Рассказ мой пойдет о событиях, случившихся на маленьком острове, затерянном в водах огромного канадского озера, к прохладным просторам которого жители Монреаля и Торонто стекаются в жаркие месяцы для отдыха и оздоровления. Жаль, я не могу подкрепить наблюдения, несомненно, ценные для любого психолога, ни одним доказательством. Ничего не поделать, так уж сложилось.

Наша группа из пары десятков человек в тот день вернулась в Монреаль, оставив меня в одиночестве еще на неделю-другую – штудировать материалы по правоведению, которыми я по собственной глупости пренебрегал все лето.

Стоял поздний сентябрь, крупная форель и щука-маскинонг, бродившие в глубинах озера, уже не спеша поднимались наверх, где вода остывала под напором северных ветров и ранних заморозков. Кругом горели алые и золотые клены, а безумный хохот гагар разносился по укромным бухтам, все лето не слышавшим их странного крика.

Казалось бы, когда в твоем распоряжении целый остров, двухэтажный дом и каноэ, а уединение нарушают только бурундуки да фермер, раз в неделю привозящий хлеб и яйца, ты получаешь все условия для упорной учебы. Не тут-то было!

Перед отъездом друзья без устали напоминали, чтобы я остерегался индейцев и не застревал тут слишком надолго, иначе можно пасть жертвой мороза, которому ничего не стоит ударить до минус сорока. Не успели они отплыть, как одиночество накрыло меня с головой. Вокруг, миль на шесть-семь, других островов не было, и хотя материковые леса тянулись совсем неподалеку, там вы не встретили бы никаких признаков человеческого жилья. Хотя мой остров был совершенно тих и безлюден, камни и деревья, эхом отражавшие людские голоса и смех два месяца напролет, не могли так просто отбросить память о них, и я вовсе не удивлялся, когда, шагая от скалы к скале, улавливал чей-то крик или зов. Не раз мне слышалось, как меня окликают по имени.

В доме было шесть крошечных комнат, разделенных сосновыми перегородками. В каждой стояла деревянная кровать с матрасом и стул, а зеркал я нашел только два, да и то одно разбитое.

Я ходил по дому, половицы поскрипывали, следы пребывания людей так и бросались в глаза, и мне с трудом верилось, что я один. Казалось, вот-вот наткнусь на опоздавшего, который пытается набить в коробку больше, чем туда влезает. А когда тугая дверь комнаты никак не хотела открываться, мне не составило особого труда вообразить, что кто-то взялся за ручку изнутри, и, когда я наконец войду, меня встретит чей-нибудь взгляд.

Тщательно осмотрев второй этаж, я выбрал спальню с маленьким балконом над крышей веранды. Комнатка была крохотная, зато кровать большая и с самым удобным матрасом. Располагалась спальня над гостиной, где я собирался заниматься, малюсенькое окошко глядело прямо на восход. За исключением узкой дорожки, ведущей от входной двери к лодочному причалу, остров густо зарос кленами, кедрами и канадской елью. Деревья смыкались вокруг дома так тесно, что при легчайшем ветерке ветви скребли по крыше и стучали в бревенчатые стены. Через несколько минут после заката тьма становилась кромешной, и футах в десяти от дома, за границей света, струившегося из окон гостиной, вы уже не видели ничего дальше своего носа и шагу бы не ступили без того, чтобы не врезаться в дерево.

Остаток дня я провел, перенося вещи из палатки в гостиную. Заодно проверил запасы в кладовой и нарубил дров для плиты, чтобы хватило на неделю. Перед закатом пару раз обошел остров в каноэ – на всякий случай. Раньше бы и не думал о таких предосторожностях, но стоит человеку остаться одному, как начинают лезть в голову мысли, которые ни за что не посетили бы его в шумной компании.

Каким же одиноким показался остров, когда я вернулся на сушу! Солнце село, а сумерки здешним местам незнакомы вовсе – темнота наваливается мгновенно. Втащив лодку на берег и перевернув вверх дном, я по узкой тропинке доковылял до веранды. Вскоре там уже весело горели целых шесть ламп, но в кухне, где я «накрыл» себе к ужину, поселились такие густые тени, что в щели между стропилами сверкали звезды.

