я спросил про кошек и узнал, что те «живут здесь с незапамятных времен». В завершение беседы старуха сообщила, что дому без малого двести лет, а последний ее жилец был художником, у которого «по всем стенам картины Джимми Буа и Рафеля висели, как есть настоящие», и я только потом сообразил, что она имела в виду Чимабуэ и Рафаэля.

24 октября. Минувшим вечером приходил хозяйский сынок, водитель «хомнибуса». Он явно был под мухой, потому что они с хозяйкой долго ссорились внизу, мешая мне спать. Один раз я даже различил слова: «Спалить надо этот дом к чертям, вот что!» Я постучал в пол, и крики утихли. Впрочем, чуть позже ссора возобновилась, но я слышал ее уже сквозь сон.

Вообще-то, здесь очень тихо, порой даже слишком. В безветренные ночи тишина кажется почти мертвой, словно дом стоит в какой-нибудь лесной глуши. Рев лондонских улиц доходит сюда лишь в виде тяжелого, едва ощутимого гула. Порой он приобретает зловещее звучание, будто где-то вдали марширует несметная армия или огромные океанские волны с грохотом разбиваются о далекий-далекий берег.

27 октября. Миссис Монсон, при всей ее похвальной немногословности, – женщина на редкость глупая и суетливая. Творит бог знает что. Когда протирает пыль у меня в комнате, ни за что не поставит вещи на место. Пепельницы, которые должны стоять на письменном столе, она зачем-то выстраивает в ряд на каминной полке. Подставку для пера, место которой – рядом с чернильницей, она коварно прячет среди книг, а перчатки ежедневно раскладывает веером на полупустой книжной полке, и мне всякий раз приходится убирать их на низкую тумбу у входной двери. Мое кресло она ставит под самым невообразимым углом между окном и камином, а скатерть – ту, с пятнами, из Тринити-холла, – кладет на стол так криво, что при виде нее мне начинает мерещиться, будто даже галстук у меня скособочился и жилет застегнут не на ту пуговицу. Словом, она выводит меня из себя. Раздражают даже ее безропотность и молчаливость. Так и швырнул бы в нее чернильницей, лишь бы зажечь хоть подобие чувства в этих водянистых глазах, сорвать хоть жалкий писк с этих бесцветных губ! Господи, что я несу. Вот ведь дурак. Порой мне кажется, что это не мои слова, что кто-то нашептывает их мне, ибо сам я никогда не позволяю себе подобных выражений.

30 октября. Прошел ровно месяц с тех пор, как я здесь поселился. Судя по всему, дом плохо на меня действует. Головные боли участились и усилились; из-за расстроенных нервов я постоянно раздражен и чувствую себя хуже некуда.

С каждым днем я все сильнее ненавижу миссис Монсон, и она, несомненно, отвечает мне взаимностью. У меня часто возникает ощущение, что в доме творится неладное, и хозяйка от меня это скрывает.

Вчера у нее ночевал сын, и утром я видел, как он уходит на работу. Выйдя на улицу, он поднял голову и поймал мой взгляд. Эдакий неотесанный чурбан с крайне неприятной физиономией, да еще эта мерзкая ухмылочка на губах… Впрочем, не удивлюсь, если она мне привиделась.

Отчего-то я стал невероятно чувствителен к разного рода пустякам. Наверное, так дают о себе знать расстроенные нервы. В Британском музее сегодня заметил людей, которые внимательно наблюдали за каждым моим движением. Поднимая глаза, я всякий раз натыкался на их пристальные взгляды. Это было крайне неприятно, и я ушел раньше обычного. На пороге зала я обернулся и увидел, что все без исключения посетители смотрят на меня. Это несказанно меня раздосадовало, хотя я и знаю, что глупо обращать внимание на подобные мелочи. Когда я здоров, мне и дела до них нет. Нужно вернуться к регулярным прогулкам. В последнее время почти не гуляю.

2 ноября. Полная тишина, царящая в стенах этого дома, начинает меня угнетать. Вот бы кто-нибудь здесь поселился! Но нет, сверху не доносится ничьих шагов, никто не проходит мимо моей двери к лестнице. Меня уже подмывает самому сходить наверх и осмотреть там комнаты. Здесь мне слишком одиноко – будто меня смели, как пыль, в дальний угол мира и благополучно предали забвению… Однажды я поймал себя на том, что заглядываю в узкие потрескавшиеся зеркала памяти, пытаясь разглядеть пляшущие под деревьями в саду солнечные зайчики. Но теперь там лежат лишь глубокие тени, и я спешу отвернуться.

Весь день было очень темно и безветренно. То и дело за окнами повисает туман. Все утро я читал под лампой. Мальчик больше не катает по мостовой свою игрушечную повозку. Мне даже стало не хватать этого громыхания. Нынче утром, когда за окном такая хмарь и тишина, я был бы рад услышать эти звуки. Все-таки я знал бы, что шумит человек, – чего не скажешь о других, куда менее приятных звуках, которыми полнится наш пустой дом в конце тупика. Ни разу не видел тут полицейского, а почтальон всегда спешит, никогда не задержится поболтать с хозяйкой.

10 часов вечера. Пишу это в полной тишине, только низкий гул городских улиц доносится издалека да время от времени вздыхает за окном ветер. Звуки эти сливаются, перетекают друг в друга. Иногда темноту пронзает воинственный кошачий вопль. Кошки собираются у меня под окнами каждый божий вечер. Ветер шелестит в колодце – точно где-то вдали бьет огромными крыльями ангел. Унылая ночь. Чувствую себя пропащим и забытым.

3 ноября. В окна мне видно всех приходящих – вернее, только их шляпы, плечи и руку, вскинутую к звонку. За два месяца к двери подходило два человека. Обоих я видел в окно и слышал, как они спрашивали, дома ли я. Ни тот, ни другой больше не появлялись.

