I

Встречаются временами личности совсем непримечательные, ни одна из черт характера которых не располагает к приключениям. Тем не менее пару раз на своем безмятежном веку переживают они опыт столь странный, что самому миру ничего не остается, как затаить дыхание… и отвернуться! Именно такие случаи главным образом попадали в широко раскинутую сеть Джона Сайленса, доктора-медиума, и, благодаря его человечности, терпению и высочайшим экстрасенсорным способностям, нередко вели к раскрытию странных и запутанных тайн, вызывавших глубочайший интерес.

Истории слишком загадочные и невероятные, чтобы в них поверить, он любил прослеживать до скрытых истоков. Размотать клубок самой сути вещей, освободить страдающую душу человеческую – вот что было его истинной страстью. И за каждым из распутанных узлов оказывалась в итоге настоящая загадка.

Мир в подобных случаях, конечно же, требует объяснения разумного, которому он мог бы доверять – или хотя бы притвориться, что доверяет. Любителя приключений понять намного легче – тот словно бы несет в себе вполне очевидную причину столь захватывающей жизни, натура естественным образом тянет хозяина в обстоятельства, способствующие приключениям. От него, в сущности, другого и не ждут. Но скучные, предсказуемые обыватели не имеют никакого права на невероятные выходки, и мир, ожидавший от них совсем другого, чувствует некоторое замешательство, если не сказать – оторопь, от грубого попрания его самодовольных суждений.

– Такие события – и с таким ничтожеством! – словно бы восклицает он. – Да это просто абсурд! Нет, тут что-то явно не так.

Однако же с коротышкой Артуром Везином действительно что-то произошло – и, бесспорно, загадочное, о чем он и поведал доктору Сайленсу. Произошло без малейших сомнений и невзирая на насмешки тех друзей, кто, выслушав невероятную историю, глубокомысленно рассуждал: «Подобное могло случиться с Исардом – ну, с полоумным Исардом, или, к примеру, с сумасбродом Минским, но уж никак не со скучнейшим коротышкой Везином, которому, казалось, сам бог велел жить и умереть в согласии со своими габаритами».

Впрочем, каким бы способом ни собирался умирать Везин, жил он точно не в согласии с габаритами, во всяком случае, что касается конкретного эпизода его, в остальном безмятежного, бытия. Слушая, как он повествует о случившемся, глядя, как искажается невыразительное бледное лицо, а голос становится хрипловатым и сдавленным, нельзя было не поверить в то, что с трудом передавали сбивчивые слова. Каждый пересказ заставлял его снова и снова переживать страннейшую историю, подавляя саму его сущность, ослабляя так, что рассказ звучал бесконечным извинением за опыт, которого он стыдился и который сам же и осуждал. Казалось, он хочет оправдаться и вымолить прощение у других за то, что стал участником столь невероятного события. Ибо коротышка Везин, обладая душой робкой, мягкой и деликатной, почти не умел постоять за себя, был добр с людьми и другими тварями, редко решался сказать «нет» или потребовать того, что принадлежало ему по праву. Распорядок его жизни, казалось, страшно далек от чего-то более захватывающего, чем опоздание на поезд или потеря зонта в омнибусе. Да и на момент сего курьезного происшествия было ему гораздо более за сорок, чем подозревали его друзья или признавался он сам.

Джон Сайленс, который неоднократно слышал рассказ Везина, утверждал, что тот частенько опускал одни детали и добавлял другие, при этом все они были правдивы. Случившееся прокручивалось в его сознании подобно кинокартине, ни один из эпизодов которой не был вымышленным или недостоверным. И когда он развертывал ее целиком, это производило неизгладимый эффект. Кроткие карие глаза сияли, а обычно скрытое обаяние вырывалось наружу, являясь во всей красе. Скромность, конечно, никуда не исчезала, но, рассказывая, Везин забывал о настоящем и позволял себе погружаться в события так, будто проживал их заново.

Произошли они, когда Везин пересекал Северную Францию, возвращаясь домой из поездки в горы, где буквально хоронил себя в полном одиночестве каждое лето. При себе он не имел ничего, кроме ручной клади, людей в поезд набилось столько, что не продохнуть, – в основном отпускники-англичане, которые раздражали Везина не столько тем, что были его соотечественниками, сколько шумом и навязчивостью. Громадными конечностями и твидовыми костюмами они разрушили неяркие оттенки дня, который до того нес ему умиротворение, позволяя превращаться в ничто, растворяться в нигде, забывать, что он вообще существует. Англичане громыхали вокруг, как духовой оркестр, рождая у Везина смутное ощущение, что от него требуют стать более напористым и строптивым и настойчивей требовать для себя привилегий, которые на самом деле были ему вовсе не нужны – угловых мест, открытых или закрытых окон – ну и так далее.

Вот почему Везину было не по себе, хотелось, чтобы поездка скорее закончилась и он оказался в Сурбитоне, у себя дома, где жил вместе с незамужней сестрой.

Когда состав подъехал к маленькому вокзалу Северной Франции и, пыхтя, остановился минут на десять, а Везин вышел на платформу размять ноги, он, к своему ужасу, увидел, как из соседнего поезда вывалилась очередная толпа жителей Британских островов, и вдруг ясно понял, что просто не в силах продолжать путешествие. Даже его робкая душа наконец восстала, а в голове вспыхнула идея переночевать в здешнем крохотном городке и тронуться в путь на следующий день, выбрав более пустой и спокойный поезд. Проводник уже кричал «Еn voiture!»[6], коридор, ведущий к купе Везина, заполнялся людьми, и Везин, повинуясь сиюминутному порыву, кинулся забирать багаж.

Удостоверившись, что в купе не протиснуться, он снаружи постучал в окно возле своего места и жестами попросил сидящего напротив соседа передать вещи, объяснив на ломаном французском, что решил сойти. Сосед, пожилой француз, окинул его взглядом, полным, по словам Везина, предостережения вперемешку с укором, взглядом, который он не сможет забыть до самого смертного часа, и, выставив чемодан в окно уже тронувшегося поезда, сдавленной скороговоркой пробормотал ему в ухо длиннющую фразу, из которой Везин ухватил только последние несколько слов: «à cause du sommeil et à cause des chats».

Позже, исповедуясь перед доктором Сайленсом, который со свойственными ему психологизмом и проницательностью тут же решил, что появление француза – одна из ключевых точек всей истории, Везин отмечал, что попутчик понравился ему сразу, с самого отправления, даже непонятно почему. Они сидели друг напротив друга четыре часа, и хоть беседу так и не завели – Везин стеснялся своего бедного французского, – лицо соседа, по его признанию, до неприличия часто притягивало взгляд, и каждый из них демонстрировал приязнь, проявляя внимание и оказывая другому десятки мелких услуг. Попутчики симпатизировали друг другу, не выказывая никакого противоречия натур – верней, не выказали бы его, доведись им познакомиться по-настоящему. Француз, казалось, окружил маленького скромного англичанина молчаливой защитой, без слов и даже жестов давая тому понять, что с радостью готов оказать ему всяческую помощь.

– А та фраза, что попутчик бросил вам, подавая чемодан, – осведомился Джон Сайленс, улыбаясь сердечной улыбкой, что всегда растапливала настороженность пациентов, – вы ведь не смогли разобрать ее дословно?

– Он бормотал так тихо, так быстро и горячо, – тонким голосом объяснил Везин, – что я почти ничего не понял. Только несколько слов в самом конце – их он произнес очень ясно, почти что мне на ухо, высунув голову из окна вагона.

– «À cause du sommeil et à cause des chats»? – уточнил доктор Сайленс будто бы себе под нос.

– Именно, – подтвердил Везин. – Если не ошибаюсь, это означает что-то вроде: «по воле сна и кошек»?

– Да, я перевел бы так же, – коротко подтвердил доктор, явно не желая лишний раз прерывать рассказчика.

– А в начале, которого я понять не сумел, по-моему, крылся совет чего-то не делать – не останавливаться в городе или каком-то определенном месте города. Во всяком случае, так мне показалось.

Поезд набрал ход, оставив одинокого и довольно растерянного Везина на платформе.

Небольшой городок старательно карабкался по крутому холму, выраставшему из пологой долины прямо за станцией. Холм венчали две башни разрушенного собора, торчавшие на самой вершине. От вокзала город виделся неинтересным и слишком современным, однако секрет был в том, что средневековая его часть скрывалась как раз за перевалом. И стоило Везину подняться туда и ступить на старинные улочки, как он перенесся из нынешних дней в дни ушедшие. Шум и сутолока переполненного поезда отодвинулись словно бы на несколько дней назад. Дух тихого, дремлющего под осенним солнцем холмистого городка, далекого от туристов и автомобилей, окутал Везина своими чарами. Задолго до того, как он распознал их, он уже действовал под их влиянием. Мягко, почти на цыпочках, ступал он по извилистым узким улочкам, где карнизы домов почти соприкасались над головой, пока не вошел в двери одиноко стоящей гостиницы с приниженным и смущенным видом, как бы извиняясь за то, что нарушил дремотное спокойствие этого места.

Сперва, по словам Везина, он почти ничего вокруг не замечал. Попытки осмыслить происходящее пришли позже. А в тот момент его лишь приятно поразила разница между тихой безмятежностью городка и пыльным грохочущим поездом. Его словно бы приласкали и погладили – как кота.

– Как кота, вы сказали? – неожиданно переспросил Джон Сайленс.

– Да, – смущенно хмыкнул Везин. – С первой минуты чуть не размурлыкался от тепла и покоя. Город навевал именно такое настроение – поначалу.

В гостинице – ветхом старинном здании, словно бы до сих пор погруженном во времена путешествий на почтовых дилижансах, – Везина приняли без особой радости. Он ощущал, что его в лучшем случае терпят. Но здесь оказалось недорого и уютно, а заказав чашку вкуснейшего чаю, он и вовсе поздравил себя с тем, что решился покинуть поезд таким лихим и необычным способом. Во всяком случае, Везин считал его лихим и необычным и даже ощутил в себе что-то от бродячего пса. Предложенная комната добавила умиротворения – темные панели на стенах, низкий неровный потолок, – а ведущий к ней длинный наклонный коридор казался настоящей дорогой в Царство Сна, в небольшую сумеречную пещерку вдали от мира, куда не долетало ни единого звука. Окна комнаты выходили во внутренний двор. Все казалось таким уютным, будто самого Везина обернули в нежнейший бархат, пол застелили мягким ковром, а стены обили подушками. Уличный шум сюда не добирался. Путешественника окружала атмосфера абсолютной безмятежности.

Внося за номер положенные два франка, Везин сумел разговорить пожилого официанта с длинными, густыми бакенбардами, который, казалось, единственный был на месте тем дремотным утром и не спеша, с сонной учтивостью, подошел к постояльцу по вымощенному булыжником двору. Но перед ужином, снова спустившись вниз, чтобы выйти на небольшой променад, Везин наконец-то увидел хозяйку собственной персоной – крупную женщину, чьи руки, ноги и даже черты лица будто выплывали, если не сказать – выныривали, из обширного моря туловища. Большие, темные и быстрые глаза, однако, контрастировали с громадой тела, выдавая живость и энергию их обладательницы. Она сидела с вязанием в низком кресле, на фоне озаренной светом стены и тут же напомнила Везину гигантскую домашнюю кошку, дремлющую – и все же начеку, крепко спящую – и в то же время готовую в любую секунду сорваться с места.

Женщина окинула гостя оценивающим взглядом – вежливым, но без особой сердечности. Шея ее, как он заметил, была необычайно гибкой для столь внушительных пропорций: и кивнула хозяйка Везину грациозно, и головой, следя за ним, вертела легко.

