От иных домов, как и от некоторых людей, так и веет злом. В случае с людьми склонность к злу необязательно находит отражение во внешности; человек может обладать открытым лицом и бесхитростной улыбкой, и все же после недолгого общения с ним вас не покидает стойкое убеждение, что в душе его кроется червоточина, что он – зол. Желает он того или нет, вокруг него вьется дух недобрых помыслов, и окружающие невольно обходят его стороной, как заразного больного.

Быть может, те же законы действуют и на дома; когда под крышей того или иного здания свершаются злодейства, спустя много лет после смерти самого злодея вокруг него стоит особый дух, от которого мороз идет по коже и волосы на затылке встают дыбом. Толика лютой ярости преступника и ужаса его жертвы проникает в сердце случайного прохожего, и тот вдруг ощущает странные симптомы: нервы шалят, по спине бегут мурашки, а в жилах стынет кровь. Его ни с того ни с сего одолевает ужас.

Так и с этим домом: ничто в его облике не указывало на те ужасы, что, по слухам, таились внутри. Он стоял на углу площади среди других точно таких же домов и не казался ни заброшенным, ни запущенным. У него было ровно столько же окон, сколько у соседей, такой же балкончик с видом на парк, такая же белая лестница, ведущая к массивной парадной двери черного цвета. Задний двор его представлял собой такую же узкую полоску травы в обрамлении аккуратных клумб, что упирались в забор, отделявший этот двор от соседних. Число труб на крыше, ширина и наклон карнизов, высота чумазых решеток вокруг лестницы в подвал – все было точно таким же.

Однако этот дом, точная копия своих пятидесяти безобразных соседей, был совершенно другим – пугающе другим.

Трудно сказать, в чем именно состояло его неведомое отличие. Списать все на разыгравшееся воображение гостей нельзя, потому что в доме не раз бывали люди, ничего не знавшие о случившейся здесь трагедии, и все они потом рассказывали о неприятной атмосфере, стоявшей в иных его комнатах – настолько неприятной и гнетущей, что они скорее умерли бы, чем вошли туда снова. В этом доме они испытывали симптомы самого настоящего ужаса; у всех на слуху были истории про многочисленных незадачливых жильцов, которые по незнанию снимали там комнаты, а потом в кратчайшие сроки съезжали.

Когда Шортхаус приехал к своей тетушке Джулии с очередным «воскресным» визитом – домик ее стоял на другом конце города, у самого побережья, – то нашел ее в весьма приподнятых чувствах. Вид у старушки был на редкость таинственный и взволнованный. Утром Шортхаус получил от тети телеграмму и приехал без особых надежд весело провести время, однако стоило ему взять тетю за руку и поцеловать ее сморщенную щеку, как его мгновенно ударило током ее нетерпения. Впечатление это только усилилось, когда он узнал, что других гостей она не ждет и что вызван он по одному весьма любопытному поводу.

Что-то назревало, и это «что-то», вне всяких сомнений, должно было вот-вот дать плоды, поскольку тетушка Джулия была страстно увлечена парапсихологией и, несмотря на преклонные годы, обладала не только живым умом, но и железной волей, благодаря чему всегда добивалась своего. Вскоре после вечернего чая ее терпение подошло к концу. Во время неспешной прогулки по набережной в сгущающихся сумерках она взяла племянника под руку и с восторгом, но не без трепета в голосе объявила:

– Я заполучила ключи! Мне дали их аж до понедельника!

– Ключи от купальни? Или?.. – с деланой небрежностью переспросил Шортхаус, переводя взгляд с моря на город. Он знал: если притвориться дурачком, тетя потеряет терпение и моментально все выложит.

– Нет! – прошептала она. – Ключи от того дома с привидениями на площади! Я сегодня туда иду!

Шортхаус ощутил, как по спине пробежал легчайший холодок, и тотчас оставил шутки. Что-то в тетушкином голосе и поведении его насторожило. Да ведь она в самом деле туда собралась!

– Не пойдешь же ты одна… – начал было Шортхаус.

– Нет, конечно, потому я и зову тебя, – решительно заявила она.

Он воззрился на тетю. Некрасивое морщинистое лицо старушки удивительно преобразилось и просветлело, глаза сияли. Шортхауса во второй раз ударило током, и опять по спине побежала дрожь, на сей раз куда более ощутимая.