Ту нудную статью я все же домучил. Перечитав ее, остался недоволен и перечеркнул карандашом почти все страницы. Там были странные идеи и обороты, объяснить которые я не в состоянии. Они вызвали у меня недоумение, если не сказать тревогу. Вроде бы это не мои строки, я даже не помню, как их писал. Неужто память начинает мне изменять?..

Вечно теряю перья. Эта дурная старуха каждый раз их перепрятывает. Надо отдать ей должное: она изобретательна. Уйму тайников уже нашла! Я неоднократно жаловался, но она отвечает только: «Поговорю с Эмили, сэр». А Эмили отвечает: «Поговорю с миссис Монсон, сэр». Их глупость выводит меня из себя и мешает думать. Мысли путаются. Одна мечта: воткнуть эти перья им обеим в глаза, а потом выгнать их, слепых, на улицу, чтоб их драли и жрали чертовы кошки… Ох! Что за кошмарная мысль! Откуда она взялась, ума не приложу? Никогда о таком не думал. А тут взял – и написал. Точно какой-то голос пел ее у меня в голове, и рука сама по себе выводила буквы, покуда не дописала последнее слово. Что за нелепый бред! Я должен – и буду! – держать себя в руках, нельзя писать такое. Надо чаще гулять; нервы и печень окончательно сдают.

4 ноября. Слушал во Французском квартале любопытную лекцию о смерти, но духота и усталость меня сморили: заснул прямо на лекции. Впрочем, то, что я успел услышать, поразило мое воображение. Рассказывая о суициде, лектор заявил, что самоубийство есть не избавление от тягот настоящего, а лишь приготовление к грядущим мукам. Преступление не сойдет с рук самоубийце, заявил он. Бедняга обречен вернуться и начать жизнь ровно с того места, где она была насильственно пресечена, только на сей раз удел его будет еще мучительнее. Души самоубийц бродят по земле, испытывая невыразимые страдания, покуда не вселятся в чье-нибудь тело – обычно это тело сумасшедшего или слабого духом человека, не способного противостоять одержимости. Это их единственная надежда на спасение. Что за странная и кошмарная идея! Лучше б я проспал всю лекцию и не слышал этого. Разум мой и без подобного вздора болезненно склонен к мрачным помыслам. Не худо бы и вовсе запретить распространение столь вредных идей. Пожалуй, обращусь в «Таймс» с таким предложением. Да-да, отличная мысль!

Домой шел пешком по Грик-стрит, что в Сохо, и всю дорогу представлял, что вернулся лет эдак на сто в прошлое: Де Квинси еще жив и по ночам взывает к «справедливому, тонкому и могущественному опиуму»[13]. Всюду оживали описанные им картины, и не было никакой возможности остановить это наваждение: вот он спит в огромном пустом доме под одним кучерским плащом со странной бездомной девочкой, боящейся привидений; вот он бродит по улицам вместе с прекрасной призрачной Анной или спешит на вечное свидание с нею на углу Грейт-Тичфилд-стрит – свидание, на которое прийти ей не суждено… Какое неописуемое уныние, какое неизбывное горе и страдания находят на меня, когда я пытаюсь вообразить, чем терзалось сердце этого одинокого юноши – тогда еще почти мальчика!

Войдя в свой тупик, я увидел в окне наверху свет, а на задернутой шторе вырисовывалась неестественно огромная тень головы и плеч. Странно, подумал я, что в такой поздний час делает наверху хозяйский сын?

5 ноября. Утром, пока я писал, кто-то поднялся по скрипучей лестнице и робко постучал в мою дверь. Решив, что это хозяйка, я крикнул: «Входите!» Стук повторился, и я закричал уже громче: «Входите, входите же!» Дверная ручка так и не повернулась, и я продолжал писать, раздраженно буркнув себе под нос: «Ну и стойте там, раз вам угодно!» Продолжал писать? Нет. Как я ни пытался, источник мыслей вдруг пересох. Я не мог выдавить из себя ни единого слова. Утро было темное, за окном висел желтый туман; в такую погоду и без того непросто найти вдохновение, а тут еще эта дурная старуха топчется под дверью и ждет моего приглашения! Досада вытеснила из моей головы все остальные мысли и чувства. Наконец я не вытерпел, вскочил со стула и сам распахнул дверь.

– Чего вам надо и почему вы стоите под дверью?! – закричал я.

Крик мой повис в пустоте. В коридоре не было ни души: лишь грязно-желтый туман клубился на темной обшарпанной лестнице.

Я захлопнул дверь, ругая на чем свет стоит этот дом с его таинственными звуками, и вернулся к работе. Вскоре ко мне вошла Эмили с письмом.

– Скажите, это вы или, может быть, миссис Монсон стучались ко мне несколько минут назад?

– Нет, сэр.

– Уверены?

– Миссис Монсон ушла на рынок, и дома никого нет, кроме меня и мальчика, а я весь последний час мыла посуду, сэр.

Мне показалось, что лицо девушки стало на тон бледнее. Она украдкой покосилась через плечо на дверь и сделала шажок в ее сторону.

– Подождите минутку, Эмили.

Я рассказал ей о том, что слышал.

В ответ она тупо молчала, только взгляд ее беспокойно бегал по комнате.

– Кто же это был? – спросил я в заключение.

– Миссис Монсон говорит, мол, это мыши, только и всего, – ответила Эмили, словно повторяя заученный урок.

– Мыши! – воскликнул я. – Ничего подобного! Кто-то топтался у меня под дверью. Кто это был? Хозяйский сын сейчас дома?

Вдруг Эмили переменилась в лице, перестала юлить и заговорила порывисто, словно решилась наконец поведать мне всю правду:

– О нет, сэр, дома никого нет, кроме нас с вами да ребенка, и никто не мог стоять у вас под дверью! Что же до стуков… – Она резко умолкла, словно поняла, что сболтнула лишнего.

– Ну?

– Ясное дело, это не мыши, – запнувшись, пробормотала Эмили, – и шаги тоже, да ведь… – Она вновь осеклась.