– Но стоило ей на меня взглянуть, – рассказывал он с присущей ему виноватой улыбкой в карих глазах и беспомощно пожимая плечами, – как меня охватило странное ощущение: казалось, на самом деле ей хочется совсем другого – прыгнуть на меня огромной кошкой через весь каменный двор и закогтить, точно мышонка.

Везин тихонько фыркнул, и доктор Сайленс, не прерывая его, сделал в блокноте какую-то пометку, пока тот продолжал таким тоном, словно боялся, что и так уже рассказал слишком много, чтобы ему поверить.

– Несмотря на внешнюю мягкость, хозяйка для своих размеров и веса выглядела очень энергичной, и мне показалось, что она подглядывает за моими перемещениями даже после того, как я прошел мимо и очутился у нее за спиной. Она заговорила со мной плавным бархатистым голосом, спросила, есть ли у меня багаж, понравилась ли комната, и добавила, что ужин в семь – мол, в маленьком провинциальном городке все они – ранние пташки. Судя по всему, намекнула, что поздние возвращения не приветствуются.

Очевидно, манеры и интонации призваны были склонить гостя к мысли, что здесь его направят в нужную сторону, все устроят и приготовят, а ему останется лишь плыть по течению и подчиняться. Никаких резких, решительных действий или собственных усилий, полная противоположность поезду. Переполненный миром и покоем Везин не спеша вышел на улицу. Наконец-то он оказался там, где все ему полностью подходит и гладит исключительно по шерстке и ни в коем случае не против. Подчиняться намного легче, чем решать. Он почти замурлыкал, и весь город, казалось, мурлыкал вместе с ним.

Не торопясь брел он по улицам, все глубже и глубже проникаясь царившим здесь духом покоя. Шагал без всякой цели: туда-сюда, вверх и вниз по извилистым переулкам в окружении кирпичных фронтонов и распахнутых створчатых окон. Сентябрьское солнце заливало крыши косыми лучами. Везин ловил чарующие проблески лежавшей ниже просторной равнины, лугов и золотистых рощиц, раскинувшихся в дымке, словно карта сказочной страны, и его не покидало ощущение, что на них лежат древние, таинственные чары.

Улицы были полны живописно разодетых людей, важно шагающих по своим делам, но никто не обратил на Везина ни малейшего внимания, не окинул взглядом типично английскую внешность, так что ему даже удалось забыть, что его облик туриста вносит фальшивую ноту в прелестную картину здешней жизни. Он точно таял, все сильнее и сильнее сливаясь с ней и чувствуя себя восхитительно незаметным, незначительным, неважным, будто растворялся в написанном нежными красками сновидении, даже не подозревая, что находится внутри.

С восточной стороны холм круто уходил вниз, открывая равнину, которая отсюда казалась морем сгустившихся теней, с редкими островками лесов и глубокими впадинами скошенных полей. Везин брел вдоль развалин крепости – некогда грозной, а ныне просто живописной, с ее причудливым хаосом полуразрушенных серых стен, заплетенных плющом и виноградной лозой. С широкого парапета, лежащего вровень с округлыми верхушками подстриженных платанов, далеко внизу открывалась погруженная в тень обширная площадь. То там то сям проскальзывал и ложился на золото опавшей листвы солнечный луч. Везин с высоты рассматривал горожан, вышедших подышать вечерней прохладой. Звук неторопливых шагов и гул голосов долетали до него сквозь просветы между деревьями. Люди размытыми тенями беззвучно разгуливали далеко внизу.

Он посидел, размышляя о чем-то, купаясь в волнах еле слышных разговоров и почти не слышного эха, приглушенного листьями платанов. И показалось ему, что и город, и небольшой холм, на котором тот вырос так же естественно, как и старый лес, разлеглись в долине и мурлыкают в полусне себе под нос.

И тут ленивые думы прервал звук валторн и других инструментов, струнных и деревянных – это городской оркестр заиграл на дальней, переполненной народом террасе в сопровождении барабана, гудевшего мягко и глубоко. Везин тонко чувствовал музыку, хорошо разбирался в ней и даже отваживался втайне от друзей сочинять негромкие композиции с низкими аккордами, которые наигрывал сам себе в полном одиночестве, нажимая, вдобавок, на педаль пиано. И потому музыка, которая летела к нему от невидимого, но наверняка очень живописного оркестра и плыла ввысь сквозь ветви деревьев, совершенно очаровала его. Он не узнал ни единой мелодии, вероятно, музыканты просто импровизировали без участия дирижера. В пьесах не было четкой длительности, они начинались и заканчивались произвольно, как песня ветра в эоловой арфе, и казались частью здешних мест и нынешнего часа так же, как гаснущий свет солнца и легкое дуновение воздуха. Мягкие ноты старомодных жалобных валторн, то тут, то там пронзаемые дребезжащими звуками струн, смягчались непрерывным глубоким рокотом барабана, трогавшего душу Везина странноватым тяжким очарованием, слишком мощным для того, чтобы безмятежно им наслаждаться.

Да и вообще – все кругом стояло словно околдованное. Мелодию играли будто бы не людские руки, а ветер, качающий деревья, ночной бриз, поющий среди дымоходов или в снастях невидимых кораблей, или же – сравнение вдруг резко промелькнуло в сознании Везина – хор животных, диких созданий, воющих и плачущих на луну где-то в безлюдных краях. Ему чудилось: он слышит слезные, почти человечьи вопли кошек – ночью, на черепичной крыше. Голоса их взлетают и падают с невероятными интервалами. И тут же, под музыку, приглушенную расстоянием и деревьями, ему представилась карикатурная толпа существ, торжественно воспевающих луну и друг друга где-то вдали, на какой-нибудь небесной кровле.

Это случайное видение, внезапно пришедшее Везину на ум, прекрасно иллюстрировало происходящее. Музыканты играли со странными паузами, а крещендо и диминуэндо отчетливо напоминали кошачий хор на полночной крыше, стремительно взлетая вверх и неожиданно рушась вниз, к самым глубоким нотам, в немыслимой путанице аккордов и диссонансов. И в то же время сквозила в исполнении полуразбитых инструментов какая-то меланхоличная сладость, а некоторая дисгармония не смущала его музыкальный слух так, как могла бы, к примеру, расстроенная скрипка.

Везин заслушался, в силу своего характера полностью отдавшись музыке, а когда начали сгущаться сумерки и похолодало, поспешил домой.

– И вас ничего не встревожило? – быстро спросил доктор Сайленс.

– Абсолютно ничего, – уверил его Везин. – Все казалось таким чарующим, таким пленительным, что целиком поразило воображение. Возможно, даже, – смущенно пояснил он, – именно взбудораженной фантазией и были вызваны следующие впечатления, ибо на обратном пути магия городка очаровала меня еще дюжиной способов. Одни из них были достаточно очевидны, а что касается других – в них я не могу разобраться даже сейчас.

– И что же это были за события?

– Пожалуй, не столько события, сколько водоворот ярких ощущений, хлынувших неизвестно откуда. Солнце садилось, и сказочные очертания старинных зданий вырисовывались на фоне опалового, золотисто-красного неба. Сумрак тек по извилистым улочкам. Равнина лежала вокруг холма, подобно тусклой глади моря, что чернеет все сильней с наступлением темноты. Уверен, вы знаете, как могут трогать за душу подобные ночные пейзажи. И все же я чувствовал: то, что накатило на меня, не было напрямую связано с волшебством природы и окрестностей.

– Не просто тончайшие движения души под действием красоты? – сформулировал доктор, делая пометки.

– Совершенно верно, – согласился Везин, который заметно воодушевился, уже явно меньше опасаясь усмешек в свою сторону. – Ощущения явились откуда-то еще. К примеру, на шумной главной улице, где мужчины и женщины торопились домой с работы, торговались в лавках и возле уличных лотков, лениво сплетничали, собираясь группками, – ну и так далее, я обнаружил, что не вызываю ни малейшего любопытства: ни один прохожий не обернулся, чтобы окинуть взглядом незнакомого иностранца. Меня попросту не замечали, мой приход не возбудил ни внимания, ни интереса. И вдруг до меня дошло, что и равнодушие, и безучастность были просто-напросто фальшивкой. На самом-то деле за мной пристально следили. Замечали и обдумывали каждый жест, а все невнимание было притворством – изощренным притворством.

Везин примолк, проверяя, не смеемся ли мы, и, успокоенный, продолжил:

– Бесполезно спрашивать, как я об этом догадался, – просто не смогу объяснить. Но открытие повергло меня в шок. Не успел я вернуться в гостиницу, как столкнулся с еще одним странным фактом, который, однако же, не мог не признать реальным. И его, скажу сразу, я тоже объяснить не смогу. Могу лишь поделиться в том виде, в каком он явился мне.

Маленький человечек встал со стула и перешел на коврик у камина. Его робость заметно уменьшилась, он будто бы снова погрузился в волшебство давнего приключения. Даже глаза заблестели.

– В общем, – продолжил он чуть зазвеневшим от волнения голосом, – в первый раз эта мысль посетила меня в магазине, хотя в подсознании, по-видимому, крутилась давно, чтобы внезапно выскочить уже в законченном виде. Я выбирал носки, – хихикнул Везин, – и как раз сражался со своим чудовищным французским, когда меня осенило, что продавщице все равно, куплю я что-нибудь или нет. Просто ни холодно ни жарко оттого, продаст ли она товар. Она лишь притворялась, что работает. Понимаю, звучит как забавная мелочь, на которой вряд ли можно построить серьезные выводы. Но на деле мелочь оказалось искрой, которая подожгла дорожку пороха и, пробежав по ней, воспламенила пламя размышлений. Внезапно я понял, что город совсем не таков, каким представился мне вначале. Настоящие занятия и интересы людей лежали где-то еще, иные, чем казалось с первого взгляда. Их реальность творилась скрыто от глаз, можно сказать, за сценой. Занятость была лишь маской, скрывающей истинные цели. Они продавали и покупали, ели и пили, гуляли по улицам, но главное течение жизни шло за пределами моего понимания, втайне, в каких-то укромных местах. Им было все равно, куплю ли я что-то в лавках и на лотках, остановлюсь ли в гостинице – их реальность была далека от моей, проистекала из каких-то загадочных, тайных источников, непознанных и незаметных глазу. В открытую же шла тщательно разыгранная инсценировка – то ли для меня, то ли для собственных целей, – в то время как основной поток энергии струился где-то еще. Я чувствовал себя чужеродным элементом, который попал в человеческое тело и заставил весь организм собраться, чтобы изгнать или поглотить его. Город проделывал то же со мной. Невероятный вывод настойчиво крутился в голове по дороге в гостиницу, я неустанно размышлял над тем, где же может лежать настоящая душа города и чем на самом деле занимаются его таинственные жители. Теперь, когда глаза мои приоткрылись, я заметил и другие странности: к примеру, царившую кругом невероятную тишину. Городу точно заткнули рот. Несмотря на вымощенные булыжником улицы, люди передвигались абсолютно бесшумно, мягко – как на кошачьих лапах. Ни единого звука кругом. Все притихло, притаилось, смолкло. Голоса звучали негромко, приглушенно, точно мурлыканье. Ничто яркое, неистовое, не могло, казалось, выжить в ленивой атмосфере уютной дремы, укутывающей холмистый городок и погружающей его в сон. Однако, как и у хозяйки гостиницы, за внешним спокойствием прятались внутренняя живость и какой-то скрытый умысел. Ни единого признака вялости или апатии. Люди выглядели бодрыми и деловитыми. Лишь непонятная чарующая мягкость лежала на них, точно заклятие.

Везин на секунду прикрыл глаза рукой, словно воспоминание стало слишком ярким. Голос опустился до шепота, так что мы еле-еле расслышали конец фразы. Было очевидно, что он говорит правду, которая и привлекает и отталкивает его.