В тот вечер я улегся рано. И хотя вокруг было тихо и безветренно, ушей достигали не только скрип кровати и мелодичное журчание воды по камням. Пока я лежал без сна, чудовищная пустота дома навалилась на меня. В коридорах и пустых комнатах словно гуляло эхо, отражая бесчисленные шаги, шарканье, шелест юбок на фоне неумолчного шепота. Когда же меня наконец-то одолела дремота, шорохи и дыхание плавно смешались с голосами из снов.

Прошла неделя. Занятия мои продвигались весьма успешно. На десятый день одиночества, однако, стряслось что-то странное. Я проснулся хорошо отдохнувшим лишь для того, чтобы обнаружить, что испытываю жуткое отвращение к своей комнате. Казалось, сам воздух в ней душил меня. Чем сильнее я пытался понять причину неприязни, тем более бестолковой она казалась. Что-то меня пугало. Одеваясь, я все время ловил себя на том, что вздрагиваю и думаю, как бы поскорее выбраться. Абсурд, конечно, но мной овладел панический страх. И чем больше я пытался посмеяться над собой, тем более реальным он становился. Когда я наконец оделся, выскочил в коридор и сбежал вниз, на кухню, то испытал облегчение сродни тому, что ощущает человек, выздоровев от какой-нибудь опасной заразы.

Стряпая завтрак, я старательно перебирал в памяти проведенные в спальне ночи, в надежде связать ужас, который вдруг ощутил, с неким неприятным происшествием. Но припомнил лишь, как однажды, во время бури, внезапно подскочил оттого, что половицы в коридоре громко потрескивают, будто под ногами человека. Уверенный, что так оно и есть, я спустился по лестнице с оружием в руках – только для того, чтобы обнаружить тщательно запертые двери и окна да бегающих по полу тараканов и мышей. Вряд ли их было достаточно для столь сильной тревоги.

Утро я провел за прилежным чтением и, когда в полдень прервался на купание и обед, очень удивился, если не встревожился, обнаружив, что неприязнь к собственной спальне только усилилась. Поднявшись за книгой, я еле-еле заставил себя войти, а находясь внутри, не мог избавиться от неприятного ощущения – наполовину беспокойства, наполовину испуга. В результате вместо занятий я весь день провел на озере, катаясь на лодке и рыбача, а вернувшись на закате, притащил с собой полдюжины великолепнейших черных окуней – к ужину и про запас.

Сном я в тот момент дорожил и потому решил, что если предубеждение перед комнатой не утихнет, перенесу кровать вниз и переночую там. Это ни в коем случае не уступка дурацкому выдуманному страху, убеждал я себя, просто предосторожность, чтобы обеспечить себе спокойную ночь. Плохой сон чреват проблемами в учебе на следующий день – риск, который я не мог себе позволить.

И потому перетащил кровать в угол гостиной, поставил напротив двери и почувствовал себя совершенно счастливым, когда дверь спальни наконец-то закрылась, отделяя меня от теней, тишины и делившего с ними комнату непонятного страха.

Когда часы хрипло пробили восемь, я домыл посуду и, прикрыв за собой кухонную дверь, перешел в гостиную. Там горели все лампы, а отражатели, которые я днем начистил до блеска, отбрасывали в комнату яркий свет.

Ночь стояла теплая и безветренная. Застыли воздух, вода, деревья, а набухшие тучи тяжелым покрывалом повисли в небе. Тьма сгустилась необычайно быстро – ни яркого пятна, ни малейшего проблеска там, где садилось солнце. Зловещая невыносимая тишина, которая так часто предшествует жесточайшему урагану.

Я уселся за книги с неожиданно ясной головой и радостью на душе оттого, что в леднике лежат пять окуньков, а завтра утром старик фермер привезет хлеб и свежие яйца. Вскоре я с головой погрузился в чтение.

С наступлением ночи тишина навалилась еще сильнее. Притихли даже бурундуки. Стены и пол не скрипели. Я прилежно штудировал книгу, пока из мрачной темной кухни не донесся хриплый звон часов, отсчитавших девять. Как же громко они били! Сродни ударам гигантского молота. Я закрыл один учебник и открыл другой, чувствуя, что только-только разогрелся для настоящей работы.