– Что-то не так с домом?

– Ой, нет, сэр, трубы у нас отменные!

– Я не про трубы, Эмили. Здесь ничего… ничего плохого не происходило?

Она покраснела до корней волос и тут же вновь побелела. Ее явно что-то тяготило, и она рада была бы признаться, но боялась – видно, тема эта была в доме под запретом.

– Вы не волнуйтесь, я ничего не боюсь, – заверил я. – Но все-таки мне хотелось бы знать правду.

Испуганно вскинув брови и глядя мне прямо в глаза, Эмили начала рассказывать про какого-то «господина, что жил наверху», но тут снизу раздался пронзительный окрик:

– Эмили! Эмили!

Это вернулась с рынка хозяйка, и девушка опрометью кинулась вниз, словно ее за веревку туда сдернули, а я остался гадать, что же такое могло случиться с господином наверху, отчего мне, жильцуснизу, мерещатся теперь всякие звуки…

10 ноября. Я сделал большое дело: закончил нудную статью. Ее приняли в «Ревю» и тут же заказали мне новую. Чувствую себя хорошо, регулярно гуляю и прекрасно сплю; никаких головных болей, расстроенных нервов и больной печени! Пилюли, что посоветовал мне аптекарь, просто чудодейственные. Я теперь могу спокойно наблюдать, как мальчик играет со своей повозкой, не испытывая при этом ни малейшего раздражения; так и подмывает пойти и поиграть вместе с ним! Серое лицо домовладелицы теперь вызывает у меня разве что жалость; мне жаль ее – старую, иссохшую, нескладную, как этот дом. Кажется, ее однажды постигло некое ужасное потрясение, и с тех пор она живет в постоянном ожидании новой беды. Когда я сегодня утром очень ласково попросил ее не класть перья в пепельницу, а перчатки – на книжную полку, она впервые подняла на меня свои бледные очи и с намеком на улыбку произнесла: «Я постараюсь запомнить, сэр». Так и хотелось похлопать ее по спине и сказать: «Ну же, веселей, родная! Жизнь не так уж плоха, в конце концов!» О да, мне гораздо, гораздо лучше! А все благодаря любимой работе, свежему воздуху и здоровому сну. Мое изъеденное отчаянием и неутоленными желаниями сердце восстановилось, как по волшебству. Даже кошки мне теперь милы. Когда я сегодня вернулся около одиннадцати вечера, они рекой устремились за мною к двери, и одну из них я даже нагнулся погладить. Фр-р! Тварь зашипела и ударила меня когтистыми лапами, оцарапав руку до крови. Остальные брызнули во все стороны, вереща, словно я причинил им некое зло. Чую, кошки меня ненавидят и, верно, ждут подкрепления, чтобы напасть. Ха-ха! Несмотря на легкую досаду, мысль эта насмешила меня, и, поднимаясь к себе, я весело хохотал.

Огонь в камине погас, и в комнате стоял необычайный холод. Нащупывая на каминной полке спички, я почувствовал, что в комнате рядом со мной кто-то стоит. В темноте я, конечно, ничего не видел, но мои пальцы, шаря по каминной полке, наткнулись на что-то холодное и влажное – и оно тотчас отпрянуло. Готов поклясться, это была чья-то рука!

– Кто здесь?! – громко воскликнул я.

Мой голос упал во тьму, точно камешек – в глубокий колодец. Ответа не последовало, но я почувствовал, что кто-то устремился прочь от меня к двери. Шаги были судорожными и торопливыми, одежда шелестела, задевая мебель. Тут я нащупал на полке спички и чиркнул одной. Я думал увидеть миссис Монсон, Эмили или, на худой конец, хозяйского сына, однако в комнате, освещенной газовым светильником, никого не было. У меня на голове зашевелились волосы, и я инстинктивно прижался спиной к стене, чтобы никто не набросился на меня сзади. Я не на шутку перепугался, но вскоре сумел взять себя в руки. Дверь на лестницу стояла нараспашку; я пересек комнату и не без замирания сердца вышел. Свет из моей комнаты освещал лестницу, однако на площадке не было ни души, и деревянные ступени не скрипели.

Я уже хотел уйти к себе, как вдруг до моего слуха донесся сверху очень тихий звук, похожий на вздохи ветра. Вот только никакого ветра не было, стояла мертвая тишина. Хотя звук больше не повторился, я решил все же сходить наверх и посмотреть, что там творится. Все-таки меня обманули сразу два чувства – осязание и слух, – а такого быть попросту не могло. Я зажег свечу и крадучись отправился в неприятное путешествие, которое должно было привести меня на верхний этаж этого чудно́го старого дома.

Единственная дверь на первой площадке оказалась заперта. На второй площадке тоже была только одна дверь, и, когда я повернул ручку, она поддалась. Из комнаты пахнуло спертым стылым воздухом, какой обыкновенно стоит в нежилых помещениях. Кроме того, я ощутил странный, не поддающийся никакому описанию запах. Да, я осознанно использовал этот оборот. Сравнить запах мне было не с чем. Слабый, едва ощутимый, он тем не менее мгновенно вызвал у меня тошноту.

Комнатка была небольшой, квадратной, с двумя окнами и скошенным потолком, поскольку помещалась она прямо под крышей. Могильный холод объяснялся полным отсутствием ковров или какой-либо мебели. От холода в сочетании со странным запахом к горлу подкатила тошнота, и я, бегло осмотрев комнату и убедившись, что там нет ни шкафов, ни закутков, где мог бы укрыться человек, поспешно захлопнул за собой дверь и отправился к себе – спать. Видимо, звуки мне тоже померещились.

Ночью видел преглупый, но очень яркий сон. В нем хозяйка и еще кто-то, кого я не мог толком рассмотреть во мраке, вползли на четвереньках в мою комнату, а за ними – целая орда кошек. Они набросились на меня, убили и оттащили мое тело наверх, в ту самую холодную каморку под крышей.