– Я вернулся в гостиницу, поужинал, – окрепшим голосом продолжил Везин. – Меня окружал новый, непонятный мир. Старый мир, мир обыденности словно истаял, выцвел, а здесь, хотел я того или нет, таилось что-то новое, непознанное. Я уже пожалел, что столь порывисто покинул поезд. Передо мной маячило приключение, а я их ненавижу, они чужды моей натуре. Более того, что-то грозило случиться и в самой глубине души, в той ее точке, которую я не мог ни вычислить, ни измерить, и потому к любопытству примешивалось чувство тревоги – тревоги за то, что я сорок лет считал собственной личностью. Я поднялся в номер и лег в постель, в голове роились не характерные для меня весьма навязчивые мысли. Чтобы отогнать их, я попытался думать о поезде – таком шумном, таком обычном и оттого таком милом – и обо всех его крепких, громкоголосых пассажирах. Мне почти хотелось снова очутиться среди них. Но сны унесли меня куда-то еще. Мне снились кошки, еще какие-то мягко скользящие создания и безмолвная жизнь в сумеречном, приглушенном мире за пределами чувств.

II

Везин жил в гостинице день за днем, гораздо дольше, чем собирался. Его охватило какое-то сонное, оцепенелое состояние. Заняться было нечем, но город очаровал его, и Везин никак не мог уехать. Он всегда с трудом принимал решения и теперь время от времени гадал, как вообще рискнул соскочить с поезда. Как будто на поспешную высадку его подбил кто-то другой. Пару раз ему даже пришло в голову, что это был смуглый француз, сидевший напротив. Если бы только понять длиннющую фразу, которая так странно кончалась: «à cause du sommeil et à cause des chats»! Что же это все-таки значит?

Пока приглушенная мягкость города держала его в плену, он в своей робкой, нерешительной манере пытался выяснить, где же кроется тайна и что, в конце концов, происходит. Но плохой французский и нелюбовь к решительным действиям не позволяли ухватить кого-нибудь из горожан за пуговицу и накинуться с расспросами. Поэтому он присматривался и наблюдал, наблюдал и присматривался, не совершая резких движений.

Погода стояла тихая и туманная, что вполне устраивало Везина. Он бродил по городу, пока не изучил все улицы и переулки. Никто не мешал ему приходить и уходить, когда вздумается, но с каждым днем становилось все яснее, что ему нигде не избежать наблюдения. Город следил за ним, как кот за мышью, а Везин между тем ни на шаг не приблизился к разгадке. Чем же занимаются здешние обитатели, где же кипит их жизнь? Тайна оставалась тайной, а обыватели – уютными и загадочными, как кошки.

Да, то, что за ним подсматривают, становилось очевиднее день ото дня.

Скажем, дошагал он до окраины, заглянул в небольшой зеленый парк у крепостного вала и уселся на лавочку погреться на солнце, совершенно один – сперва. Ни скамейки не занято, парк безлюден, тропинки пусты. Однако не проходит и десяти минут, как вокруг начинает маячить пара десятков горожан – кто-то не спеша бродит по посыпанным гравием дорожкам, любуясь цветами, кто-то, как Везин, садится на деревянную скамью и наслаждается теплом. Нет, за ним определенно следят. На улицах все выглядят занятыми, якобы торопятся по делам – и вдруг дела заброшены, словно окружающим совершенно нечем заняться, кроме как лениво восседать на солнце, не думая о своих обязанностях. А через пять минут после ухода Везина скамейки вновь пусты, и шумные улицы полны прохожих.

Везин никогда не бывал один, он явно занимал все мысли горожан. Шаг за шагом становилось понятно, как ловко и скрытно за ним наблюдают. Причем не впрямую, а исподтишка, словно бы… искоса. Везин и сам хмыкнул в душе, когда облек эту мысль в слова, но фраза оказалась очень точной. Взгляды на него кидали под такими углами, которые, казалось, должны были вести их совсем в другую сторону. Жители и действовали в обход – во всяком случае, во всем, что касалось Везина. Прямые пути были явно не для них. Они ничего не делали в открытую. Если он заглядывал в магазин, продавщица неожиданно начинала возиться с товаром у другого конца прилавка, хотя, когда он окликал ее, отзывалась, показывая, что заметила его, и именно потому отошла – как иногда делают кошки. Даже усатый обходительный официант в обеденном зале гостиницы, легкий и бесшумный в каждом движении, ни разу не смог подойти прямо к столику Везина, чтобы принять заказ. Он приближался зигзагами, рассеянно, в обход, словно шел совсем в другое место, чтобы в последний момент вдруг резко развернуться и замереть около гостя.

Описывая эти открытия, Везин смущенно улыбался себе под нос. В гостинице, кроме него, постояльцев не было, но ему помнились двое стариков, местных жителей, которые приходили сюда обедать и ужинать и появлялись в обеденном зале все тем же причудливым образом. Сперва застывали в дверном проеме, окидывая помещение взглядом, а затем скользили вдоль стены так, что Везин вечно гадал, к какому именно столику они направляются, пока в последний момент, неожиданным прыжком, не достигали выбранного места. Манеры этой парочки также напоминали Везину повадки котов.

Поражали его и другие мелочи, из которых складывалась потаенная, окольная жизнь странного, притихшего городка – например, то, с какой невероятной быстротой появлялись и исчезали некоторые жители. Возможно, думал Везин, это просто-напросто врожденный талант, и все равно его не могло не поражать, как переулки то сглатывали, то выплевывали людей буквально за какие-то секунды там, где не видно было ни единой двери. Феноменально! Однажды он зашагал за двумя пожилыми дамами, которые, как ему показалось, особенно пристально рассматривали его с той стороны улицы, неподалеку от гостиницы. Вскоре они свернули за угол прямо перед ним, но когда он почти тут же повернул следом, протянувшийся перед ним переулок выглядел совершенно пустым. Единственным местом, где могли бы исчезнуть старушки, было крыльцо ярдах в пятидесяти, куда за это время не добрался бы даже самый быстрый бегун.

Мало того – люди и возникали с той внезапностью, какой Везин от них не ожидал. Однажды он услышал оглушительный шум драки за низенькой стеной и поспешил посмотреть, что происходит. Наткнулся он всего-навсего на группку женщин и девушек, зашедшихся в громкоголосой перебранке, которая тут же притихла, превратившись в привычный городу шепот, стоило ему вынырнуть из-за стены. И даже тогда ни одна не взглянула на него в открытую, все рассыпались по двору, попрятавшись за дверями или в сараях. И голоса их напоминали – так загадочно напоминали! – злобные вопли дерущихся зверьков, к примеру, кошек.

Так и самый дух города продолжал ускользать от него – изменчивый, неуловимый, закрытый от внешнего мира – и вместе с тем подлинно яркий и живой. И поскольку Везин теперь стал частью здешней жизни, секреты будоражили и злили его, более того – они начали его пугать.

В дымке, медленно сгущавшейся над гладью привычных дум, у него снова и снова возникала догадка, что жители города ждут, когда Везин как-то заявит о себе, покажет характер, поступит так или эдак, и тогда они наконец-то ответят ему напрямую, приняв его или же отвергнув. Но сам вопрос, относительно которого ожидалось решение, так и не стал яснее.

Пару раз он намеренно увязывался за небольшими группами горожан, пытаясь понять, что же их объединило, но те всегда вовремя обнаруживали его и рассыпа́лись в стороны, так что Везин никак не мог выяснить, по какому поводу они собрались. Собор вечно пустовал, старую церковь Святого Мартина на другом конце города давно забросили. За покупками ходили по необходимости, а не по желанию. Киоски стояли пустыми, палатки обветшали, маленькие кафе обезлюдели. При этом на улицах было полным-полно народу, и все куда-то спешили.

«Неужто, – думал Везин, в то же время снисходительно посмеиваясь над собой за то, что допустил такую дурацкую мысль, – неужто все эти люди – люди сумерек, и подлинная их жизнь протекает лишь по ночам и вступает в свои права, когда садится солнце? Что днем они притворяются, прикидываются изо всех сил, а жить начинают только на закате? Неужто все они – ночные души, и милый городок находится под властью кошек?»

При этой мысли Везин каждый раз вздрагивал, как от ударов током. И несмотря на попытки посмеяться над собой, лишь сильней беспокоился, точно странные силы все плотнее притягивались невидимыми нитями к самому средоточию его души. Нечто очень далекое от обыденной жизни, годами дремавшее, начинало исподволь вскипать в нем, бередя сердце и сознание, рождая странные мысли и накладывая отпечаток даже на самые незначительные поступки. Нечто жизненно важное было брошено на чашу весов.

И каждый вечер, на закате, возвращаясь в гостиницу, он видел силуэты горожан, которые вырастали в сумерках на порогах магазинов, прохаживались, подобно часовым, взад-вперед по улицам и раз за разом беззвучно, как тени, исчезали при его появлении. А поскольку гостиница закрывалась строго в десять, у Везина ни разу не появилось шанса, который он искал, прямо скажем, без особой решимости: узнать наконец, что творится в городе ночью.

«…à cause du sommeil et à cause des chats», – все чаще и чаще звучало у него в ушах, хотя по-прежнему без особого смысла.

III

На пятый, если не ошибаюсь, день – хотя эта деталь в рассказах Везина периодически менялась – он сделал некое открытие, от которого тревога его обострилась до крайности. Он и раньше замечал изменения в собственном характере – тончайшие трансформации, которые коснулись отдельных мелких привычек, – но старался не обращать на них внимания. Однако последний случай так напугал Везина, что отмахнуться от него уже не удалось.

Даже в лучшие времена Везин не отличался особой жизнерадостностью и слыл, скорее, пессимистом, хотя уступчивым и покладистым. Однако при необходимости бывал способен и на в меру активные действия, и на достаточно твердые решения. Теперь же вдруг обнаружил, что энергия его почти иссякла. Он просто не мог сосредоточиться и к пятому дню осознал, что пробыл в городе достаточно долго и по причинам, которые даже для себя мог сформулировать довольно расплывчато, мудрее и безопаснее будет уехать.

И не смог!

Затрудняясь подобрать подходящие слова, Везин скорее выражением лица и жестами попытался донести до доктора Сайленса, насколько тогда обессилел. Постоянные подсматривание и слежка точно сетью оплели ноги, он попал в ловушку и не мог убежать, словно муха, застрявшая в переплетениях гигантской паутины. Пойман, заточен и никуда больше не денется. Кошмарное ощущение! Его воля оцепенела до такой степени, что он стал почти неспособен действовать. Сама мысль о решительном поступке – попытке сбежать – приводила его в ужас. Течение жизни обратилось вглубь, стремясь вымыть на поверхность нечто почти недосягаемое, схороненное на самом дне, норовя заставить Везина признаться в чем-то забытом давным-давно – много лет, если не столетий, назад. Как будто глубоко внутри распахнулось окно, явив совершенно новую и все-таки смутно знакомую реальность. Окно, однако, было задернуто тяжелой завесой, и Везину казалось, что, когда откроется и она, он сможет досконально рассмотреть здешний мир и наконец-то разобраться в сокровенных тайнах его загадочных жителей.

«Не потому ли они смотрят и ждут? – с неровно бьющимся сердцем допытывался Везин сам у себя. – Ждут, когда я примкну к ним или же откажусь. Неужто решение за мной, а не за ними?»

Именно тогда ему впервые стал ясен зловещий характер событий, и он встревожился не на шутку. На кону оказалось равновесие его и без того трепетного нрава, а в сердце поселился предательский страх.

Иначе отчего бы наш герой внезапно приобрел привычку ходить потихоньку, крадучись, стараясь издавать как можно меньше звуков, и постоянно оглядываться? Отчего буквально на цыпочках семенил по коридорам полупустой гостиницы, а когда выходил наружу, ловил себя на том, что пользуется любой возможностью ускользнуть под прикрытие? И отчего, если не от страха, мудрая мысль держаться в четырех стенах после заката внезапно стала казаться ему столь привлекательной?