– Спасибо, тетя, – вежливо произнес он. – Премного благодарен.

– Одна я пойти бы не осмелилась, – продолжала тетушка, повышая голос. – Но с тобой я получу неимоверное удовольствие от этой вылазки! Ты ничего не боишься, я знаю.

– Как это мило, спасибо! – повторил Шортхаус. – Думаешь, что-то… может случиться?..

– Ужеслучилось! – зашептала тетушка. – Хотя, конечно, историю старательно замалчивают. За последние несколько месяцев в доме сменилось несколько жильцов, и теперь он стоит совершенно пустой.

Как бы Шортхаус ни относился к подобным вещам, тетушкин рассказ все же заинтриговал его – так убежденно и серьезно та говорила.

– Дом очень старый, – продолжала она, – и с очень темным прошлым. Давным-давно у горничной, работавшей в доме, случился роман с конюхом. Парень оказался редким ревнивцем. Однажды вечером он спрятался в подвале и, как только все уснули, пробрался в людскую и попытался задушить бедняжку. Та сбежала, но на лестнице он ее настиг и, перекинув через перила, сбросил вниз, в переднюю.

– Его поймали?

– Да, и повесили потом за убийство, насколько мне известно. Дело было давно, лет сто тому назад, и больше мне ничего разузнать не удалось.

Вот теперь Шортхаус заинтересовался не на шутку; впрочем, если за себя он почти не боялся, тетушкино душевное благополучие все же вызывало у него ряд опасений.

– У меня одно условие, – наконец произнес он.

– Я иду в любом случае, ничто меня не остановит, – решительно заявила тетя. – Но, так и быть, про условие можешь рассказать.

– Ты гарантируешь, что в любых обстоятельствах будешь сохранять самообладание. Даже если начнет происходить что-то страшное. Проще говоря: тебя от ужаса не хватит удар.

– Джим, – насмешливо отозвалась тетя Джулия, – я не молодею и нервы мои тоже, но с тобой, дорогой племянник, мне ничто не страшно!

Это, конечно, решило дело. Шортхаус никогда не мнил себя созданием высокоморальным, и тщеславие было ему не чуждо. Тетушкина лесть подействовала безотказно: он согласился.

Инстинктивно готовя свою душу к грядущим потрясениям, Шортхаус весь вечер держался отстраненно и не давал воли чувствам. Прибегнув к давно известному безымянному приему – спрятать все чувства подальше и запереть их на ключ, – он запасал самообладание впрок. Процесс этот сложно описать, однако он поразительно эффективен, что подтвердят вам многие, на чью долю выпали серьезные душевные испытания. Позже такая подготовка сослужила ему добрую службу.

Впервые он вынужден был воспользоваться своими запасами уже в пол-одиннадцатого, когда они с тетей стояли в уютно освещенной передней ее дома и наслаждались успокаивающим присутствием живых людей. Как только дверь открылась и Шортхаус увидел уходящую вдаль безмолвную улицу, залитую белым лунным светом, он со всей ясностью осознал, что этой ночью ему предстоит побороться не с одним страхом, а сдвумя, ведь теперь тетушкин страх – тоже его забота. Глядя на ее лицо, бесстрастное, как у сфинкса, он подумал, что под действием ужаса оно едва ли похорошеет. Одно ободряло: уверенность в собственных силах, выдержке и способности перенести любое потрясение.

Они медленно брели по безлюдным улицам города; яркая осенняя луна серебрила крыши домов и отбрасывала глубокие тени; в воздухе не было ни ветерка; деревья разбитого вдоль набережной регулярного парка провожали их молчаливыми взглядами. На редкие тетушкины реплики Шортхаус ничего не отвечал, сообразив, что та возводит вокруг своей психики защитные барьеры: болтает о самом обыденном и естественном, чтобы не думать о сверхъестественном. Лишь в нескольких окнах горел свет, трубы на крышах не дымили. Шортхаус поймал себя на том, что подмечает все, даже мельчайшие детали. Наконец они остановились на углу, подняли взгляд на табличку с названием улицы, висевшую на стене дома, затем, не сговариваясь, шагнули на площадь и двинулись на другой ее конец – тот, что тонул в тени.