11 ноября. После разговора с Эмили – незаконченного разговора – я ее почти не вижу. Теперь меня обслуживает только миссис Монсон и, как обычно, делает все не так, как я прошу. Это пустяки, не стоящие упоминания, но я ужасно злюсь. Ее поступки подобно маленьким, часто принимаемым дозам морфия, имеют сильнейшее накопительное действие.

12 ноября. Утром проснулся рано и пошел в переднюю за книжкой, решив до завтрака почитать в постели. Эмили разводила огонь в камине.

– Доброе утро! – весело обратился к ней я. – Не жалейте дров, очень уж сегодня холодно.

Девушка испуганно обернулась. То была вовсе не Эмили!

– А где Эмили? – удивленно воскликнул я.

– Вы про ту, что здесь работала раньше?

– Она уволилась?

– Я вышла на работу шестого, – угрюмо отвечала девушка. – Ее уже тут не было.

Я взял нужную книгу и ушел в спальню. Эмили, судя по всему, отослали сразу после того нашего разговора. Эта мысль совершенно не давала мне читать, поминутно возникая в уме и мешая видеть печатные строки. Я обрадовался, когда пришло время подниматься.

Столь решительная и быстрая кара могла означать лишь одно: все очень серьезно.

13 ноября. Кошачья царапина отекла, покраснела и доставляет мне массу неудобств и боли. Кожа саднит и зудит. Боюсь, у меня что-то неладно с кровью, ведь царапина давно должна была зажить. Вскрыл нарыв продезинфицированным ножом и тщательно промыл, а то чем черт не шутит. Слышал, такие истории нередко заканчиваются весьма плачевно.

14 ноября. Несмотря на то что дом причудливым образом воздействует на мои нервы, он мне нравится. Он стоит в центре Лондона и при этом отрезан от остального мира, благодаря чему здесь очень тихо – можно спокойно работать. Удивительно, что хозяйка так мало берет за комнаты. Иные могли бы заподозрить неладное, но я даже не стал спрашивать, в чем дело. Чем слушать вранье, лучше вовсе ничего не знать. Еще бы избавиться от кошек снаружи и крыс внутри, было бы совсем хорошо. Я чувствую, что уже почти сроднился с этим домом и его странностями и здесь умру. Как-то недвусмысленно получилось, правильней написать: готов жить здесь до самой смерти. Я планирую ежегодно продлевать договор аренды до тех пор, покуда один из нас – дом или я – не развалится на части. По всем признакам, первым буду не я.

16 ноября. Мои расстроенные нервы – сущее наказание! Утром я проснулся и обнаружил, что вся одежда раскидана по полу, а плетеный стул опрокинут и лежит рядом с кроватью. Мой сюртук и жилет выглядят так, будто ночью их кто-то примерял. Мне снились чудовищно яркие сны. К моей кровати приближался, закрывая лицо руками, некий человек. Он стенал, точно от боли, и причитал: «О, чем же мне прикрыться? О, кто мне поможет?» Глупость, конечно, и все-таки я немного испугался. Очень правдоподобный был сон. Прошло уже больше года с тех пор, как я ходил во сне и однажды очнулся на холодной мостовой Эрлз-Корт-роуд, где жил в ту пору. Видно, я все-таки не излечился. Это открытие выбило меня из колеи. Ночью попробую вновь прибегнуть к старой хитрости: привяжу себя за большой палец ноги к кровати.

17 ноября. Ночью опять мучили крайне тягостные сны. Будто кто-то непрерывно бродит туда-сюда по моей спальне, иногда скрывается в передней, потом возвращается, подходит к кровати и подолгу глядит на меня. Этот человек следил за мною всю ночь. Я ни разу толком не проснулся, но часто слышал сквозь сон его шаги. Предполагаю, что кошмары у меня от несварения. Утром поднялся с приступом сильнейшей головной боли, какой у меня уже давно не бывало, и опять обнаружил, что вещи разбросаны по полу (неужели это я их разбросал во сне?), а брюки и вовсе лежат на ступеньке между спальней и передней.

Хуже того, я, кажется, уловил то странное едкое зловоние, стоявшее в каморке наверху. Запах был очень слаб, однако даже едва различимые следы его вызывали тошноту. Во имя всего святого, что же это такое?.. Впредь буду запирать на ночь дверь.

26 ноября. Последнюю неделю много писал и регулярно выходил на прогулки. Чувствую себя хорошо и почти восстановил душевное равновесие. Лишь два обстоятельства слегка выбивают меня из колеи. Первое – совсем пустячное и наверняка имеет разумное объяснение. Оказалось, что в окне наверху, где 4 ноября горел свет и где я видел тень большой человеческой головы и плеч на задернутой шторе, – это окно той самой квадратной каморки под крышей, – так вот, на нем нет никакой шторы!

Второе. Вчера вечером я возвращался домой около одиннадцати. Шел легкий снежок, и я держал зонтик низко над головой. Свернув в свой тупик, я вдруг заметил впереди человека – вернее, сперва только его ноги, поскольку остальное было скрыто зонтом. Приподняв зонт, я увидел рослого и широкоплечего здоровяка, который явно направлялся к моему дому. Он шел буквально в четырех футах от меня, совсем близко… А ведь мне поначалу казалось, что в тупике никого нет. Но тут я, конечно, запросто мог ошибиться.

Внезапный порыв ветра вынудил меня опустить зонт, а когда я вновь его поднял, – через полминуты, не больше! – впереди никого не было. Тут я подошел к входной двери. Она, как обычно, была заперта. Меня охватило смятение: снежный покров был совершенно цел, на нем темнели лишь мои следы! Я даже вернулся по ним ровно на то самое место, где впервые заметил здоровяка, но не нашел ни единого намека на отпечатки чьих-либо сапог, кроме моих собственных. Мне стало невыразимо жутко и не по себе. Я поднялся в комнату и поспешил лечь спать.