Которая, однако, продлилась недолго. Сперва я поймал себя на том, что по два раза читаю один и тот же абзац – очень простой, вовсе не требующий подобных усилий. Затем внимание стало уплывать, и сосредоточиться с каждым разом оказывалось все труднее. В конце концов я перелистнул две страницы вместо одной и обнаружил ошибку чуть ли не на последних строчках. Дело серьезное. Что же меня так отвлекло? Ведь я вовсе не устал. Напротив, был необычайно бдителен, более сосредоточен, чем обычно. Я еще раз решительно взялся за чтение и на некоторое время всерьез углубился в тему. Чтобы через несколько минут обнаружить, что сижу, откинувшись в кресле и бессмысленно уставившись перед собой.

Похоже, меня подсознательно тревожило, что я забыл что-то сделать. Но что? Не запер окна или кухонную дверь? Пошел поглядел – нет, все нормально! Может, проверить печку? И она в порядке! Осмотрел лампы, обследовал комнаты наверху, обошел дом снаружи, заглянул даже в ледник. Всё на местах. И тем не менее во мне росла уверенность в том, что что-то не так.

Вернувшись наконец к книгам, я вдруг заметил, что в комнате похолодало. Прошедший день был удушливо жарким, вечер тоже не принес прохлады, да и шесть горящих ламп дарили приятное тепло. Но сырость, ползущая, по-видимому, с озера, заставила меня встать и затворить стеклянную дверь на веранду.

Я задержался возле нее, глядя, как свет яркой дорожкой падает из окон на тропинку и берег озера.

И тут, футах в ста от пристани, полосу света, скользнув, пересекло каноэ и снова скрылось в темноте.

Я удивился – в этом часу странно было видеть у пристани чью-то лодку. Любившие отдыхать здесь летом жители противоположного берега давно разъехались по домам, да и остров лежал в стороне от водных путей. С этой минуты учеба пошла кое-как, смутный образ суденышка, проворно скользящего по черной воде, не шел у меня из головы, словно застрял между глазами и страницей книги. Лодка была больше, чем те, что я наблюдал летом, и походила на старинные индейские боевые каноэ – широкая, с высокими изогнутыми носом и кормой.

Чем упорней я заставлял себя читать, тем хуже у меня выходило. В конце концов я захлопнул книгу и вышел на веранду – пройтись и выгнать из костей заползшие туда сырость и холод.

Ночь стояла тихая и темная, как в сказке. Спотыкаясь, я спустился к небольшой пристани, где под бревенчатым настилом еле слышно плескалась вода. Звук упавшего в дальнем лесу дерева эхом отозвался в отяжелевшем воздухе, подобно первому выстрелу далекой атаки. И снова мертвая тишина.

Застыв на пристани, озаренной лампами из окон гостиной, я увидел, как еще одно каноэ пересекло неясную дорожку света на воде и тут же исчезло за ней в непроницаемом мраке. На этот раз я разглядел его более отчетливо. Оно походило на прошлое – большое, берестяное, с широкими бортами и высоко задранными носом и кормой. Правили два индейца: один, сидевший на руле, показался мне настоящим здоровяком. Я видел их очень ясно, похоже, второе каноэ прошло ближе, чем первое. Я решил, что плывут они домой, в резервацию, расположенную милях в пятнадцати отсюда на материке.

Я гадал, что могло привести индейцев к моему берегу в столь поздний час, когда третье каноэ, ужасно похожее на первые два и тоже с парой индейцев на борту, беззвучно обогнуло пристань. На этот раз оно проплыло совсем близко, и меня наконец осенило: никаких трех каноэ не было, по озеру кружило одно-единственное! Догадка не сказать чтобы приятная, потому что, если она верно объясняла тройное появление среди ночи одной и той же лодки в безлюдной части озера, выходило, что приплыли они сюда по мою душу. Я ни разу не слыхал, чтобы индейцы проявляли насилие по отношению к поселенцам, делящим с ними эту дикую негостеприимную страну, но совсем отрицать такую вероятность тоже не стоило.

Правда, в тот момент мне даже думать не захотелось про этакую жуть, и воображение немедленно пошло навстречу, подсунув кучу других вариантов, которые, однако, тоже не выглядели до конца правдоподобными.