– Нам нужен дом номер тринадцать, – раздался шепот под боком у Шортхауса; решив не опускаться до напрашивающихся выводов, оба молча пересекли залитый лунным светом прямоугольник площади и зашагали по тротуару.

Еще на середине площади Шортхаус почувствовал, как ему в ладонь тихо легла сухонькая рука тети Джулии, и понял, что приключение началось: его спутница потихоньку сдавала позиции в борьбе с потусторонним и просила его поддержки.

Несколько минут спустя они остановились напротив высокого узкого дома, чьи грязно-белые стены и безобразная крыша вырисовывались на фоне ночного неба. Дом глазел на них пустыми окнами без ставней и штор, поблескивающими в лунном свете. Краска на стенах покрылась разводами и потрескалась от непогоды, а балкон на втором этаже смотрелся противоестественно, словно бы выпирая из фасада. Впрочем, помимо общей запущенности, ничто не выделяло этот дом из череды таких же домов на площади и не указывало на его скандально известный злой нрав.

Осмотревшись по сторонам и убедившись, что их никто не преследует, двое отважно поднялись по ступеням крыльца и замерли перед огромной черной дверью. Нахлынула первая волна нервозности, и Шортхаус долго возился с ключом, прежде чем сумел вставить его в скважину. И тетя, и племянник успели малодушно пожелать, чтобы дверь не открылась вовсе – столько неприятных опасений разом охватило их на пороге этого жуткого приключения. Шортхаус, несмотря на вцепившуюся в руку тетю, пытался справиться с замком и, несомненно, успел прочувствовать торжественность момента. Он был так сосредоточен на своем деле, что, казалось, весь мир внимательно прислушивался к лязгу ключа в замке. Неизвестно откуда взявшийся ветерок прошелестел в кронах деревьев на пустынной улице, а потом стих, и опять остался только металлический лязг ключа; наконец замок поддался, и тяжелая дверь распахнула перед ними свою зияющую пасть.

Напоследок бросив взгляд на залитую лунным светом площадь, они быстро вошли, и дверь захлопнулась за ними с грохотом, эхо которого еще долго отдавалось в гулких коридорах и пустых комнатах. И тотчас, не успело оно смолкнуть, раздался другой звук, заставивший тетю Джулию с такой силой навалиться на Шортхауса, что тот невольно попятился и чуть не упал.

Прямо возле них – совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки – кто-то кашлянул.

Помня, что это может быть розыгрыш, Шортхаус ткнул своей тяжелой тростью в направлении звука, но ничего тверже воздуха там не обнаружил. Рядом тихо охнула тетя.

– Здесь кто-то есть! – прошептала она. – Я слышала!

– Брось! – строго осадил ее Шортхаус. – Просто дверь хлопнула.

– Давай поскорее зажжем свет!

Он достал коробок, но в спешке случайно повернул его не той стороной, и спички высыпались на каменный пол.

Кашель, впрочем, не повторился; удаляющихся шагов тоже не было слышно. Через минуту они наконец зажгли свечу, приспособив вместо подсвечника пустой портсигар, и, как только пламя немного успокоилось, Шортхаус повел импровизированной лампой вокруг, обозревая переднюю. Комната имела на редкость унылый вид, ибо нет среди людских жилищ ничего мрачнее заброшенных домов, что остались без мебели и обитателей, но еще полнятся воспоминаниями о творившихся в их стенах ужасах.

Тетя и племянник стояли в пустом коридоре; слева располагалась просторная столовая, а вдаль убегал, постепенно сужаясь, длинный коридор, ведший, очевидно, к лестнице в подвал и на кухню. Прямо впереди начиналась широкая лестница без ковра, которая уходила наверх и тонула во мгле, если не считать маленького участка посередине, где сквозь окно на голые ступени падал лунный свет. Тонкий серебристый луч испускал слабое свечение, от которого все вокруг подергивалось легкой дымкой и казалось куда более призрачным и зловещим, чем в полной темноте: лунный свет заставляет нас угадывать в окружающем мраке лица и силуэты. Заглянув наверх, в темные коридоры, Шортхаус представил себе бесчисленные комнаты и закутки верхних этажей и отчаянно захотел вернуться на площадь, такую тихую и безмятежную, а лучше – в ярко освещенную гостиную тетушкиного дома. Затем он осознал, что подобные мысли таят в себе большую опасность, отбросил их и решил во что бы то ни стало сосредоточиться на происходящем.