28 ноября. Запирание двери на ночь помогло: больше меня никто не беспокоил. Думаю, я все-таки ходил во сне и сам разбрасывал одежду – быть может, предварительно отвязывая ногу, а потом вновь привязывая ее к кровати. Как только я стал запирать дверь, осознание безопасности успокоило мой растревоженный разум и вернуло мне крепкий здоровый сон.

Минувшей ночью, однако, я опять проснулся среди ночи от беспокойства, принявшего новую и куда более зловещую форму. Я очнулся в темноте и смутно ощутил, что за дверью моей спальни стоит Некто. Притаился ислушает. По мере того, как я приходил в себя, смутные ощущения сменились твердой уверенностью.

Хотя я не различал за дверью ни дыхания, ни шагов или иных телодвижений, уверенность моя в том, что в передней кто-то есть, была столь велика, что я выбрался из кровати и подкрался к двери спальни. Тут я различил за дверью шорох: Некто украдкой улепетывал из комнаты. Звуки были очень странные, не шаги даже, а некое шуршание, словно этот Некто передвигался на четвереньках или вовсе ползком…

В считаные доли секунды я отпер дверь, выскочил в переднюю и понял – причем сработали даже не органы чувств, а неведомое внутреннее чутье, тончайшие колебания нервов, – что место, которое я занимаю, только что было занято другим человеком. Некто ушел и стоял теперь в коридоре. Однако входная дверь была заперта! Я стремительно и как можно тише пересек переднюю и повернул ручку. Меня обдало ледяным потоком воздуха из коридора, от которого по спине, волна за волной, побежала дрожь. На пороге никого не было, в коридоре и на лестнице тоже. Поскольку я действовал очень быстро, мой полуночный гость не мог уйти далеко. Я понял, что если сейчас не испугаюсь и не отступлю, то непременно найду его. Отвага, которая столь своевременно охватила меня и помогла справиться с подступающим ужасом, происходила, казалось, от убеждения, что не только моя безопасность, но и здравие моей души сейчас зависят от того, смогу ли я отыскать незваного гостя и выведать у него всю правду. Ведь этот Некто пытался оказать мысленное воздействие на мой разум, таясь у меня под дверью и напряженно подслушивая, – так что я даже проснулся от ощущения, будто рядом кто-то есть!

Пройдя по узкой площадке, я заглянул в просвет между лестничными маршами и никого не увидел. Шагов тоже не было слышно. Линолеум неприятно холодил босые ноги.

Не знаю, что в тот момент заставило меня поднять взгляд… Знаю лишь, что без всякой на то причины я вдруг вскинул голову и увидел наверху, примерно посередине следующего лестничного пролета, человека. Перегнувшись через перила, он смотрел мне прямо в лицо. Казалось, он не стоит на лестнице, а висит на перилах. В темноте я мог разглядеть лишь его силуэт, но голова и плечи были просто огромными: их очертания ярко вырисовывались на фоне потолочного окна. В тот миг у меня вспыхнула в голове мысль, что я встретился с чудовищем. Громадный череп, лохматая грива волос, широкие сгорбленные плечи… Было во всем этом что-то нечеловеческое, но что именно – я не успел сообразить. Несколько секунд я неподвижно стоял, объятый ужасом, и глядел в темный лик, зависший надо мною, не понимая, где я и что вообще происходит.

Тут ко мне пришло новое осознание: предо мною тот самый Некто, таинственный полуночный гость. Я постарался собрать в кулак всю свою волю и приготовился к неизбежному.

По сей день для меня остается загадкой, откуда взялась храбрость, позволившая мне стряхнуть оцепенение. Хотя я самым постыдным образом дрожал от страха и покрывался холодным потом, я все же решил действовать. Десятки вопросов вертелись в голове: Кто ты? Что тебе нужно? Зачем следишь за мной? Зачем приходишь в мою комнату? Но ни один из них так и не слетел с моих губ.

Я стремительно пошел вверх по лестнице, и с первым же моим шагом Некто скрылся в тень и начал удаляться – с той же поспешностью, с какой я его преследовал. Сверху доносился шорох, будто кто-то уползал прочь, и расстояние между нами ничуть не сокращалось. Когда я добрался до площадки, Некто одолел уже половину следующего пролета, а когда я прибежал туда, он уже был под крышей. Я услышал, как открылась дверь, и он вполз в ту самую каморку. Хотя звука закрывающейся двери я не различил, шорох мгновенно прекратился.

Отчаянно хотелось зажечь свет и вооружиться чем-нибудь, да хоть палкой, однако ни лампы, ни оружия у меня не было, а вернуться в свою комнату я не мог. Поэтому я решительно взбежал дальше по лестнице и меньше чем через минуту очутился перед дверью, за которой только что скрылось неизвестное создание.

Я медлил всего миг. Дверь была приоткрыта; Некто, очевидно, стоял прямо за ней и по своему обыкновениюслушал. Искать его в темноте казалось бессмысленной затеей, да я и не мог отважиться войти в каморку. Сама мысль об этом наполняла меня таким омерзением и ужасом, что я едва не дал деру.

Все же удивительно, какие шутки порой играет с нами сознание, выдавая пустяки за нечто поистине существенное и пугающее – и вынуждая действовать. За моей спиной раздался едва слышный шорох – пробежало насекомое или мышь, – а дверь чуть качнулась в мою сторону, норовя закрыться. Тотчас ко мне вернулась былая решимость, я резко выпростал ногу и пнул ею дверь, отчего та распахнулась настежь. Я медленно вошел в черные объятия тьмы. Как странно шуршали по дощатым половицам мои босые ноги! Как пела и гудела кровь у меня в ушах!

Я оказался внутри. Тьма поглотила меня целиком, спрятав от глаз даже окна. Я принялся ощупывать стены вокруг и, дабы пресечь любые попытки незнакомца к бегству, прежде всегозакрыл дверь.