Как бы то ни было, я инстинктивно отступил из полосы света в глухую тень под скалой, продолжая наблюдать, не покажется ли каноэ еще раз. Отсюда я мог видеть, не будучи видимым, и предосторожность не казалась излишней.

Не прошло и пяти минут, как лодка появилась снова. На этот раз ярдах в двадцати от пристани – индейцы явно собрались высаживаться. Двое, как и раньше, силач – на руле. Да, я не ошибся, каноэ, бесспорно, то же самое. Не оставалось никаких сомнений, что гребцы с непонятной целью наматывают круги вокруг острова, ожидая возможности пристать.

Я сощурился, пытаясь в темноте проследить за лодкой, но ночь поглотила ее целиком. Не слышал я и плеска весел, хотя индейцы продвигались длинными, мощными гребками. Через несколько минут каноэ вернется, и, возможно, на этот раз люди попробуют высадиться на берег. Неплохо бы подготовиться. Я знать не знал про их намерения, а двое на одного – особенно двое здоровенных индейцев, ночью, на дальнем острове перспектива отнюдь не из приятных.

У задней стены гостиной стоял «Марлин»[12] с десятью патронами в магазине и одним в смазанном затворе. Самое время вернуться и засесть с ним в углу. Не тратя время на раздумья, я кинулся к веранде, ловко лавируя между деревьями так, чтобы не выходить на свет.

Войдя в комнату, я захлопнул дверь на веранду и как можно быстрее потушил лампы. Сидеть в ярко освещенной комнате, где каждое движение заметно снаружи, и при этом видеть лишь кромешную тьму за окном – по всем законам военного времени ненужная уступка врагу. И враг этот – если предположить, что передо мной действительно враг, – слишком хитер и опасен, чтобы давать ему такое преимущество.

Я застыл в углу, прижавшись спиной к стене, рука – на холодном стволе винтовки. Между мной и дверью стоял засыпанный книгами стол, но первые несколько минут после того, как погас свет, совершенно ничего нельзя было различить. Затем постепенно проявились очертания комнаты, перед глазами смутно проступили оконные рамы. Через несколько минут отчетливо прорисовались верхняя, стеклянная часть дверей и два окна, и я порадовался, что если индейцы подберутся к дому, я разгляжу их и попробую разгадать их планы.

Я не ошибся: вскоре до меня донеслись знакомые глухие звуки: вот каноэ причалило, вот его тащат на каменистый берег, вот сунули под него весла… Наступившая следом тишина подсказала, что индейцы тайком крадутся к дому.

Хоть нелепо было бы утверждать, что я не встревожен, если не перепуган, серьезностью ситуации, не солгу, сказав, что боялся вовсе не за себя. Даже в тот момент, среди ночи, я понимал, что впадаю в состояние, при котором чувства нельзя считать до конца нормальными. Ни одно из них не походило на простой, физический страх, и хотя бо́льшую часть ночи я не снимал руки с винтовки, было ясно, что против ужаса, с которым мне придется столкнуться, оружие бессильно. Не раз я с удивлением отмечал, что не чувствую себя частью происходящего, как бы не включен в него, а играю роль зрителя, причем скорее в психологическом, чем в материалистическом плане. Ощущения той ночи слишком расплывчаты, чтобы их описать и проанализировать, но главные из них – те, которые останутся со мной до конца дней, – невероятный ужас и жалкая боязнь, что стоит напряжению продлиться чуточку дольше, как рассудок не выдержит и даст течь.

Итак, я застыл в углу и терпеливо ждал, что будет дальше. В доме было тихо, как на кладбище, но в ушах бились беззвучные ночные голоса, как будто кровь неслась по венам и бешено плясала в висках.

Если индейцы подберутся к моему жилищу сзади, их встретят запертые двери и окна кухни. Они не смогут войти, не наделав изрядного шума, который я наверняка услышу. Единственным путем в дом оставалась дверь прямо напротив, так что я буквально примагнитился к ней взглядом, ни на долю секунды не отводя глаз.

Зрение с каждой минутой приспосабливалось к темноте. Я разглядел стол, который занимал почти всю комнату, оставляя лишь узкий проход с каждой стороны, придвинутые к нему жесткие спинки деревянных стульев и даже бумаги с чернильницей на белой клеенке. Вспомнил лица друзей, все лето собиравшихся за этим столом, и вдруг затосковал по солнечному свету, как ни разу не тосковал раньше.