– Тетя Джулия, – громко произнес он, – давайте немедленно обойдем этот дом сверху донизу и все здесь хорошенько осмотрим.

Эхо его голоса еще звучало в отдаленных залах; когда оно стихло и воцарилась полная тишина, Шортхаус повернулся к тете. В свете горящей свечи ее лицо казалось мертвенно-бледным, но она на миг выпустила руку племянника и прошептала, встав к нему вплотную:

– Согласна! Надо убедиться, что здесь никто не прячется. Первым же делом!

Тетя говорила с видимым усилием, и он восхищенно воззрился на нее.

– Вы уверены? Еще не поздно уйти…

– Да, кажется, уверена, – прошептала старушка, и глаза ее с тревогой забегали по теням вокруг. – Уверена, вот только…

– Что?

– Ни на секунду не оставляй меня одну!

– Хорошо, однако ты должна понимать, что любой подозрительный звук или явление мы будем изучать сразу же, ибо помедлить – значит признать свой страх, а это может дорого нам обойтись.

– Согласна, – слегка дрожащим голосом отозвалась тетя. – Я постараюсь…

Рука об руку они принялись методично обходить помещения: Шортхаус держал оплывающую свечу и трость, а тетя Джулия накинула на плечи плащ. Со стороны они выглядели весьма комично, но им сейчас было не до смеха.

На цыпочках, прикрывая пламя свечи ладонью, чтобы их не заметили с улицы, двое прокрались сперва в большую столовую. Здесь не осталось ни единого предмета мебели: всюду лишь голые стены, громоздкие камины и пустые очаги. Казалось, дом не рад их вторжению и исподтишка наблюдает за ними; тут и там раздавались шорохи; тени вспархивали из-под ног и разлетались в стороны; что-то непрерывно следило за ними, поджидая удобного случая для нападения. И Шортхауса, и его тетю не покидало ощущение, что в пустующих комнатах до их прихода творилось некое действо, и, стоит им уйти, оно сразу же возобновится. Все темные внутренние пространства дома превратились в одну злонамеренную Сущность, задумавшую во что бы то ни стало обратить их в бегство; напряжение росло с каждой секундой.

Из мрачной столовой они сквозь большие раздвижные двери перешли в комнату поменьше – курительную или библиотеку, тоже тонувшую в безмолвном мраке и пыли. Оттуда они вновь выбрались в коридор, в ту его часть, где начиналась черная лестница.

Перед Шортхаусом и его спутницей темнело жерло уходящего вниз туннеля, и, надо признать, оба они замерли в нерешительности. Впрочем, долго медлить не пришлось: худшие часы ночи были еще впереди, и если дать слабину уже сейчас, – считай, все пропало. Тетя Джулия споткнулась, не заметив порожка из-за неверного мерцания свечи, а Шортхаус ощутил предательскую слабость в ногах.

– Вперед! – решительно воскликнул он; голос его вырвался из груди и тотчас утонул в глухой темноте внизу.

– Иду, иду, – выдавила тетя, чересчур сильно сжимая его руку.

Они шаткой походкой двинулись вниз по узкой тесной лестнице; из подвала поднимался сырой и стылый воздух с неприятным спертым душком. Кухня оказалась просторной, потолки здесь были высокие и сводчатые. Шортхаус с тетей принялись открывать двери: за одними прятались чуланы с пустыми пыльными банками на полках, за другими – ужасные тесные комнатушки, одна другой неуютнее. Из-под ног разбегались черные тараканы, а когда Шортхаус случайно врезался в дощатый стол, какое-то существо размером с кошку спрыгнуло с него и юркнуло в темный угол. Тут и там попадались следы недавнего пребывания людей; от всего веяло печалью и холодом.

Покинув главную кухню, двое отправились в судомойню. Дверь была чуть приоткрыта, и, когда они распахнули ее настежь, тетя Джулия испустила пронзительный вопль. На секунду Шортхаус обмер и затаил дыхание. Ощущение было, что ему выдернули позвоночник, а в образовавшуюся полость залили жидкий лед.

Прямо перед ними в дверном проеме стояла женщина. У нее были растрепанные волосы и безумные глаза, на лице, белом, как смерть, застыл ужас.