Теперь мы остались с ним вдвоем, буквально в нескольких шагах друг от друга.

С кем же – или с чем – я делил свое временное заточение?! Внезапно вся эта история озарилась для меня новым ослепительным светом – какой же я дурак! Наконец-то пелена сна окончательно слетела с моего разума, и ужас начал рассеиваться. Вновь меня подвели чертовы нервы; все это просто сон, ночной кошмар, я опять хожу во сне! Таинственный Некто мне приснился. Ведь не раз случалось так, что сразу после пробуждения персонажи моих снов еще какое-то время стояли у меня перед глазами.

Обнаружив в кармане пижамных штанов случайно оказавшуюся там спичку, я чиркнул ею об стену. В комнате было пусто – ни людей, ни теней, ничего. Я быстро спустился в свою комнату и лег в постель, ругая себя последними словами за расшатанные нервы и нелепые, даром что правдоподобнейшие сны. Стоило мне уснуть, тот же самый незнакомец вновь подкрался к моей кровати, склонил свою громадную голову к самому моему уху и зашептал: «Мне нужно твое тело, я хочу укрыться в нем. Я всегда здесь. Я жду. И слушаю». Какая нелепость. Нелепей этих слов был только сам сон.

И все же странный запах в каморке не дает мне покоя. Я опять его заметил, и на сей раз он был сильнее, чем прежде. Проснувшись утром, я учуял его и в своей комнате.

29 ноября. Так же медленно, как восходит над мглистым морем луна в июне, в разум мой проникает мысль, что проживание в этом доме будет стоить мне не только больных нервов и сомнамбулических грез. Дом опутал меня тонкой, но прочной сетью, из которой мне нипочем теперь не выбраться. Он держит меня мертвой хваткой и отпускать не намерен.

30 ноября. Сегодня утром получил письмо из Адена, которое переслали сюда из моей прежней квартиры на Эрлз-Корт. Писал мой университетский приятель Чаптер: мол, еду домой с Востока, хочу тебя навестить, напиши свой адрес. Я отправил ответ в упомянутую им гостиницу с пометкой «до востребования».

Как я уже говорил, мои окна выходят в переулок, благодаря чему я сразу вижу и слышу всех приходящих. Когда сегодня утром я сидел за работой и услышал в переулке шаги, меня охватило чувство необъяснимой тревоги. Я подошел к окну и увидел на крыльце высокого широкоплечего человека в блестящем цилиндре и сюртуке с ладно скроенным воротом – все остальное было скрыто от моего взгляда. Вскоре дверь открылась, и каково же было мое потрясение, когда мужской голос спросил у хозяйки: «Дома ли мистер…?» и назвал мое имя! Ответа я не расслышал, но, судя по всему, он был утвердительный, поскольку человек вошел в дом, и дверь за ним затворилась. Тщетно ждал я его шагов на лестнице: в доме стояла полная тишина. Мне это показалось странным, и я, открыв дверь, выглянул в коридор. Ни души. Я пересек площадку и посмотрел в окно, из которого виден весь переулок. Тоже никого. Совершенно пусто. Тогда я решительно спустился в кухню и спросил у сероликой хозяйки, не справлялся ли обо мне только что некий господин.

Одарив меня странной изнуренной улыбкой, старуха ответила:

– Нет!

1 декабря. Меня не на шутку беспокоит и даже тревожит состояние моей нервной системы. Сны снами, но прежде мне средь бела дня ничего не мерещилось.

С нетерпением жду визита Чаптера. Он отличный малый, бодрый, пышущий здоровьем, с крепкими нервами и почти начисто лишенный воображения. Вдобавок имеет две тысячи фунтов годового дохода. Время от времени он зовет меня попутешествовать с ним по миру в качестве личного помощника и секретаря (то есть эдак деликатно предлагает оплачивать мне билеты, проживание и еще давать немного сверху на карманные расходы), однако я неизменно отвечаю ему отказом, потому что дорожу нашей дружбой. Женщина между нами не встанет, а вот поссориться на почве денег очень легко. Чаптер всегда посмеивался над моими «фантазиями», поскольку сам, подобно многим людям с приземленным мышлением, фантазией не наделен. Отчего-то указания на сей недостаток повергают его в гнев. Он закоренелый материалист – меня, право, всегда смешили такие типы. Однако я знаю, что его трезвые рассудочные доводы принесут мне облегчение, когда я поведаю ему обо всем, что творится со мной в этом доме.

2 декабря. А ведь о самом странном из происходящего я пока не писал в дневнике. Откровенно говоря, мне боязно запечатлевать это на бумаге. Стараюсь держать эти мысли на задворках сознания, не давая им оформиться. Но они растут и крепнут вопреки всем моим усилиям.

Решив наконец излить душу, я осознал, что это будет сложнее, чем мне думалось. Подобно случайно услышанной где-то мелодии, обрывок которой все вертится в голове и мгновенно исчезает, стоит вам попытаться ее напеть, мысли эти затаились в глубине моей души и отказываются выходить наружу. Они ждут и готовятся к нападению, но не решаются нанести удар.

В этих комнатах я, когда не поглощен целиком работой, то и дело наталкиваюсь на идеи, которые мне не принадлежат! Новые, совершенно чуждые моему внутреннему миру образы и мысли роятся у меня в голове. Какие именно – не суть важно. Главное, что они мне абсолютно несвойственны. И приходят всегда неожиданно, когда разум мой ничем не занят – например, сижу у огня с не самой интересной книгой. Тут эти чужие мысли внезапно оживают и причиняют мне массу беспокойств. Порой они так сильны, что мне начинает казаться, будто кто-то стоит за спиной и думает вслух.

Очевидно, печенка и нервы сдали окончательно. Надо усерднее работать и не пренебрегать физическими нагрузками. Когда разум занят другими мыслями, эти, ужасные, не осмеливаются выходить на свет. Но они там, я знаю, они притаились и ждут.