И когда Джон Сайленс мягко, но настойчиво попросил Везина объяснить, что же именно его так пугало, тот извиняющимся тоном ответил, что сказать ему особо нечего.

– Просто боялся, что, если не буду все время начеку, со мной что-нибудь случится. Страх. Инстинктивный, – таков был ответ. – Чувство, что весь город охотится за мной, чего-то от меня хочет. И если он своего добьется, я потеряю себя – во всяком случае, того себя, которого я знаю, – в чьем-то чужом потоке сознания. Я ведь не психолог, – смущенно заметил он. – Точнее не сформулирую.

Открытие это Везин сделал часа за полтора до ужина, которого лениво поджидал во внутреннем дворе гостиницы. Он тут же поднялся в свою тихую комнату в самом конце извилистого коридора, чтобы обдумать все в одиночестве. Во дворе народу тоже не было, однако полная дама, которой Везин страшно боялся, в любой момент могла выйти из любой двери и устроить за ним слежку, усевшись неподалеку с фальшивым вязанием в руках. Так случалось уже не раз, и Везину становилось не по себе от одного ее вида. Он еще помнил, как ему почудилось – сколь бы странной ни казалась фантазия, – что стоит ему только повернуться спиной, как она взмоет в воздух и одним сокрушительным прыжком обрушится ему на шею. Чепуха, разумеется, но она засела у него в голове, а когда мысль начинает преследовать тебя, она перестает казаться чепухой. И оборачивается реальностью.

Потому-то он и ушел. Уже сгустились сумерки, но в коридорах еще не зажглись масляные лампы. Везин спотыкался на неровностях старинного пола, минуя смутные очертания вечно закрытых дверей, ведущих в комнаты, где, похоже, никто никогда не жил. По своей новой привычке двигался он крадучись, на цыпочках.

На полпути к номеру Везин должен был миновать резкий поворот, и именно там, нащупывая путь впереди себя вытянутыми руками, он наткнулся на что-то, совсем непохожее на стену, потому что оно двигалось – мягкое, теплое и невыразимо душистое, ростом ему по плечо – Везину тут же представился пушистый, нежно пахнущий котенок, хотя в ту же минуту он понял, что ошибся.

Вместо того чтобы выяснить, кто же перед ним – по словам Везина, для этого у него были слишком натянуты нервы, – он изо всех сил отпрянул к противоположной стене. Существо, кем бы оно ни было, шурша проскользнуло мимо и легкими шагами исчезло позади, обдав Везина теплым порывом ароматного воздуха.

У Везина на миг перехватило дыхание, он застыл, боком прижавшись к стенке, а потом бегом промчался оставшийся кусок пути, ворвался в номер и захлопнул за собой дверь. Заставил его бежать вовсе не испуг, а волнение – и волнение приятное. Нервы звенели, тело будто окуталось восхитительным сиянием. Внезапно он вспомнил, что точно так же чувствовал себя двадцать пять лет назад, впервые влюбившись еще мальчишкой. Пламенные потоки жизни омыли его, затопив разум водоворотом мягкого восторга. Настроение тут же стало нежным, тающим, влюбленным.

В комнате почти стемнело. Везин рухнул на диван у окна, гадая, что же произошло, что это значит? Одно в этот миг он знал точно: он изменился, стремительно и волшебно, ему больше не хотелось уехать, а тем более – заставлять себя уехать. Столкновение в коридоре все изменило. Дурманящий аромат еще витал в воздухе, смущая сердце и разум. Ибо Везин знал: мимо проскользнула девушка, это ее лицо ощупали в темноте его пальцы. И каким-то сверхъестественным образом Везин чувствовал себя так, будто она его поцеловала – поцеловала всерьез, в губы.

Дрожа, сидел он на диване у окна и пытался собраться с мыслями. Непонятно, почему от обыденного столкновения в темном коридоре его до сих пор знобит с головы до пят, и он трепещет от его сладости. Непонятно, но ведь факт! И отрицать его так же невозможно, как и анализировать. Какой-то древний огонь вошел в жилы Везина, забурлил в венах, и то, что ему было сорок пять, а не двадцать, не имело никакого значения. Из внутреннего сумбура и замешательства вырастал непреложный факт: одно лишь случайное касание, одна лишь атмосфера вокруг девушки – незнакомой, невидимой в темноте – смогли всколыхнуть дремлющее пламя его сердца и переплавить состояние вялой слабости в бурное неистовое волнение.

Через какое-то время, однако, груз прожитых лет начал оказывать на Везина свое благотворное воздействие: он начал успокаиваться, и когда в дверь постучал официант с напоминанием, что время ужина вот-вот подойдет к концу, Везин взял себя в руки и не спеша спустился в обеденный зал.

Когда он вошел, все подняли головы, удивляясь опозданию, но Везин просто занял привычное место в дальнем углу и принялся за еду. Нервы его все еще звенели от напряжения, но то, что он смог пройти через внутренний двор и вестибюль, не приметив ни одной юбки, немного успокоило его. Ел он так быстро, что почти догнал остальных, когда внимание его привлекла легкая суматоха.

Стул Везина стоял так, что входная дверь и бо́льшая частьsalle à manger[7] оказывались у него за спиной, но ему не было нужды поворачиваться, чтобы понять: вошла та самая незнакомка, с которой он столкнулся в темном коридоре. Он почувствовал ее задолго до того, как услышал или увидел. И тут старики, ужинавшие вместе с ним, один за другим начали подниматься на ноги и обмениваться приветствиями с той, что перепархивала от стола к столу. И когда он, с колотящимся сердцем, наконец повернулся, чтобы удостовериться в своей догадке, то увидел силуэт юной девушки, изящной и стройной, спешащей через центр зала прямо к его столу. Двигалась она грациозно, с изяществом юной пантеры, и ее приближение привело Везина в такой бешеный восторг, что он не смог бы ничего сказать о ее внешности или вообще хоть как-то описать дивное существо, которое заново наполнило его трепетом и восхищением.

–Ah, Ma’mselle est de retour![8] – пробормотал за спиной пожилой официант, и не успел Везин сообразить, что речь, должно быть, о дочери хозяйки, как та была уже рядом, и он услышал ее голос. Девушка обращалась к нему. Он разглядывал ее смеющийся алый ротик, белые зубы, пряди темных волос на висках, а остальное расплывалось как во сне, в котором его собственные чувства густым туманом клубились перед глазами, мешая четко видеть и соображать, что же происходит. Везин помнил, что девушка поприветствовала его очаровательным легким кивком и чуть наклонилась, опершись рукой о стол подле Везина. Ее прекрасные большие глаза испытующе глядели прямо на него, благоухание, которое он учуял в темном коридоре, вновь коснулось его ноздрей. И самое главное – девушка стояла совсем близко, объясняя, что всегда заботится об удобстве матушкиных постояльцев, потому и подошла познакомиться с новым гостем – с ним.

– Мсье здесь всего несколько дней, – услыхал Везин голос официанта, а следом ласковый, певучий голос девушки:

– О, я надеюсь, мсье еще не готов нас оставить! Матушка уже не в силах как следует ухаживать за гостями, но теперь я вернулась и обязательно все улажу. – Она звонко рассмеялась. – Мсье останется доволен!

Везин, пытаясь справиться с эмоциями и желая показаться вежливым, приподнялся для ответного приветствия и даже, заикаясь, выдавил несколько слов, но тут пальцы его случайно коснулись лежащей на столе руки девушки, и будто удар тока пробежал по всему телу. Он поймал ее взгляд, устремленный на него с настойчивым любопытством, и в ту же минуту понял, что снова молча сидит за столом, мадемуазель уже на полпути к выходу из зала, а он пытается есть салат ножом и десертной ложкой.

Желая и страшась ее возвращения, Везин кое-как проглотил остаток ужина и отправился в номер – остаться наедине со своими мыслями. На этот раз везде горел свет, исключая возможность новой волнующей встречи, однако извилистый коридор полнился смутными тенями, и последний отрезок пути, от того самого угла, показался Везину длиннее обычного. Коридор сбегал вниз, как тропинка с вершины горы, и, тихонько шагая по нему на цыпочках, Везин не мог отделаться от ощущения, что тот приведет его к выходу из дома и дальше – в самое сердце леса. Мир распевал вместе с ним, странные фантазии наполняли душу. Дойдя до комнаты и крепко заперев дверь, Везин не зажег свечей, но уселся у окна и погрузился в долгие, долгие размышления, которые, незваные и непрошеные, роились в его голове.

IV

Надо сказать, что эту часть истории Везин рассказывал доктору без особых уговоров, хоть и заикаясь от смущения. По его словам, он все не мог понять, как девушка произвела на него такое сокрушительное впечатление еще до того, как он ее толком разглядел. Само ее появление в темноте зажгло в его душе пламя. Везин ничего не понимал в женских чарах и много лет был далек от нежностей с представительницами противоположного пола, так как страдал болезненной застенчивостью и слишком хорошо осознавал свои недостатки. Однако очаровательное юное создание решительно выбрало его. Намерения ее угадывались безошибочно, она искала встреч с постояльцем при каждом удобном случае. Милая и целомудренная, она тем не менее вела себя довольно игриво и покорила бы Везина первым же взглядом сияющих глаз, если бы уже не сделала этого раньше, промелькнув мимо него в темноте.

– И вам казалось, что она совершенно чиста и порядочна? – уточнил доктор. – Никаких подозрений или, скажем, тревоги?

Пациент взглянул на него со своей обычной виноватой улыбкой. И ответил далеко не сразу. Один лишь рассказ о давних событиях заставил его смущенно залиться краской, а взгляд карих глаз снова уперся в пол, прежде чем Везин наконец произнес:

– Не могу сказать. Вернувшись в комнату, я ощутил некоторое беспокойство. Осознал, что проглядывает в девушке… как бы это выразиться… некая… греховность. Не порочность, ни в коем случае – ее не было, ни физической, ни духовной, а что-то совершенно неуловимое, от чего по спине бежали мурашки. Она одновременно и притягивала, и отталкивала, более, чем…

Везин заколебался, отчаянно покраснел и не закончил фразу.

– Ничего подобного со мной не случалось ни до ни после, – в конце концов, признал он. – Согласен с вашей идеей, что меня, скорее всего, приворожили. В любом случае тяга оказалась столь мощной, что я готов был остаться в жутковатом городишке на долгие годы, если только смогу видеть ее, слышать ее голос, любоваться изящными движениями, да иногда, если выйдет, касаться ее руки.

– А не смогли бы вы объяснить, где таился источник столь сильной привязанности? – поинтересовался Джон Сайленс, стараясь глядеть куда угодно, только не на рассказчика.

– Удивлен таким вопросом, – отвечал Везин, собрав все возможное для него достоинство. – Думаю, ни один мужчина не сможет убедительно описать другому, в чем кроется магия женщины, которая его пленила. Я – точно не смогу. Могу сказать одно: малютка околдовала меня так, что сама мысль о том, что мы живем и ночуем в одном доме, наполняла невероятным восторгом. В чем я уверен, – с горящими глазами продолжал Везин, – так это в том, что мадемуазель собрала и объединила в себе все загадочные и скрытые силы, так таинственно управляющие городом и его обитателями. С шелковистой грацией пантеры она мягко и безмолвно скользила то туда, то сюда тем же извилистым уклончивым образом, что и другие жители, преследуя, как и они, свои скрытые цели – цели, которые, как я был уверен, напрямую касались меня. К моему ужасу и восторгу, она постоянно наблюдала за мной, впрочем, так легкомысленно, так беззаботно, что человек менее, если можно так выразиться, чувствительный, – Везин пренебрежительно махнул рукой, – или менее подготовленный тем, что творилось в городе ранее, никогда бы ничего не заметил. Всегда безмятежная, всегда спокойная, она умудрялась присутствовать везде одновременно, так что я ни разу не смог избежать ее и постоянно натыкался на смеющийся взгляд огромных глаз – по углам комнат, в коридорах, из окон и даже на людных улицах.