Секунду она висела в воздухе, а потом пламя свечи дрогнуло, и она исчезла, сгинула без следа, оставив в дверном проеме одну лишь темноту.

– Это всего-навсего игры света, будь он неладен! Вон как дрожит! – поспешно заметил Шортхаус чужим тонким голосом, который слушался его лишь наполовину. – Идем, тетя. Тут никого нет.

Он потащил ее дальше. Громко топая и изо всех сил храбрясь, они шагали по коридору, но кожа у Шортхауса поминутно покрывалась мурашками, будто под ней ползали муравьи. Тетина рука так сильно оттягивала его руку, что, казалось, старушка вовсе не пытается идти самостоятельно, и Шортхаус шагает за двоих. В судомойне было холодно и пусто, как в большой тюремной камере. Они обошли ее, попробовали открыть дверь в сад и окна, но все было заперто. Тетя двигалась, как сомнамбула, крепко зажмурившись и полагаясь на одну лишь руку Шортхауса. И все же ее смелость была достойна искреннего восхищения. Однако он заметил странные перемены в ее лице – перемены, не поддававшиеся пока никакому объяснению.

– Здесь ничего нет, тетушка, – громко повторил он. – Идем наверх, осмотрим остальные комнаты, а потом решим, в какой из них лучше переждать ночь.

Тетя Джулия послушно пошла за ним, не отставая ни на шаг, и, выйдя из кухни, они заперли за собой дверь. Наверху обоим стало легче. Света в передней теперь прибавилось, ибо луна взошла, а ее свет, наоборот, сместился чуть ниже по лестнице. Тетя и племянник, скрипя половицами, осторожно двинулись под темные своды верхних этажей.

На втором этаже обнаружилась большая сдвоенная гостиная, где они опять-таки ничего не нашли. Здесь не было ни мебели, ни других следов людей – лишь тени, пыль и пустота. Открыв большие раздвижные двери между смежными залами гостиной, они вновь вышли на лестницу и двинулись на третий этаж.

Не успели они одолеть и дюжины ступеней, оба одновременно замерли на месте и прислушались, глядя друг другу в глаза с новым безотчетным ужасом. В комнате, которую они покинули секунд десять назад, хлопнула дверь. Несомненно, так грохнуть могли только тяжелые двери гостиной. Следом отчетливо лязгнул замок.

– Надо вернуться и посмотреть, что там творится, – быстро прошептал Шортхаус и развернулся, намереваясь идти обратно.

Каким-то чудом тетя Джулия сумела последовать за ним. Ее ноги то и дело путались в подоле платья, лицо было бледным как мел.

Войдя в первую гостиную, они убедились, что двери во вторую действительно закрыты. Шортхаус без промедлений их открыл, ожидая увидеть за ними кого-нибудь, но его встретили лишь тьма и холод. Племянник с тетей обошли со свечой обе комнаты, однако ничего необычного не обнаружили. Минуту-другую они стояли и смотрели, не захлопнутся ли двери сами собой от сквозняка, но сквозняка не было: даже пламя свечи не дрожало. Чтобы закрыть такие двери, требовалось приложить недюжинное усилие. В комнатах стояла загробная тишина. Вне всяких сомнений, здесь никого не было. Дом замер и, кажется, затаил дыхание.

– Начинается, – прошептал рядом голос, в котором Шортхаус с трудом признал голос родной тетушки.

Он согласно кивнул и достал часы, чтобы заметить время: без четверти полночь. Он сделал в блокноте запись о случившемся, для чего ему пришлось опустить свечу в импровизированном подсвечнике на пол и несколько секунд потратить на то, чтобы прислонить его к стене.

Позднее тетя Джулия клялась, что в тот миг не следила за ним, а повернула голову к дверям во вторую комнату, где будто бы что-то зашуршало. Как бы то ни было, в следующий миг они оба действительно услышали быстрый топот, после чего свеча погасла!

Однако Шортхаус успел увидеть еще кое-что и позже не раз благодарил звезды, что тетушка ничего не видела. Разместив свечу у стены, он начал подниматься, и за миг до того, как пламя погасло, к нему стремительно приблизилось некое лицо – приблизилось почти вплотную, настолько близко, что Шортхаус едва не коснулся его губами. Лицо было искажено яростью; мужское лицо, смуглое, с грубыми чертами и свирепым взглядом. Оно явно принадлежало мужчине низкого сословия и, несомненно, даже в спокойном состоянии было недобрым, а сейчас, в минуту лютой, неукротимой ярости, вселяло подлинный ужас.