Слева, футах в трех от меня, начинался коридор в кухню, из него – лестница в комнаты наверху. В окнах неподвижные силуэты деревьев – ни шелеста листьев, ни колыхания ветвей.

Еще несколько минут зловещей тишины – и вот половицы веранды скрипнули под шагами, такими тихими, что казалось, звук идет непосредственно в мозг, минуя уши. И тут же темная фигура замаячила за стеклянной дверью, к верхней панели прижалось чье-то лицо. По спине у меня пробежала дрожь, волосы на голове не просто зашевелились, а прямо-таки встали дыбом.

За стеклом возник огромный широкоплечий индеец, подобных здоровяков до той ночи я видел, по-моему, только в цирке. Благодаря внутреннему свету, который, казалось, рождался прямо у меня в голове, я разглядел приникшее к стеклу жесткое смуглое лицо с орлиным носом и высокими скулами. Я не мог понять, куда именно он глядит, но то, как он вращал глазами, как поблескивали их белки, ясно говорило о том, что он не пропустит ни одного угла.

Здоровенная фигура простояла там не меньше пяти минут, склонив могучие плечи так, чтобы голова оказалась вровень со стеклом. Позади, качаясь туда-сюда, как надломленное дерево, смутно маячил еще один силуэт, хоть и не такой огромный. В мучительном напряжении я ждал, что же они сделают дальше, по спине бежали ледяные ручейки, а сердце то замирало, то опять пускалось вскачь с бешеной скоростью. Незнакомцы, должно быть, слышали, как оно колотится, как гудит кровь в моей голове. По лицу скользнула струйка холодного пота, я, словно ребенок, хотел завопить, завизжать, заколотить по стене – сделать хоть что-нибудь, чтобы сбросить напряжение и приблизить развязку.

Охваченный этим желанием, готовый защищаться, я собрался было выдернуть из-за спины винтовку, чтобы навести ее на дверь, и вдруг обнаружил, что не могу. Мускулы, парализованные ужасом перед неизведанным, отказывались повиноваться. Только этого не хватало!

Затряслась, постукивая, латунная ручка, дверь приоткрылась – сперва на пару дюймов, через секунду-другую еще шире. Не издав ни звука, в комнату скользнули двое, и тот, что шел сзади, мягко притворил за собой дверь.

Мы были одни в четырех стенах. Насколько я, затаившийся в углу, был заметен? Возможно, индейцы разглядели меня еще раньше? Кровь рокотала и пела как ударные в оркестре, и хотя я изо всех сил старался сдержать дыхание, оно стало свистящим как ветер в пневматической трубке.

Страх, с которым я ждал, что будет дальше, начал утихать – только для того, чтобы уступить место новому, более острому. Индейцы пока что не обменялись ни словом, ни знаком, и все же я заметил, что они намереваются пересечь комнату, а значит, куда бы ни направились, им обязательно придется обойти стол. Двинутся в мою сторону – окажутся совсем рядом, дюймах в шести. Не успел я толком испугаться, как тот, что пониже, вдруг указал на потолок. Другой, задрав голову, проследил за его жестом. И меня осенило: они собираются подняться наверх, в комнату, которая до этой ночи была моей. Ту самую, где я сейчас спал бы на узкой кровати у окна, если бы не странная паника, охватившая меня утром!

Индейцы беззвучно тронулись к лестнице, в обход, с моей стороны стола. Двигались они так скрытно, что, если бы не до предела взвинченные нервы, я бы их не услышал. А сейчас кошачья поступь отдавалась у меня в ушах. Как два огромных черных кота крались они вокруг столешницы, и я вдруг заметил: тот, что поменьше, тащит за собой нечто странное. По тихому шороху, с которым предмет ехал по полу, я предположил, что это огромная дохлая птица с раскинутыми крыльями или же разлапистая кедровая ветка. Но что бы это ни было, в темноте я его не видел и был слишком напуган и обессилен, чтобы вытянуть шею и разглядеть, что же там такое.