Итак, то, что я попытался описать выше, впервые пришло мне на ум почти сразу после переезда и с тех пор неуклонно крепло. Вторая же мысль посещала меня за все эти месяцы только дважды.Я в ужасе. Меня не отпускает страх, что в непосредственной близости от меня находится очаг некоей смертельной и отвратительной болезни. Страх сей накатывает на меня волной горячечного жара, а потом столь же быстро отступает, и я без сил лежу, дрожа в ознобе. В такие мгновения самый воздух кажется мне зараженным. Столь неотступна и настойчива эта мысль о болезни, что оба раза, когда она меня посещала, разум мой туманился, и в нем вспыхивали подобно молниям зловещие названия известных мне опасных недугов. Объяснить эти приступы я не способен – так же, как не способен летать, – однако я твердо убежден, что они мне не приснились: доказательством тому был липкий пот и учащенное сердцебиение.

Сильнее всего я ощутил близость смертельной заразы ночью 28 ноября, когда побежал наверх, преследуя таинственного Некто. Когда мы с ним оказались вдвоем в той каморке под крышей, я почувствовал, что лицом к лицу столкнулся с источником или очагом незримой и опасной болезни. Прежде меня такие страхи не посещали, и я молю Бога, чтобы это не повторилось.

Ну, вот я и признался! Излил на бумагу все, о чем до сих пор не решался писать. Назад пути нет, я больше не могу тешить себя обманом и думать, будто события той ночи (28 ноября) мне приснились. Нет, все происходило на самом деле, а запись в дневнике, сделанная в надежде найти разумное объяснение событию, повергшему меня в неизъяснимый ужас, говорит лишь о моем нежелании облечь свои истинные страхи и мысли в слова и тем самым признать их. Если бы я сделал это тогда, боюсь, ужас мой достиг бы чудовищных размеров, и я просто не смог бы его пережить.

3 декабря. Скорей бы пришел Чаптер. Я аккуратно собрал все факты и воочию вижу взгляд его прохладных серых глаз, когда он будет недоуменно слушать мои рассказы – про стук в дверь, про хорошо одетого господина, про свет наверху и тень на шторе, про человека, шедшего передо мной по свежему снегу, и разбросанную по полу одежду, про хозяйкину немногословность и признание Эмили, про полуночного гостя за дверью и те ужасные слова, что потом вспыхивали у меня в мозгу; и самое главное – рассказать об этом будет труднее всего, – про смертельную заразу и поток чуждых мыслей и идей у меня в голове.

Да, так и вижу лицо Чаптера, слышу его рассудительную речь: «О, дорогой мой, ты, как обычно, налегаешь на чай и плохо питаешься. Сходи-ка лучше к моему неврологу, а потом давай махнем вместе на юг Франции». Чаптер, не имеющий, кстати, никакого понятия о том, что такое больная печень и расстроенные нервы, регулярно посещает одного видного специалиста по нервным болезням.

5 декабря. С той ночи, когда я встретился с таившимся под дверью незнакомцем, я не гашу на ночь свет – и сплю спокойно. Однако минувшей ночью меня вновь потревожили. Я проснулся и увидел стоявшего у туалетного столика человека. Дверь была, как обычно, заперта. Я сразу его узнал, и кровь в моих жилах превратилась в лед. Меня захлестнула такая волна ужаса, что я не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Впрочем, я успел заметить в воздухе знакомый смрад.

Человек был высок и широкоплеч. Он стоял ко мне спиной, склонившись к зеркалу, и в дрожащем мерцании ночной лампы я увидел отражение его огромной головы и лица. Призрачно-серый свет раннего утра, сочившийся из-за штор, делал это зрелище поистине пугающим, ибо в нем можно было разглядеть желтоватые лохмы, свисавшие по обеим сторонам от обезображенного, распухшего и бугристого лица или, скорее, львиной морды, которую невозможно забыть и какая бывает лишь у… Нет, не смею написать это страшное слово. Однако в смешанном желто-сером свете я, будто в подтверждение своей догадки, разглядел на щеках незнакомца несколько бронзовых бляшек – их-то он и осматривал в зеркале. Губы у него были бледные, очень крупные и толстые. Одной руки я не видел, но другая лежала на моем костяном гребне для волос: все мускулы на ней будто свело судорогой, пальцы были тонкие, как у изнуренного голодом человека, тыльная сторона кисти сморщилась. Она была подобна большому серому пауку, изготовившемуся к прыжку, или когтистой птичьей лапе.

Кошмарное осознание, что я нахожусь в одной комнате с этим безымянным чудищем, что оно совсем рядом и легко может при желании дотянуться до меня, оказалось невыносимым. Когда Некто вдруг обернулся и уставил на меня свои черные глазки – на громадном лице они казались крошечными, – я резко сел, испустил громкий вопль ужаса и без чувств рухнул обратно на кровать.

6 декабря. …Когда утром я очнулся, то первым делом заметил, что одежда опять раскидана по полу… Трудно собраться с мыслями, то и дело меня колотит сильнейшая дрожь. Решил немедленно отправиться в гостиницу Чаптера и узнать, когда его ждут. Не могу писать о событиях минувшей ночи; они слишком ужасны, а мне сейчас следует всеми силами избегать таких мыслей. Голова идет кругом, ноги подкашиваются. Позавтракать не смог. Дважды рвало кровью. Пока я одевался, по булыжникам мостовой в переулке загромыхала двуколка, а минуту спустя дверь отворилась – и на пороге, к моей великой радости, появился тот, о ком были все мои мысли.

Стоило мне увидеть его бесстрастное лицо и безмятежный взгляд серых глаз, как сразу же на меня самого нашло спокойствие. Рукопожатие Чаптера тотчас придало мне сил. И все же, пока я слушал его жизнеутверждающий бас и кошмарные ночные видения постепенно меркли перед моим мысленным взором, я начал сознавать, как трудно будет поведать ему историю моих непостижимых бед. От некоторых людей исходит грубая животная сила, мгновенно разрушающая тончайшее полотно грез и мешающая воссоздать в памяти все увиденное. Чаптер был как раз из таких людей.