Судя по всему, после первой встречи, так сильно пошатнувшей равновесие скромного постояльца, сближение шло стремительно. От природы Везин был человеком крайне благопристойным, а благопристойные люди чаще других живут в столь крошечном мирке, что любая неожиданность выбивает их из колеи, потому-то они и сторонятся всего необычного. Однако вскоре Везин начал понемногу терять привычную чопорность. Девушка вела себя безупречно, кроме того, как правая рука матери вынуждена была много общаться с постояльцами. Неудивительно, что между ней и Везином начал расти взаимный интерес. Кроме всего прочего она была юной, чарующе красивой, к тому же француженкой, и он ей явно нравился.

В то же время Везин ощущал нечто трудноописуемое – необъяснимую атмосферу иных мест, иных времен, которая заставляла его постоянно быть начеку, от которой временами резко перехватывало дыхание, словно в безумном сне, наполовину жутком, наполовину чудесном. И множество раз он не совсем понимал – как шепотом признавался потом Сайленсу, – что говорит или делает, словно его толкали на это порывы, исходившие от кого-то другого.

И хотя мысль об отъезде приходила ему в голову снова и снова, она с каждым разом становилась все менее настойчивой, и он торчал в гостинице день за днем, все больше и больше становясь частью ленивой жизни сонного средневекового городка, все сильнее и сильнее теряя собственную индивидуальность. И казалось ему, что совсем скоро отдернется воображаемая завеса, и за ней он наконец-то увидит скрытые замыслы и потаенную жизнь горожан. Превратившись, однако, к тому времени в совершенно иную личность.

И все это время он замечал мелкие знаки внимания, призванные сделать его пребывание тут максимально приятным: цветы в спальне, более удобное, чем раньше, кресло в углу и даже небольшие деликатесы лично для него, на отдельном столике в обеденном зале. Беседы с мадемуазель Ильзой тоже случались все чаще и становились все приятней, и хотя они редко выходили за рамки обсуждений погоды или городских новостей, девушка, как заметил Везин, никогда не спешила закончить разговор и время от времени бросала короткие странноватые фразы, которые он никак не мог понять до конца, хотя чувствовал их несомненную значимость.

Именно эти отрывочные замечания, полные ускользавшего смысла, указывали на какие-то тайные цели и заставляли Везина нервничать. Он был уверен, что все они связаны с причинами, по которым он никак не соберется покинуть город.

– Мсье никак не может решиться? – как-то раз тихо шепнула мадемуазель на ухо Везину, сидя рядом с ним в солнечном дворе перед обедом, так как знакомство их развивалось с заметной быстротой. – Ведь если это так трудно, мы, все вместе, можем помочь ему!

Вопрос всполошил Везина – уж больно он перекликался с его собственными мыслями. Девушка задала его с легким смешком, непослушный локон упал ей на глаза, когда она обернулась и шаловливо посмотрела на постояльца. Возможно, дело еще осложнял и без того бедный французский Везина, в присутствии мадемуазель пропадавший окончательно. Однако же и слова, и манеры ее, и что-то скрытое за ними в ее сознании, встревожили его. Они подтверждали догадку о том, что город ждет от него решения по какому-то важному вопросу.

В то же время голос Ильзы, ее близость и даже мягкое темное платье вызывали в нем невообразимый трепет.

– Я действительно никак не могу уехать, – с запинкой пробормотал он, теряясь в глубине ее глаз. – Особенно теперь, когда тут мадемуазель Ильза.

Везин и радовался благосклонности, с которой были приняты его слова, и готов был откусить себе язык за то, что вымолвил их.

– Значит, вам все-таки нравится наш городок, иначе вы не остались бы с таким удовольствием, – заключила девушка, не обратив внимания на комплимент.

– Я очарован как им, так и вами, – простонал Везин, чувствуя, что речь почему-то выскальзывает из-под контроля. Но не успел он осыпать Ильзу потоком неистовых признаний, как девушка легко вскочила со стула и заспешила прочь в лучах солнечного света.

– Сегодня у насsoupe à l’onion![9] – смеясь, крикнула она. – Нужно за ним присмотреть. Иначе мсье не понравится ужин, и вы нас все-таки бросите!

Везин глядел, как она пересекает двор, двигаясь с кошачьей легкостью и грацией, а черное платье облегает ее совсем как мех – этих гибких животных. На крыльце у стеклянной двери она, обернувшись, одарила Везина улыбкой и остановилась перекинуться словечком с матерью, сидящей за вечным вязанием в привычном углу неподалеку от входа.

Отчего же, когда взгляд Везина упал на неуклюжую хозяйку, они с дочерью внезапно показались ему не такими, как обычно? Откуда взялись неожиданное достоинство и властность, как по волшебству окутавшие обеих? Что придало массивной даме внезапную царственность и воздвигло на трон на фоне мрачного и пугающего пейзажа, воздевающей скипетр над алым заревом буйной оргии? И почему изящная девушка – стройная, как ива, проворная, как юная пантера, – вдруг обрела зловещее величие: дымное пламя над головой, ночная тьма под ногами?

Везин застыл, едва переводя дыхание. Но странное видение почти тут же исчезло, на мать с дочерью упал дневной свет, и Везин услышал, как они смеются, обсуждая луковый суп, увидел, как девушка обернулась на него через хрупкое плечо с улыбкой, заставившей его вспомнить слегка склонившуюся под летним ветерком розу, обрызганную каплями росы.

И луковый суп в тот день действительно удался. Везин заметил на своем столе еще одно блюдо и с трепещущим сердцем расслышал, как официант бормочет, что «мадемуазель Ильза сегодня за ужином почтит мсье вниманием, которое время от времени дарит постояльцам матери».

И действительно, она сидела рядом с ним на протяжении сногсшибательной трапезы, тихонько кидала на французском несложные фразы, следила, чтобы его обслужили как можно лучше, и смешивала соусы для салатов собственными руками. А после ужина, когда Везин курил во дворе, томимый жаждой увидеть ее снова, как только она освободится, Ильза действительно вышла и, когда он поднялся ей навстречу, на мгновение застыла, меря его взглядом, полным непонятной нежной робости, прежде чем заговорить:

– Мама думает, мсье должен больше узнать о красотах нашего города. И я с ней согласна! Не хочет ли мсье сходить со мной на экскурсию? Я покажу ему все-все, ведь наша семья живет здесь уже много поколений!

Девушка схватила покорного гостя за руку прежде, чем тот успел хотя бы единым словом выразить согласие, и вывела на улицу – совершенно естественно, без малейшего намека на дерзость или бесстыдство. Личико ее горело удовольствием и интересом, в коротком платье и с взъерошенными волосами она выглядела именно тем, кем и была – очаровательной девчонкой лет семнадцати, игривой и невинной, гордой родным городом и не по годам чуткой к очарованию его древней красоты.

И так, вдвоем, они зашагали по улицам. Мадемуазель показала Везину все, что считала наиболее интересным: полуразрушенный дом, где обитали ее давние предки, мрачный дворянский особняк, где столетиями жила семья матери, старинную рыночную площадь, где несколько веков назад десятками сжигали ведьм. Не умолкая лилась ее речь, из которой Везин, шагая рядом и проклиная свои сорок пять, понимал едва ли пятидесятую часть, чувствуя, как в нем возрождаются порывы юности, и подсмеиваясь сам над собой. И под звуки ее голоса Англия и Сурбитон уплывали все дальше и дальше, почти что в другую эпоху мировой истории. Голос затрагивал в душе что-то неизмеримо древнее, спавшее до того глубоким сном. Убаюкивал поверхностные уровни сознания, пробуждая глубинные. Подобно городу с его тщательно разыгранной кипучей современной жизнью внешние слои самого существа Везина тускнели, притуплялись, затихали, а то, что лежало под ними, начинало подрагивать сквозь сон. Гигантская завеса покачивалась туда-сюда. Возможно, скоро она поплывет вверх…

Везин наконец-то начал понемногу понимать здешние места, в нем прорастало настроение города. По мере того как приглушалась обыденная, внешняя жизнь, жизнь внутренняя, скрытая, становилась все реальней, настойчиво заявляла о себе. И спутница, несомненно, была ее верховной жрицей, главным инструментом познания. Незнакомые мысли в нереальных трактовках затапливали разум Везина, пока Ильза вела его по извилистым улицам. Живописный старинный город с двускатными крышами, мягко окрашенными закатом, никогда еще не казался ему таким волшебным и соблазнительным.

И только одно любопытное происшествие взбудоражило и озадачило его: незначительное само по себе, оно вызвало панический ужас на лице идущей рядом девушки и сорвало крик с ее смеющихся губ. А ведь Везин всего лишь указал на столб голубоватого дыма, который шел от горящей осенней листвы и красиво завивался на фоне красных крыш, а потом подозвал к стене, чтобы посмотреть, как языки пламени пробиваются то тут, то там сквозь кучу мусора. Но при виде этой картины застигнутая врасплох Ильза страшно изменилась в лице, повернулась и понеслась, как ветер, выкрикивая на бегу какие-то дикие фразы, из которых Везин не понял ни слова. Костер напугал ее так, что она сбежала прочь как можно скорее, увлекая его за собой.

Вскоре, однако, она вновь стала так весела и беспечна, будто ничто не встревожило ее пять минут назад, и оба быстро забыли о случившемся.

Прислонившись к руинам крепостного вала, они наслаждались странной музыкой оркестрика, который Везин слушал в день приезда. И снова мелодия тронула его до глубины души, и он наконец-то смог овладеть собственным языком и одолеть французский. Девушка оперлась о камни подле него. Кругом никого больше не было. Движимый каким-то неумолимым внутренним мотором, Везин, заикаясь, забормотал – даже не соображая толком, что именно – о странном благоговении перед своей спутницей. А она, почти с первого же слова, легко спрыгнула со стены и встала, улыбаясь, напротив него, сидящего, легко касаясь его колен. Как обычно, девушка была без шляпы, и солнце золотило ее волосы, щеку и шею с одной стороны.

– Ой, как я рада, – воскликнула она, хлопая в ладоши прямо перед лицом Везина. – Потому что, если вам нравлюсь я, значит, понравится и то, чем я занимаюсь и чему принадлежу.

Везин тут же горько пожалел, что утратил контроль над собой. Что-то в формулировке ответа остудило его. И напугало – словно он собрался пуститься на корабле в неизведанное и бурное море.

– Я имею в виду, что вы станете частью нашей настоящей жизни, – ласково, с невыразимой мягкостью пояснила Ильза, будто заметив его колебания. – Вернетесь к нам.

Эта девочка, почти ребенок, явно одолевала Везина, он чувствовал, что ее власть над ним все растет, от нее исходило нечто, подчинявшее его чувства и заставлявшее осознать, что личность ее, при всем простодушном изяществе, таит в себе силы величественные, грандиозные, царственные. Он будто снова увидел, как она идет сквозь пламя и дым на фоне изломанного и дикого пейзажа, угрожающе сильная, бок о бок со своей ужасной матерью. Туманный образ точно проступал сквозь ее улыбку и очаровательную невинность.

– Вернетесь, я знаю, – повторила она, не сводя с него глаз.

На развалинах они были одни, и от ощущения, что девушка берет над ним верх, в крови Везина вскипала звериная чувственность. Смесь сдержанности и раскованности в ней бешено влекла его, и все, что было в нем мужского, восставало – с одной стороны, сопротивляясь затаенному влиянию, а с другой – приветствуя его со всем восторгом забытой юности. Везина охватило неодолимое желание, собрав то, что еще осталось от его съежившейся души, расспросить Ильзу обо всем, в попытке вернуть себе право на привычную личность.