Индейцы подходили все ближе и ближе. При каждом шаге вождь огромной рукой опирался о стол. У меня слиплись губы, дыхание обжигало ноздри. Я пытался зажмуриться, чтобы не видеть, как они пройдут, но веки будто застыли, отказываясь повиноваться. Неужели это никогда не кончится? Ноги окоченели так, будто превратились в деревянные или даже каменные столбики. Хуже того – я понял, что теряю равновесие, не могу стоять прямо или хотя бы прислонившись к стене. Какая-то сила толкала меня вперед, мной овладел тошнотворный страх потерять сознание и рухнуть прямо на индейцев, как раз тогда, когда они будут скользить мимо.

Даже мгновения, растянувшиеся на часы, однажды кончаются, и раньше, чем я осознал случившееся, смутные фигуры миновали меня и поднялись на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх в спальни. Однако я все еще чувствовал струящийся от них поток ледяного воздуха. Индейцы меня не тронули, более того – не заметили. Даже штука, которую тащили по полу, не зацепила моих ног, чего я очень боялся, а ведь в нынешних обстоятельствах стоило радоваться любой, даже самой мелкой удаче.

И все-таки то, что незваные гости наконец отошли подальше, не принесло особого облегчения. Я по-прежнему трясся в углу, и хотя дышать стало чуть легче, общее состояние не улучшилось. Свет, шедший непонятно откуда и дававший мне возможность видеть каждый жест и движение индейцев, исчез из комнаты вместе с ними. Вползший в гостиную неестественный мрак проник во все углы, так что я с трудом различал окна и стеклянные двери.

Как я уже говорил, состояние мое было далеким от нормального. Способность удивляться полностью исчезла, как бывает во сне. Органы чувств с необычайной тщательностью отмечали любую мелочь, но выводы я мог делать лишь самые простейшие.

Индейцы поднялись по лестнице и замешкались наверху. Я понятия не имел, что они собираются делать, они словно бы колебались, чутко прислушиваясь. Судя по тяжелой поступи, гигант пересек узкий коридор и вошел в комнату прямо надо мной – мою бывшую спальню. Если бы не упорный безотчетный страх, мучивший меня все утро, я бы сейчас лежал там, в кровати, а здоровенный индеец навис бы прямо надо мной.

На несколько секунд воцарилось то безмолвие, что обычно предшествует рождению звука. И вдруг ночь прорезал долгий вибрирующий вопль ужаса, захлебнувшийся коротким всхлипом. Второй индеец с лестничной площадки бросился к своему спутнику. Странная ноша тяжело колотилась за ним по полу. И вновь мертвая тишина…

И тут наэлектризованная, весь день наливавшаяся яростью бури атмосфера разрядилась пляшущей вспышкой молнии и сразу же за ней – ударом грома. На пять секунд все предметы в комнате проявились с невероятной отчетливостью, а за окном плотными рядами встали стволы деревьев. Гром эхом прокатился к дальним островам, а небесные шлюзы разверзлись, омыв землю потоками дождя.

Капли оглушительно застучали по гладкой поверхности озера, рванувшейся им навстречу, забарабанили по крыше и листьям кленов. Через секунду еще более долгая и яркая вспышка озарила небо от зенита до горизонта и мгновенно залила комнату слепящей белизной. Дождь засверкал на листьях и ветках. Налетел ветер, и через минуту гроза, собиравшаяся целый день, разразилась в полную силу.

Но несмотря на рев стихии, я слышал прямо над головой приглушенные звуки – через несколько секунд тишины, наступившей вслед за криком боли и ужаса, там возобновилась какая-то возня. Вот индейцы вернулись из комнаты на лестничную площадку. Вот начали спускаться. Я услыхал, как груз стучит по ступенькам. Он явно потяжелел!

Я ждал их спокойно, почти в апатии, видимо, потому, что в какой-то момент природа прописывает нам свой собственный наркоз, вызывающий блаженное оцепенение. Индейцы шагали вниз, ступенька за ступенькой, подходя все ближе, и шуршание их ноши с каждым шагом становилось все громче.

Когда они добрались до середины лестницы, меня пронзило ужасом при мысли об очередной напасти. Если следующая ослепительная молния сверкнет, когда призрачное шествие войдет в гостиную и двинется мимо меня, то я увижу его в деталях и – хуже того – сам стану видимым! Оставалось только затаиться и ждать – ждать, чувствуя, как минуты растягиваются в часы, пока процессия не завершит свой неторопливый обход.