Мы обсудили несколько событий, случившихся за время нашей разлуки, и он немного рассказал мне о своих странствиях. Он говорил, а я слушал. Впрочем, слушатель из меня получился из рук вон плохой, ведь меня переполняли мысли о пережитых ужасах. Я только и делал, что искал возможность вставить словечко и как на духу выложить все Чаптеру. Вскоре мне стало ясно, что и он своими рассказами лишь тянет время, а разум его меж тем занят чем-то гораздо более важным и весомым, ждущим подходящего момента, чтобы вырваться на поверхность. Так первые полчаса нашей беседы мы оба ждали, когда откроется окошко, надеясь закинуть в него гранату – каждый свою. Этого обоюдного усилия наших умов хватало лишь на то, чтобы мешать другому выговориться. Заметив это, я решил до поры до времени оставить свои попытки начать рассказ и с удовлетворением увидел, как разум Чаптера, освобожденный от давления с моей стороны, готовится сбросить с себя мучительное бремя. Разговор понемногу замирал, интерес – и его, и мой, – иссякал, между предложениями появились паузы. Вот Чаптер начал повторяться, речь его утратила выразительность. Паузы удлинились. Наконец интерес окончательно угас, как свеча на ветру. Приятель умолк и обратил на меня серьезный, полный тревоги взгляд.

Вот оно, заветное окошко!

– Послушай-ка, – начал было он и помедлил.

Я машинальным жестом попросил его продолжать, однако сам не вымолвил ни слова, замерев в ожидании неизбежного признания. Тень этого признания уже легла на мою душу.

– Слушай, – наконец выпалил он, – с какой стати ты сюда переехал? В эти комнаты, я имею в виду?

– Во-первых, они дешевые. Особенно для дома в центре города…

– Слишком дешевые! – перебил меня Чаптер. – Почему ты не спросил, в чем подвох?

– Да как-то в голову не пришло…

Мой приятель опустил глаза.

– Господи, да выкладывай уже! – вскричал я, ибо был не в том состоянии, чтобы легко справляться с растущим напряжением.

– Именно здесь много лет жил Блант, – тихо промолвил он. – Жил и… умер. Знаешь, было время, когда я частенько сюда наведывался – пытался как-нибудь помочь, облегчить ему… – Он опять застрял.

– Ну же! – выдавил я. – Умоляю, быстрее!

– В конце концов дела его стали так плохи, – продолжал Чаптер, с содроганием отвернувшись к окну, – что я уже не мог этого выносить. А ведь я всегда считал, что меня ничем не проймешь! Но это… это порядком действовало на нервы. Мне начали сниться кошмары, мерещилось всякое – день и ночь только об этом и думал.

Я молча уставился на него. Фамилию «Блант» я слышал впервые в жизни и понятия не имел, о ком, собственно, речь. При этом меня отчего-то била дрожь; во рту пересохло.

– С тех пор я здесь не бывал, – почти шепотом добавил Чаптер. – Ей-богу, жуткое место! Врагу не пожелал бы тут поселиться. И ты, если честно, выглядишь хуже некуда, старина.

– Я снял эти комнаты на год, – с натужным смешком ответил я, – договор подписал и прочее. Думал, мне повезло!

Чаптер содрогнулся и наглухо застегнул сюртук, а потом тихо продолжал, то и дело озираясь по сторонам, словно боялся, что нас могут подслушивать. Впрочем, я тоже готов был поклясться, что мы в комнате не одни.

– Он покончил с собой – и правильно сделал. Никто не посмел бы его упрекнуть. Ужасные страдания… Последние два года он покрывал лицо и голову, если нужно было куда-то выйти, и ездил исключительно в закрытом экипаже. В конце концов пришлось уйти даже его сиделке. Нижние конечности у него отвалились, и он ползал по полу на четвереньках. А запах…

Тут я едва его не перебил: не мог больше этого слышать. Меня бросало то в жар, то в холод, на лбу выступил пот, ведь до меня наконец начало доходить, в чем дело!

– Бедняга… – продолжал Чаптер. – Навещая его, я старался на него не смотреть… Он всегда спрашивал, не возражаю ли я, чтобы он снял покрывало… Я стоял у открытого окна, иначе нечем было дышать. Хотя ко мне он не прикасался. Он снимал дом целиком, и ничто не заставило бы его покинуть эти стены…

– Он жил… в этих самых комнатах?

– Нет. В крошечной каморке под крышей. Ему нравилось, что там темно. Эти комнаты расположены слишком низко, он боялся, что с улицы его кто-нибудь увидит. Под окнами вечно толпились зеваки, мечтавшие хоть одним глазком взглянуть на его лицо…

– Почему он не лег в больницу?

– О больнице Блант и слышать не хотел, а заставлять его никто не собирался. Болезнь ведь считается незаразной, поэтому он имел полное право жить, где хочет. Все свое время он посвящал чтению медицинских книг, лекарственных справочников и тому подобного. Особенно сильно недуг поразил его голову и лицо – он стал похож на льва…

Я вскинул руку, умоляя Чаптера избавить меня от подробных описаний.

– Он был обузой для нашего мира и знал об этом. Однажды ночью, по-видимому, это осознание оказалось несовместимым с жизнью. Он легко мог раздобыть любой препарат… и вот его нашли мертвым на полу. Это случилось два года назад. Врачи считали, что он мог бы прожить еще несколько лет.

– Силы небесные! – вскричал я, не в силах больше выносить эту пытку неизвестностью. – Умоляю, не томи меня и скажи, чем он болел?!

– Я думал, ты знаешь… – с искренним удивлением воскликнул мой приятель. – Я думал, ты знаешь!

Чаптер подался вперед и посмотрел на меня в упор. Едва слышно, словно от страха у него не ворочался язык, он прошептал:

– Блант был прокаженным!