Воздух был недвижим, стояла тишина; лишь кто-то быстро пробежал мимо, босой или в одних чулках, затем мелькнуло это лицо – и почти сразу воцарилась темнота.

У Шортхауса вырвался сдавленный крик, и он едва не потерял равновесие – так сильно навалилась на него тетя Джулия в порыве неописуемого, неодолимого ужаса. Она не издала ни звука, но зато вцепилась в племянника изо всех сил. К счастью, она ничего не видела, только слышала топот, и потому самообладание вернулось к ней почти сразу: Шортхаус сумел высвободиться и зажечь спичку.

Во все стороны брызнули тени, и тетушка, наклонившись, схватила с пола портсигар с драгоценной свечой. Тут они оба увидели, что свечу вовсе не задули – еераздавили. Фитиль был вдавлен в воск, словно на свечу с размаху опустили некий тяжелый тупой предмет.

Для Шортхауса осталось загадкой, как его спутнице удалось настолько быстро взять себя в руки; его восхищение тетушкиной выдержкой усилилось стократ и помогло ему восстановить собственное, уже почти покинувшее его присутствие духа, за что он был безмерно благодарен тете. Столь же необъяснимой загадкой оставалось для него проявление физической силы, свидетелями коего они только что стали. Он постарался выбросить из головы бесчисленные байки про медиумов или «физических посредников»; если байки правдивы и Шортхаус с тетушкой ненароком стали такими посредниками, значит, они сейчас помогают потусторонним силам, коими этот дом, очевидно, забит под завязку, прорваться из своего мира в наш. Опаснейшая затея: все равно что бродить с открытым огнем по пороховому складу.

Стараясь не слишком об этом задумываться, Шортхаус вновь зажег свечу и вышел на лестницу. Да, тетушкина рука в его руке дрожала, у него самого то и дело подкашивались ноги, однако им удалось со всей тщательностью осмотреть третий этаж и, ничего не найдя, вновь выйти на лестницу, чтобы подняться на последний, четвертый.

Здесь они наткнулись на целое скопление тесных спаленок для прислуги: поломанная мебель, грязные стулья с плетеными сиденьями, комоды, битые зеркала, ветхие остовы кроватей. В комнатах были скошенные потолки, уже затянутые местами паутиной, маленькие окна и плохо оштукатуренные стены. Эти унылые помещения наводили тоску, и Шортхаус с тетей были рады их покинуть.

За минуту до полуночи они вошли в маленькую комнату на третьем этаже возле лестницы и приготовились провести там остаток ночи. Комната была пустая, с голыми стенами, и, по слухам, именно здесь, в бывшей гардеробной, разъяренный конюх настиг свою жертву. Почти сразу за дверью начиналась лестничная площадка, и узкие ступени вели наверх, в людскую, которую они только что покинули.

Несмотря на царивший в доме холод, воздух в этой каморке был такой, что захотелось поскорее открыть окно. Однако дело было не только в духоте. Шортхаус не мог объяснить, что здесь не так, но замечал, что в этой комнате он владел собой куда хуже, чем в остальных. Нервы сдавали, решимость неумолимо таяла, воля слабела. Он заметил это почти сразу, не успели они провести в гардеробной и пяти минут, и очень скоро Шортхаус ощутил полный упадок жизненных сил, в чем состоял для него главный ужас происходящего.

Они поместили свечу в шкаф, оставив дверцу приоткрытой, чтобы яркий свет не слепил глаза и по стенам не бегали тени. Затем расстелили на полу плащ, сели, прислонились к стене и замерли в ожидании.

Шортхаус сидел в двух футах от двери, ведущей на площадку; с этой точки хорошо просматривалась уходящая во тьму второго этажа главная лестница и подножье лестницы для прислуги. Свою увесистую трость он положил рядом.

Луна теперь стояла высоко над домом. В открытое окно дружелюбно, как старые добрые друзья, подмигивали звезды. Часы на городских башнях забили полночь, а когда последний удар стих, все вокруг вновь окутала глубокая тишина безветренной ночи. Лишь морской прибой, далекий и заунывный, наполнял воздух гулким шелестом.