А та вновь замолчала. Прислонилась к широкой стене и рассматривала темнеющую равнину, поставив локти на парапет, неподвижная, словно вырезанная из камня. Везин же из последних сил взял себя в руки.

– Откройте мне, Ильза, – попросил он, бессознательно подражая мурлыкающей мягкости ее голоса, но сознавая при этом, что говорит совершенно серьезно. – В чем тайна вашего городка и о какой настоящей жизни вы говорите? Почему люди следят за мной с утра до вечера? Что все это значит? И кто же, – торопливо добавил он со страстью в голосе, – кто же вы такая? Вы – настоящая?

Она повернула голову и посмотрела на него, полуприкрыв глаза, но растущее волнение выдавало себя – лицо залилось легкой, как тень, краской.

– Мне кажется, – Везин почему-то замялся под ее взглядом, – что я имею право знать…

Внезапно глаза Ильзы распахнулись.

– Значит, вы любите меня? – мягко уточнила она.

– Клянусь! – воскликнул он порывисто, словно подхваченный приливной волной. – Никогда еще я… Ни разу прежде не встречал ту…

– Тогда вы и впрямь имеете право, – спокойно прервала она его сбивчивое признание, – ведь любовь не держит секретов.

По телу Везина пробежала огненная дрожь. От слов Ильзы он воспарил над землей, его охватило невероятное счастье, и тут же, ужасающим контрастом, нахлынули мысли о смерти. Тем временем девушка шепнула, снова окинув его взглядом:

– Настоящая жизнь, о которой я говорю, – это жизнь, сокрытая в глубине, древняя-древняя жизнь минувших времен, жизнь, которой и вы когда-то принадлежали – и до сих пор принадлежите.

Тихий голос проник в глубины Везиновой души, окатив волной смутных воспоминаний. Инстинктивно, хоть и не до конца, он уже понял: она говорит правду. Его нынешняя реальность будто ускользала от него под звуки этого голоса и уступала место другой – гораздо более древней и величественной. Именно потеря собственного «я» привела его к мыслям о смерти.

– Вы явились сюда, – продолжала Ильза, – чтобы найти ее, жители почуяли ваше присутствие и ждут, что же вы решите: бросите их, не обнаружив того, что искали, или же…

По-прежнему не сводя с него глаз, она начала меняться: лицо становилось крупней, смуглее, на нем появилась печать прожитых лет.

– Именно их мысли тревожат ваш рассудок, заставляя думать, что за вами следят. Да, следят – но не глазами. Это души, из самой глубины, взывают к вам, пытаясь возвратить. Вы были частью здешней жизни много-много лет назад, и теперь все хотят, чтобы вы остались.

От слов ее робкое сердце Везина в ужасе замирало, но глаза девушки сияли такой радостью, что ему вовсе не хотелось вырваться из ее пут. Она очаровывала его новую сущность, далекую от привычной натуры.

– Однако в одиночку люди никогда не смогли бы заполучить и удержать вас, – продолжала она. – Их силы было бы недостаточно, она рассеялась с веками. Но я, – она помолчала, глядя на Везина со спокойной уверенностью в прекрасных глазах, – я владею магией, способной завоевать и удержать вас – магией древней любви. Я могу отыграть вас обратно и заставить вернуться к прежней жизни – со мной – ибо давние узы между нами, если я решу их восстановить, неодолимы. И я решила. Я по-прежнему желаю вас. Вы – драгоценная душа моего смутного прошлого, – Ильза прижалась к Везину так, что ее дыхание туманило его глаза, голос ее стал певучим. – И я получу вас, потому что вы тоже любите меня и полностью в моей власти.

Везин слышал – и не слышал, понимал – и не понимал. Он впал в экстаз, мир расстилался под ногами, полный музыки и цветов, а он летел над ним в лучах солнечного восторга. Слова Ильзы пьянили, от них перехватывало дыхание и кружилась голова. И все-таки ужас происходящего, зловещий призрак смерти, по-прежнему выглядывал из-за ее речей. Языки пламени пробивались сквозь черный дым слов и лизали его душу.

Смущало Везина и то, что общались они друг с другом с помощью какой-то мгновенной передачи мыслей, потому что иначе, с его уровнем французского, Ильза никогда не уяснила бы до конца, что он говорит. Однако она понимала все до единого слова, а ее ответы звучали как полузабытые стихи, которые он когда-то знал наизусть. И это смешение боли и сладости было столь мощным, что его маленькая душа почти не вмещала их.

– Но я ведь попал сюда совершенно случайно… – словно со стороны услышал он свой голос.

– Нет! – с чувством воскликнула Ильза. – Ты оказался тут, потому что я призвала тебя! Я звала годами, и ты явился, неся с собой силу нашего прошлого. Ты пришел, потому что ты – мой и принадлежишь мне!

Она встала и подошла еще ближе, с властной дерзостью глядя на Везина.

Солнце садилось за башни старинного собора, а с равнины, окутывая их, уже наползала темнота. Оркестр затих. Листья платанов не трепетали, но прохлада осеннего вечера заставляла Везина дрожать. Ни единого звука вокруг – только их с Ильзой голоса да изредка шорох платья. Везин слышал, как кровь колотится у него в ушах. Он вряд ли понимал сейчас, где он и что вообще происходит. Темная сила воображения затягивала его в глубины собственного «я» и уверенно твердила, что в словах Ильзы сокрыта истина. А миленькая французская барышня, почему-то говорившая с ним так властно, у него на глазах превращалась в совершенно другое существо. Везин смотрел ей в глаза, и перед его внутренним взором росла и оживала картина, которая облеклась в столь яркую форму, что он не мог не признать ее реальности. Как уже случилось однажды, он узрел Ильзу высокой и статной, шагающей по диким, обезображенным местам, среди лесов и горных пещер. Языки пламени вились над ее головой, клочья дыма клубились под ногами. Потемневшие листья обвивали чело, свободно развеваясь по ветру, а тело светилось, почти не прикрытое одеждой. Кругом толпились и другие – восхищенные глаза со всех сторон бросали на нее пылкие взгляды, но ее взгляд был обращен лишь на Него одного, того, с кем шла она за руку. Ведь она вела в танце, в бурной оргии, под мелодию подвывающих голосов, и хоровод завивался вокруг жуткой и величественной фигуры на троне, задумчиво глядящей на танцующих сквозь мрачные испарения, в то время как множество других лиц и фигур роились в пляске вокруг нее. Везин откуда-то знал, что тот, кого ведут за руку, – он сам, а огромная фигура на троне – мать Ильзы.

Видение взметнулось внутри, неся с собой бессчетные годы погребенного времени, воззвало к нему голосом пробудившейся памяти и… растаяло, оставив Везина смотреть в чистые распахнутые глаза девушки, неотрывно глядевшей на него в ответ, и опять она стала хорошенькой юной дочкой хозяйки гостиницы, а он снова обрел дар речи.

– А ты, – дрожащим голосом шепнул он, – ты, дитя колдовства и видений, какими чарами ты заставила меня полюбить себя еще до того, как мы увиделись?

Выпрямившись, с редким достоинством, Ильза ответила:

– Зов Прошлого. И кроме того, – гордо добавила она, – в той, настоящей, жизни я – принцесса.

– Принцесса! – воскликнул Везин.

– А моя мать – королева!

Тут коротышка Везин совершенно потерял голову. Восторг ворвался в его сердце и привел в чистый экстаз. Слушать слова, с которыми нежный певучий голос вырывался из прекрасных розовых губ, оказалось выше его сил. Он заключил Ильзу в объятия и покрыл поцелуями доверчиво подставленное лицо.

Но даже теперь, когда волна горячей страсти захватила его, он ощущал в девичьей мягкости что-то отталкивающее, ее ответные поцелуи словно пятнали его душу… А когда Ильза, выскользнув, исчезла во мраке, Везин прислонился к стене в страшном упадке, в ужасе от прикосновений гибкого тела, внутренне проклиная слабость, которая, как он уже смутно осознавал, будет дорого ему стоить.

А из тени старинных построек, среди которых растворилась беглянка, донесся в тишине ночи одинокий протяжный крик, который он сперва принял за смех, но тут же опознал в нем почти что человечий вопль кошки.

V

Оставшись наедине с тяжкими мыслями и чувствами, Везин долго стоял, привалившись к стене и постепенно соображая: он сделал именно то, что позволило древнему Прошлому обрушить на него всю свою силу – страстными поцелуями признал и возродил связь былых времен. И вдруг с содроганием вспомнил случай в коридоре гостиницы. Девушка сперва подчинила его, а затем склонила к поступку, необходимому для ее целей. Его застигли врасплох через столетия – поймали и захватили в плен.

Смутно осознавая случившееся, Везин искал пути к спасению. Однако здесь и сейчас он был не властен над мыслями или волей, ибо сладкое, волшебное безумие туманило мозг не хуже заклятия, и он наслаждался чувством, что околдован и движется по пути к миру гораздо более обширному и дикому, чем тот, к которому привык.

Луна, бледная и невероятно огромная, уже вставала над подобной морю равниной, когда Везин наконец собрался уходить. В ее косых лучах дома казались другими – крыши, и без того блестевшие от росы, стали словно бы еще острее и воткнулись в небо, а фронтоны и причудливые старинные башни устремились куда-то в лиловые дали.

Собор в серебристой дымке казался заколдованным. Везин двинулся прочь потихоньку, держась в тени, но улицы были молчаливы и безлюдны, ставни заперты, двери затворены. Ни души. Ночная тишина укутала все кругом, превратив город в обитель мертвых, в гигантское кладбище с гротескными надгробными камнями.

Гадая, куда же подевалась вся дневная суета, Везин пробрался к задней двери в гостиницу через конюшни, намереваясь попасть в номер незамеченным. Благополучно вошел во внутренний двор, прячась у стены, заскользил вдоль нее на цыпочках, в точности как старики, входившие в обеденный зал, и вдруг испугался того, что делает это совершенно инстинктивно. В самой глубине его тела родился странный позыв – упасть на четвереньки и понестись, быстро и беззвучно. Везин поднял глаза и поймал себя на мысли, что хочет вспрыгнуть на подоконник комнаты, вместо того чтобы шагать туда по лестнице – казалось, это самый простой и естественный путь. Судя по всему, он начинал зловещим образом превращаться в какое-то иное существо.

Луна поднялась еще выше, и тени на его стороне двора сгустились еще сильнее. Стараясь держаться в самой их глубине, он добрался до крыльца со стеклянными дверями.

За которыми внезапно оказалось светло – обитатели дома, к сожалению, еще не спали. Надеясь незамеченным проскользнуть через холл и добраться до лестницы, Везин приоткрыл дверь и прокрался внутрь. И тут же понял, что не один. Слева у стены громоздилось что-то темное. Сперва он решил, что это какой-то домашний скарб. Но пятно шевельнулось, и ему почудилось, что это кошка, неестественно огромная в игре теней и света. И только когда некто поднялся прямо ему навстречу, он понял, что стоит перед хозяйкой гостиницы.

Можно было лишь с ужасом гадать, что она делала тут в такой позе, но стоило ей встать, как весь ее облик тут же окутало жутковатое достоинство, заставившее вспомнить слова девушки о том, что ее мать – королева. Огромная и зловещая стояла она под крохотной масляной лампой в пустом холле наедине с Везиным. И тут сердце его благоговейно дрогнуло, как будто в нем шевельнулись корни какого-то древнего ужаса. Он почувствовал, что должен поклониться в знак почтения. Порыв был столь неодолимым и мощным, что походил на давнюю привычку. Везин быстро огляделся. В холле, кроме них, никого не было. Он склонил голову в сторону хозяйки, отвесив ей поклон.