Вот индейцы достигли подножия лестницы. Силуэт огромного вождя нарисовался в дверном проеме, а странный груз с отвратительным стуком соскользнул на пол с последней ступеньки. Наступила минутная пауза – индеец повернулся, чтобы помочь напарнику. Затем они возобновили шествие, войдя в комнату слева и неторопливо обходя стол с моей стороны. Вождь уже миновал меня, а его спутник, волочивший за собой предмет, чьи размытые очертания я смутно различал, оказался как раз напротив, когда кавалькада резко застыла на месте. В тот же миг, внезапно, как часто бывает в грозу, стук дождя совершенно утих, а вой ветра сменился полнейшим безмолвием.

Сердце у меня застыло, ибо случилось самое худшее: двойная молния с беспощадной яркостью озарила комнату, высветив все, что в ней находилось.

Громадный вождь как раз задрал ногу, собираясь шагнуть, его массивный торс был развернут к спутнику. Я взгляда не мог отвести от величественной свирепости его черт. Глядел он на ношу, которую волок по полу второй индеец, и профиль с большим орлиным носом, высокими скулами, прямыми черными волосами и жестким подбородком навечно впечатался в мою память.

По сравнению с гигантом-вождем второй индеец походил чуть ли не на гнома. Дюймах в десяти от меня он уродливо скрючился над предметом, который таскал туда-сюда. А груз его, лежавший на раскидистой кедровой лапе, которую индеец волок за собой, оказался трупом белого мужчины с аккуратно снятым скальпом. Лоб и щеки его заливала подсыхающая кровь.

И тогда-то, впервые за эту ночь, ужас, сковавший мускулы и волю, сбросил с моей души безобразные чары. С отчаянным криком я вытянул руки, чтобы вцепиться в горло огромному вождю, и, стиснув одну лишь пустоту, без чувств повалился на пол.

У покойника было мое лицо!

Уже светало, когда чей-то голос привел меня в чувство. Я лежал там же, где и свалился, а надо мной стоял фермер с буханкой хлеба в руках. Ужас прошедшей ночи по-прежнему сжимал мне сердце так, что, когда грубоватый сосед, помогая мне подняться и подавая упавшую винтовку, сочувственно расспрашивал, что же стряслось, ответы мои нельзя было назвать не то что толковыми, но даже вразумительными.

В тот же день, тщательно, но абсолютно без всякого толку обыскав дом, я отплыл с острова, чтобы провести оставшиеся десять дней у фермера. За то время я дочитал все материалы, да и нервы у меня пришли в порядок.

Рано утром в день моего отъезда фермер на большой лодке отвез мои вещи за двенадцать миль, на мыс, куда дважды в неделю прибывал пароходик, перевозящий охотников. Я, в свою очередь, около полудня отплыл на каноэ в другую сторону – еще раз навестить остров, где мне пришлось стать жертвой чрезвычайно странного происшествия.

Причалив, я обошел остров. Обыскал домик, не без затаенного любопытства вошел в ту самую спальню. Там не оказалось ничего необычного.

На обратном пути я увидел лодку, скользившую вдоль изгибов берега. В это время года тут вообще редко встретишь каноэ, а это еще и возникло словно из ниоткуда. Чуть изменив курс, я следил, как оно скрывалось за следующим выступом скалы. Высокие нос и корма, на борту – два индейца. Я медлил в волнении, поджидая, не появится ли оно с другой стороны острова, и менее чем через пять минут действительно его заметил. Нас разделяло едва ли двести ярдов, индейцы, сидя на корточках, стремительно гребли в мою сторону.

В жизни я не работал веслом быстрей, чем в те несколько минут! Когда я снова бросил взгляд назад, индейцы сменили курс и пошли на очередной круг.

Солнце уже ныряло за лес, багровые закатные облака отражались в водах озера. В последний раз я обернулся назад и увидел, как два мрачных силуэта на огромном берестяном каноэ кружат и кружат вокруг острова. Тени быстро сгустились, озеро почернело, и ночной ветер дунул мне в лицо, когда я, повернув за выступ отвесной скалы, потерял из виду и остров, и каноэ.