В доме тишина стала поистине зловещей; оттого она зловещая, думал Шортхаус, что с минуты на минуту ее могут нарушить звуки, сулящие неописуемые ужасы. Ожидание все сильней и сильней действовало на нервы тете и племяннику; они переговаривались исключительно шепотом, если вообще отваживались заговорить, ибо голоса их звучали неестественно и странно. Холод, стоявший в комнате, продирал до костей, и виной тому была вовсе не лившаяся в открытое окно ночная прохлада. Враждебные силы, живущие в этом доме, постепенно подрывали их дух и лишали способности к действию; оба неуклонно слабели, и перед ними с новой ужасающей силой вставала перспектива столкнуться с чем-то поистине кошмарным. Шортхаусу стало по-настоящему страшно за сидевшую рядом старушку: ее удали и отваги вряд ли хватило бы надолго.

Он чувствовал, как гулко стучала в ушах кровь. Биение было столь громким, что послужило желанной преградой иным звукам, мало-помалу возникающим в недрах дома. Стоило Шортхаусу прислушаться, как звуки тотчас прекращались. Он мог с уверенностью сказать, что они не приближаются. Однако, как он ни старался, избавиться от мысли о происходящем внизу не получалось. Слишком близко была гостиная, в которой двери захлопнулись сами собой. Источник шума, впрочем, находился еще дальше. Перед глазами невольно всплыли тараканы, разбегающиеся по полу кухни; нет, похоже, шум доносился и не оттуда. Право, не мог же он лететь с улицы!

Тут Шортхауса осенило, и на целую минуту кровь в его жилах превратилась в лед.

Звуки летели вовсе не снизу; они раздавалисьнаверху, в одной из жутких комнатушек людской с низкими потолками, разбитой мебелью и крошечными окнами – наверху, где жертву впервые разбудили и погнали навстречу неминуемой гибели.

Стоило Шортхаусу установить место, откуда доносился шум, как тот сразу же зазвучал отчетливей. То были, конечно, шаги: некто крался по коридору, заходя в комнаты и огибая предметы мебели.

Шортхаус покосился на неподвижную фигуру рядом – хотел убедиться, что тетя Джулия пришла к тем же выводам. В тусклом свете, сочащемся из-за дверцы шкафа, ее морщинистое лицо на фоне белой стены казалось барельефом, но кое-что другое заставило Шортхауса в ужасе затаить дыхание, некое выражение, сковавшее черты ее лица подобно маске. Кожа туго обтянула череп, отчего все глубокие морщины совершенно разгладились; тетушка, казалось, внезапно помолодела или даже вернулась в детство.

Секунду-другую Шортхаус глядел на тетю с недоумением, граничившим с ужасом. Да, несомненно, это все еще было лицо тети Джулии, но лицо невинное, девичье… Так она могла выглядеть лет сорок назад. Шортхаус слышал, что ужас порой стирает с лица человека все остальные выражения и чувства, однако он никогда не воспринимал эти слова буквально и не представлял, какое это пугающее зрелище. Ибо на пустом лице сидевшей рядом девушки лежала печать самого настоящего ужаса; когда Джулия, ощутив на себе его пристальный взгляд, повернулась к Шортхаусу, он невольно зажмурился, чтобы ничего не видеть.

Однако минуту спустя он вновь посмотрел на тетю и к своему огромному облегчению заметил на ее лице уже другое выражение; тетя Джулия улыбалась, и, хотя лицо ее по-прежнему было мертвенно-бледным, чудовищная маска юности исчезла. К старушке возвращался ее привычный облик.

– Что с тобой? – только и смог вымолвить Шортхаус.

Ответ последовал весьма четкий (учитывая, кто и в каком состоянии его давал):

– Мне холодно… и немного страшно.

Шортхаус предложил закрыть окно, но старушка вцепилась в него и попросила ни на секунду ее не покидать.

– Шум доносится сверху, я знаю, – прошептала она, издав странный полусмешок. – Но я хоть убей не смогу туда пойти!

Шортхаус считал иначе: чтобы вернуть себе присутствие духа, нужно действовать.