–Enfin! M’sieur s’est donc décidé. C’est bien alors. J’en suis contente[10].

Слова звучали трубно, точно разносились на много миль вокруг.

Гигантская фигура внезапно пересекла гулкий зал и сграбастала трясущиеся руки Везина. Какая-то неодолимая сила двигалась вместе с ней, подавляя его.

–On pourrait faire un p’tit tour ensemble, n’est-ce pas? Nous y allons cette nuit et il faut s’exercer un peu d’avance pour cela. Ilsé, Ilsé, viens donc ici. Viens vite![11]

И она закружила его в первых па какого-то танца, показавшегося ему странным и пугающе знакомым. Нелепая парочка двигалась по каменному полу без единого звука – мягко и бесшумно. И когда воздух, казалось, сгустился, словно дым, и в нем замелькали алые, как пламя, отблески, Везин ощутил, что к ним присоединился кто-то еще, и одной из его рук, которую только что отпустила мать, мгновенно завладела дочь. Ильза явилась на призыв с листьями вербены в темных волосах, обряженная в лохмотья какого-то странного одеяния, прекрасная, как ночь, и безумно, потрясающе, отвратно соблазнительная…

– На шабаш! На шабаш! – кричали обе. – На ведьминский шабаш!

И вот так – Везин посередине, женщины по бокам – на какой-то дикий счет, который тем не менее казался ужасающе привычным, они плясали взад-вперед по узкому холлу, пока лампа на стене не замигала и не погасла, и дом не утонул в полной темноте. И дьявол пробудился в сердце Везина с тысячей гнусных и страшных предложений.

Внезапно дамы отпустили руки Везина, и он услышал, как хозяйка возвестила, что время пришло и им уже пора. Везин не стал мешкать, чтобы посмотреть, куда делись его спутницы. Поняв, что свободен, он ощупью пробрался к лестнице и рванул по ней к своей комнате так, будто сам дьявол наступал ему на пятки.

Там он бросился на диван, уткнулся лицом в ладони и застонал. Быстро перебрав в уме дюжину способов немедленного бегства, один невозможнее другого, Везин наконец решил: единственный разумный выход – сидеть тихо и ждать. Надо же, в конце концов, посмотреть, чем кончится дело. По крайней мере, в уединении собственной спальни он в полной безопасности. Дверь заперта. Он подобрался к окну, выходившему во двор и позволявшему частично видеть холл через стеклянные двери, и тихонько приоткрыл его.

До ушей немедленно донесся гул и говор с улиц – топот шагов и приглушенные расстоянием голоса. Он осторожно выглянул и прислушался. Лунный свет был чистым и ярким, но окно пряталось в тени – серебряный диск пока еще висел за домом. Везин не мог отделаться от мысли, что жители города, еще совсем недавно сидевшие за закрытыми дверями, теперь выходят наружу, занятые какими-то тайными и богомерзкими делами. Он вслушивался изо всех сил.

Сперва вокруг было тихо, но вскоре Везин ощутил какую-то суету и в само́м доме. Шорох и повизгивание неслись через безмолвный, залитый лунным светом двор. Толпа непонятных тварей наполняла ночь шумом своей беготни. Все кругом пришло в движение. Неизвестно откуда в воздухе поплыл острый едкий запах. Взгляд Везина привлекли испещренные лунными зайчиками окна напротив. Крыша над ним четко отражалась в оконных стеклах, и видно было, как гигантские темные силуэты, похожие на кошачьи, длинными прыжками несутся по черепице вдоль карниза. Быстро и бесшумно, бесконечной процессией, мелькали они в разноцветных стеклах, а потом будто бы соскакивали на нижние этажи, где Везин их уже не видел, улавливая только мягкий стук прыжков. Иногда их тени падали на беленую стену напротив, и тогда он гадал – люди перед ним или же кошки. Казалось, они быстро превращались из одних в других. Превращение выглядело до ужаса правдоподобным – существа спрыгивали с крыши людьми, стремительно перерождались в воздухе и приземлялись уже животными.

Двор под окнами тоже кипел, темные фигуры крались там и сям, исподтишка приближаясь к стеклянной двери. Они держались так близко к стене, что Везин не мог оценить их реальные размеры, но когда он увидел, что они стремятся в холл, к большому скоплению себе подобных, он сообразил, что это те самые существа, отражения которых он видел в окнах напротив. Они явились со всех концов города, добравшись до места встречи по черепичным крышам, и спрыгивали с этажа на этаж, пока не оказывались во дворе.

Затем до его слуха донесся новый звук, он увидел, что окна вокруг тихонько открываются, и из каждого выглядывает лицо. Секунду спустя во двор торопливо посыпались какие-то создания. Эти тоже вылезали из окон людьми, а во дворе благополучно приземлялись на четвереньки и вмиг превращались в кошек – огромных, безмолвных тварей, которые ручейками стекались в холл, к остальным.

Выходит, все это время номера в гостинице вовсе не стояли пустыми и безлюдными.

Более того, то, что наблюдал Везин, уже не изумляло его. Ведь он вспомнил. Происходящее было знакомо и творилось уже сотни раз, в том числе и с его участием, и сам он когда-то познал его исступленное безумие. Очертания старого дома изменились, двор увеличился. Везину казалось, что он смотрит на него с гораздо большей высоты, сквозь какие-то дымные испарения. И пока он глядел вниз, смутно припоминая былое, стародавняя боль, яростная и сладкая, неистово набросилась на него, и кровь отчаянно вскипела, когда он вновь услышал в сердце Зов Танца, ощутил древнюю магию кружившейся рядом Ильзы.

И вдруг Везин отпрянул – снизу, из тени, на подоконник, прямо рядом с его лицом мягко прыгнула большущая гибкая кошка и в упор уставилась на него человечьими глазами.

– Идем! – словно бы говорила она. – Идем танцевать! Превратись, как когда-то! Быстрее! Меняйся – и вперед!

И что-то слишком хорошо понял он беззвучный призыв этой твари. Через секунду кошка исчезла, почти беззвучно спрыгнув на камни, а остальные на глазах Везина гурьбой скатывались по стене дома и, меняясь прямо на лету, удирали, стремительно и мягко, к месту общего сбора. И снова Везин ощутил ужаснувшее его желание уподобиться им: пробормотать древнее заклинание, рухнуть на четвереньки, разбежаться и взмыть в воздух гигантским летящим прыжком. О, какой же мощной волной поднялась в нем эта жажда – выворачивая все нутро, заставляя страстный зов сердца пылать в ночи, возвещая давний-предавний чародейский танец на шабаше ведьм! Звездный вихрь закружил Везина, он вновь был объят магией луны. Сила ветра, несущегося из лесов и оврагов, летящего с утеса на утес, через долины, пыталась смести его прочь… Он слышал возгласы и дикий хохот танцоров и, схватив в объятия буйную партнершу, исступленно плясал вокруг туманного трона, на котором восседала фигура с королевским скипетром.

И вдруг все смолкло, притихло, и жар в сердце Везина немного остыл. Луна заливала пустой и безлюдный двор спокойным светом. Процессия поднялась в небо, а он остался внизу – один.

Везин на цыпочках пересек комнату и отпер дверь. Уличный шум, усилившийся, как только он сделал шаг, донесся до его слуха. Он с величайшей осторожностью двинулся по коридору. У лестницы застыл, прислушиваясь. Внизу, в холле, где проходил сбор, было темно и тихо, но через открытые двери и окна в дальней части здания доносился гул огромной толпы, уносящейся все дальше и дальше.

Везин спустился по скрипучей деревянной лестнице, страшась и все же надеясь встретить кого-нибудь, кто указал бы ему дорогу, но никого не обнаружил. Пересек темный холл, совсем недавно полный скачущих и мечущихся тварей, и через брошенные открытыми парадные двери вышел на улицу. Он не мог поверить, что его на самом деле оставили, забыли, что ему сознательно позволили ускользнуть. Это озадачивало.

Он нервно огляделся, скользнул взглядом вверх и вниз по улице и, не увидев ничего подозрительного, медленно двинулся вдоль по тротуару.

Город казался опустевшим и безлюдным, словно ураган выдул из него все живое. Открытые двери и окна домов глядели в ночь, ничто не двигалось, кругом царили тишина и лунный свет. Ночь укутала Везина своим покрывалом. Мягкий прохладный воздух гладил его щеку огромной мохнатой лапой. Везин собрался с духом и зашагал быстрее, хотя по-прежнему держался теневой стороны. Нигде не заметил он ни малейшего признака исхода нечисти, который сам только что наблюдал. Луна в вышине плыла над ним в безоблачном ясном небе.

Едва ли понимая, куда идет, Везин пересек открытый рынок и подошел к крепостному валу, откуда, как он знал, сбегает тропинка к большой дороге, по которой можно улизнуть в один из маленьких лежащих к северу городков и добраться до станции.

Но сперва он притормозил, чтобы окинуть взглядом широкую равнину, лежащую у его ног, подобно серебристой карте какой-то выдуманной страны. Ее застывшая красота тронула его сердце, усилив замешательство и ощущение нереальности происходящего. Кругом ни ветерка, листья на платанах застыли, на фоне чернеющих теней мельчайшие детали окружающего видятся четко, как днем, а вдали, в тумане, в мерцающей дымке, тают леса и поля.

И тут у Везина перехватило дыхание: стоило ему отвести взгляд от горизонта и перевести его поближе, вглубь долины, лежащей прямо под ногами, как он замер, словно пригвожденный к месту. Нижние склоны холма, куда не доставал лунный свет, пламенели, и сквозь слепящий блеск он видел множество силуэтов, проворно и часто мелькающих в просветах между деревьями, в то время как сверху летящие фигуры, точно листья, гонимые ветром, сперва чернели на фоне неба, а затем с криками и странным пением опускались сквозь ветви на охваченный огнем участок склона.

Везин не знал, сколько простоял так, завороженный открывшимся зрелищем. И вдруг, повинуясь внезапному порыву, одному из тех, что, казалось, заправляли всем его приключением, быстро влез на самый верх широкого парапета и, покачиваясь, остановился над раскинувшейся под ногами долиной. В тот же миг взгляд его уловил неожиданное движение среди теней, отбрасываемых домами, и он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть очертания огромной кошки, которая стремительным летящим прыжком пересекла пространство позади Везина и приземлилась на стену чуть ниже. Как ветер подлетела она к его ногам и выпрямилась рядом на развалинах. Лунные лучи затрепетали, взгляд Везина на секунду дрогнул, сердце испуганно трепыхнулось. Рядом, вглядываясь в его лицо, стояла Ильза.

Что-то темное запятнало кожу и лицо девушки, сиявшее в лунном свете, когда она протянула к Везину руки. На ней красовались какие-то лохмотья, которые тем не менее очень ей шли. Вербена и рута обвивали виски, глаза сверкали бесовскими искрами. Везин едва подавил безумный порыв заключить ее в объятия и вместе спрыгнуть с головокружительной высоты вниз, в долину.

– Гляди! – воскликнула Ильза, указывая рукой в развевающихся по ветру лохмотьях в сторону пылающих вдали деревьев. – Гляди, нас ждут! Леса ожили! Великие уже там, и танец вот-вот начнется! Вот зелье, умастись им и помчимся!

За миг до того небо было ясным и безоблачным, но пока она говорила, лик луны потемнел, и ветер заметался в кронах платанов у их ног. Шальные порывы доносили с нижних склонов холма звуки хриплого пения и воплей, а воздух наполнился резким запахом, тем самым, который Везин уже ощущал во дворе гостиницы.