Он достал фляжку с бренди и налил в рюмку крепчайший напиток, способный помочь кому угодно справиться с чем угодно. Тетя Джулия с содроганием выпила. Он же думал теперь только об одном: как вытащить тетю из дома, пока ее не хватил удар. Впрочем, поджать хвост и скрыться бегством – не лучшее из решений, это может быть опасно. Но и медлить больше нельзя; с каждой минутой он все хуже владел собой. Необходимо без промедления перейти к решительным, даже отчаянным действиям, рассуждал Шортхаус. Отступать нельзя, нужно нападать, и, если уж страшной развязки не избежать, лучше встретить ее с достоинством. Пока он еще на это способен, а через десять минут он, чего доброго, не сможет постоять ни за себя, ни тем более за двоих.

Тем временем звуки раздавались все громче и ближе; к ним прибавился отчетливый скрип половиц. Кто-то тихо ходил наверху, то и дело наталкиваясь в темноте на мебель.

Выждав несколько мгновений, чтобы изрядная доза спиртного успела подействовать, и сознавая, что действие это в сложившихся обстоятельствах будет недолгим, Шортхаус тихо встал и решительно произнес:

– Тетя Джулия, сейчас мы с вами пойдем наверх и узнаем, что там творится. Вам тоже придется идти. Мы условились.

Он подобрал трость и достал из шкафа свечу. Тетушка кое-как, дрожа всем телом, поднялась с пола, и робкий голос прошептал: «Я готова». Шортхаус вновь невольно подивился ее смелости, стократ превосходящей его собственную. Пока они шли по коридорам, высоко поднимая оплывавшую свечу, неведомая сила, исходившая от этой трясущейся, белой от страха старушки, помогала Шортхаусу не терять духа, заставляя его стыдиться собственной слабости и вместе с тем даруя поддержку, без которой он никогда не справился бы с этим испытанием.

Они пересекли темную площадку, стараясь не смотреть в черную бездну за перилами, затем ступили на узкую лестницу и двинулись наверх – навстречу шагам, становившимся с каждой минутой все громче и ближе. Примерно на середине пролета тетя Джулия оступилась. Шортхаус успел поймать ее за руку, и в этот самый миг из коридора людской донесся чудовищный грохот. Следом раздался пронзительный вопль: крик ужаса и одновременно мольба о помощи.

Не успели они отскочить в сторону или спуститься хотя бы на одну ступеньку, кто-то стремглав выскочил на лестницу и во весь дух помчался вниз, одолевая по три ступени за раз. Шаги были легкие, испуганные… И тут же лестница задрожала от другой, тяжелой и грозной поступи.

Шортхаус и его спутница едва успели прижаться к стене. Шаги загремели совсем рядом, и в следующую секунду мимо пробежали двое: преследователь и его жертва. Стены тихого пустого дома сотрясали звуки погони.

Двое пронеслись прямо сквозь Шортхауса с тетей, затем заскрипели половицы лестничной площадки. Ни тетя, ни Шортхаус не видели абсолютно ничего – ни лица, ни рук, ни летящего подола ночной рубашки.

На миг все стихло. Затем первые, более легкие шаги, явно принадлежавшие жертве, заметались по той каморке, которую Шортхаус и тетя недавно покинули. Туда же ворвались шаги преследователя. Началась возня, кто-то охнул и сдавленно закричал; затем на площадку вышел только один человек, но поступь его заметно отяжелела.

На полминуты в доме повисла мертвая тишина, а потом что-то со свистом пролетело по воздуху. Из глубины дома донесся глухой удар – это человеческое тело рухнуло на каменный пол в передней.

И тут все стихло. Дом замер. Пламя свечи горело ровно, не тревожимое ни единым дуновением сквозняка. Парализованная ужасом, тетя Джулия начала оседать на пол. По ее лицу бесшумно текли слезы. Подхватив ее, Шортхаус почувствовал, что она трясется как осиновый лист, и метнулся в каморку за плащом. Затем, взявшись за руки, не говоря ни слова и не оглядываясь, они медленно пошли вниз, в переднюю.

Там они ничего необычного не увидели, однако всю дорогу им казалось, что за ними кто-то идет. Когда они ускорялись,оно отставало, а когда сбавляли шаг – нагоняло их. Оглядываться они не смели и на каждом повороте лестницы опускали глаза, чтобы ненароком не увидеть ничего наверху.

Дрожащими руками Шортхаус отворил входную дверь, они вышли на залитую лунным светом площадь и набрали полную грудь принесенного с моря свежего ночного воздуха.