– Превращайся! Превращайся! – снова закричала Ильза, и голос ее зазвенел, как песня. – Хорошенько намажься перед полетом. Идем! Идем со мной на шабаш, окунемся в безумие дикого восторга, в сладостное поклонение злу! Смотри! Великие уже там, и страшные Таинства ждут. Престол занят. Мажься и мчись! Мажься и мчись!

Она выросла рядом с ним до размеров дерева, приплясывая на стене с горящими глазами и волосами, летящими в ночи. Везин тоже начал стремительно меняться. Пальцы Ильзы касались его лица и шеи, нанося жгучую мазь, вливая в жилы древнюю магию с силой, перед которой меркло все праведное.

Дикий рев донесся до ушей Везина из самого сердца леса, и при звуках его девушка заскакала на стене в исступлении порочного восторга.

– Сатана явился! – закричала она, кидаясь на Везина и пытаясь увлечь его за собой к краю стены. – Сатана здесь! Таинства призывают нас! Идем, мой друг, мой возлюбленный грешник, и будем поклоняться ему и плясать, покуда не умрет луна и мир не накроет забвение!

Пытаясь спастись от смертельного прыжка, Везин боролся, чтобы высвободиться из ее объятий, хотя страсть уже сорвалась с поводка и овладела им. Он взвизгнул в голос, не зная, что именно кричит – и снова, и снова. Былые желания и жуткие, забытые повадки невольно обрели голос, и хотя Везину казалось, что он вопит какую-то чепуху, оказалось, что слова имеют смысл. Это был древний зов, который услышали внизу. И ответили на него.

Вихрь насвистывал в полах его плаща, вокруг потемнело от поднявшихся из долины толп летающих тварей. По ушам били их грубые голоса. Порывы ветра замотали Везина туда-сюда по полуразрушенному гребню стены, но Ильза, протянув к нему длинные обнаженные руки, сияющие и гладкие, быстро поймала его за шею. И не только Ильза – не меньше дюжины созданий посыпались на них с воздуха. Везин чуть не задохнулся от резкого запаха умащенных тел, пробуждавшего древнее безрассудство шабаша, танца ведьм и чародеев, во славу олицетворенного Зла здешнего мира.

– Мажься и мчись! Мажься и мчись! – скандировал дикий хор. – К танцу, который никогда не умрет! К сладкой и страшной феерии зла!

Еще миг – и Везин, уступив, ринулся бы в долину, ибо воля его размякла, и волна страстных воспоминаний захлестнула с головой, как вдруг – так одна мелочь может изменить ход всего приключения – запнулся ногой за шаткий камень и с шумом рухнул на землю. К счастью, упал он в сторону домов, на пыльную и усыпанную булыжниками площадку, а не в зияющую пропасть с другой стороны вала.

Твари беспорядочной гурьбой повалились прямо на него, как мухи на кусок съестного, и пока они падали, на секунду ослабив хватку, миг свободы позволил сознанию родить спасительную идею. Не успев встать на ноги, Везин заметил, как существа неуклюже карабкаются обратно (подобно летучим мышам летать они могли, только спрыгнув с высоты, а на земле были беспомощны), а потом рассаживаются на валу, словно кошки на крыше, одинаково темные и бесформенные, глядя на него светящимися, как лампочки, глазами. И тут он вспомнил ужас Ильзы при виде огня, выхватил из кармана спички и поджег палую листву.

Увядшие и иссохшие листья занялись мгновенно, ветер раздул пламя вытянутой полосой вдоль стены, и языки огня взметнулись вверх. С визгом и криками теснившаяся на гребне толпа рассыпалась в воздухе по другую сторону вала и с диким шумом унеслась в заветную долину, оставив Везина почти бездыханным и трясущимся на опустевшей площадке.

– Ильза! – слабым голосом позвал Везин. – Ильза!

Его сердце ныло при одной только мысли о том, что она унеслась к вожделенному Танцу в одиночку, лишив его возможности присоединиться к неистовому веселью. В то же самое время облегчение было столь велико, и сам он был настолько ошеломлен и напуган, что не понимал, что именно бормочет, и в конце концов разрыдался в голос от бури чувств…

Огонь под стеной все горел, луна вновь озаряла все вокруг мягким и ясным светом. С содроганием бросив последний, полный изумления и страха, взгляд на руины вала и проклятую долину, где все еще кружили странные фигуры, Везин медленно побрел к гостинице.

Из охваченного сиянием леса у него за спиной по-прежнему неслись завывания и крики, утихая по мере того, как он входил в город, теряясь между домами.

VI

– Возможно, такой конец покажется вам слишком резким, скучным и оборванным, – сказал Артур Везин, покраснев и робко глядя на сидящего с блокнотом доктора Сайленса, – но… дело в том… что с этого момента память мне вроде как отказала. Я почти не помню, что творил дальше и как добрался домой. Судя по всему, в гостиницу я не вернулся. Смутно припоминаю, как шагал по длинной, белесой в сумерках дороге мимо деревень и тихих пустынных лесов, а с рассветом разглядел впереди башни большого города, где и обнаружил станцию. Но задолго до того я притормозил, оглянулся назад, туда, где на вершине холма в лунном свете раскинулся город моих злоключений, и подумал, что он напоминает лежащего в долине чудовищного кота, чьи гигантские лапы протянулись вдоль двух главных улиц, а обломки башен собора походят на рваные уши, чернеющие на фоне неба. Эта картина с потрясающей яркостью встает у меня перед глазами и по сей день. И еще одно воспоминание застряло у меня в памяти – я вдруг резко сообразил, что не заплатил за постой, но тут же, торча на пыльной дороге, решил, что невеликий багаж, оставленный в гостинице, с лихвой покроет мою задолженность. В заключение могу лишь сказать, что, выпив кофе с булочкой в кафе на окраине города, я нашел дорогу на станцию и вскоре уже сидел в поезде. Вечером того же дня я добрался до Лондона.

– И сколько же всего, по-вашему, – терпеливо расспрашивал Джон Сайленс, – длилось пребывание в том необычном городе?

Везин робко глянул на него исподлобья.

– Я как раз дошел до этого момента, – ерзая от смущения, промямлил он. – В Лондоне выяснилось, что я ошибся в исчислении времени на несколько дней. Я прожил в городе около недели, и на календаре должно было быть пятнадцатое сентября, а вместо этого было только десятое!

– Выходит, на самом-то деле вы пробыли в гостинице всего лишь одну-две ночи? – уточнил доктор.

– Должно быть, я где-то выиграл время, – помолчав, ответил Везин. – Где-то или как-то. Но я точно прожил там неделю. Не знаю, как объяснить. Могу лишь сообщить факт.

– И случилось все в прошлом году, после чего вы ни разу там не бывали?

– Да, прошлой осенью, – пробормотал Везин, – и я не рискнул вернуться. Думаю, мне этого никогда не захочется.

– А скажите-ка, – после некоторого молчания попросил доктор, увидев, что пациент явно подобрался к концу истории. – Читали ли вы что-нибудь о средневековых колдовских практиках? Вообще – интересовались этой темой?

– Никогда! – с твердостью ответил Везин. – И в мыслях не было, насколько я помню.

– А как насчет вопроса реинкарнации?

– Тоже нет, во всяком случае, до того путешествия. Хотя потом начал, – со значением ответил Везин.

Заметно было, что душу его тяготило что-то, в чем он хотел бы исповедаться, но никак не мог заставить себя хотя бы упомянуть об этом, и лишь сочувственная тактичность доктора, который давал ему массу шансов открыться, помогла Везину в конце концов воспользоваться одним из них и пробормотать, что ему хотелось бы показать отметины, которые до сих пор виднелись на шее там, где, по его словам, девушка схватила его намазанными зельем руками.

После некоторых колебаний Везин неловко стянул воротничок и приспустил рубашку, демонстрируя доктору шею. По коже шла красноватая полоса, пересекающая плечо и уходящая по спине вглубь, к позвоночнику. Она четко повторяла положение, какое могла бы занять рука при объятии. На другой стороне шеи, чуть выше, красовался похожий след, хоть и не так четко выраженный.

– Вот так она держала меня в ту ночь, на обломках крепостного вала, – прошептал Везин, и странный огонь мелькнул и погас в его глазах.

Несколько недель спустя я снова получил возможность посоветоваться с Джоном Сайленсом по поводу другого экстраординарного случая, с которого мы перешли на историю Везина. С момента встречи доктор провел собственное расследование, и один из помощников обнаружил, что семья Везина поколениями жила в том самом городе, где с ним произошел столь необычный случай. Среди предков оказались две женщины, которые были схвачены и осуждены как ведьмы. Их сожгли заживо, привязав к столбу. Более того, помощник без труда выяснил, что гостиница, где останавливался Везин, построена в тысяча семисотом году на том самом месте, где пылали костры и свершались казни. Город был своего рода штаб-квартирой чародеев и ведьм со всей округи, которых сжигали тут буквально десятками.

– Странно, конечно, – продолжал доктор, – что Везин, похоже, ничего об этом не знает. С другой стороны, история, разумеется, не та, которую последующие поколения стремились бы хранить и пересказывать детям. Так что я склонен думать, что он до сих пор в неведении. Судя по всему, в нем чрезвычайно ярко ожили воспоминания прошлой жизни, вызванные тесным контактом с невероятно живучими и до сих пор достаточно мощными силами тех мест и еще, по невероятному стечению обстоятельств – с душами, которые вместе с ним участвовали в событиях именно того, конкретного воплощения. Потому что так его впечатлившие мать и дочь, скорее всего, как и Везин, были основными персонажами мистерий и колдовских практик, которые тогда охватили всю страну. Достаточно почитать записи тех времен, чтобы понять: ведьмы клялись, что обладают даром превращаться в животных – как с целью маскировки, так и для того, чтобы якобы быстрее добираться до места оргий. Ликантропия – умение превращаться в волка – считалась реальностью повсеместно, способность же становиться кошкой, натираясь специальным кремом или мазью, изобретением самого дьявола, вызывала не меньшее доверие. Процессы над ведьмами изобилуют свидетельствами подобного рода.

Доктор Сайленс процитировал главы и куплеты из сочинений множества писателей, подчеркивая, как именно каждая из деталей рассказа Везина уходит корнями в события темных времен.

– И все же у меня лично нет никаких сомнений, что вся эта история произошла лишь в сознании пациента, – продолжал он в ответ на мои расспросы. – Дело в том, что мой помощник съездил в пресловутый город, нашел подпись Везина в книге постояльцев гостиницы и таким образом выяснил, что восьмого сентября он туда прибыл, а уехал внезапно, не заплатив за постой. Пропал через два дня, и с тех пор там хранились его потертый коричневый чемодан и немного одежды. Я заплатил несколько франков в счет погашения долга и отослал Везину его багаж. Дочери дома не было, но хозяйка, крупная женщина, в точности такая, какой описывал ее Везин, рассказала помощнику, что тот джентльмен показался ей довольно странным, очень рассеянным, и после его исчезновения она долгое время боялась, что что-то дурное стряслось с ним в лесу, где он имел привычку бродить в одиночестве. Я с удовольствием побеседовал бы и с дочерью, чтобы выяснить, что из рассказа Везина происходило между ними на самом деле, а что – только в его воображении. Ведь ее страх перед костром и вообще пламенем – наверняка подсознательное воспоминание о давней, мучительной казни через сожжение, что объясняет, почему Везину неоднократно мерещилось, что он видит ее, окутанную дымом и языками огня.

– А как же отметины на шее? – поинтересовался я.

– Всего лишь истерическое расстройство, – разъяснил Сайленс. – Следы вроде стигматов религиозных фанатиков и синяков, что появляются на теле загипнотизированных, которым сказали, что их следует ожидать. Очень распространено и легко объяснимо. Любопытно только, что в случае Везина следы держатся так долго. Обычно они быстро исчезают.

– Возможно, дело в том, что он никак не забудет случившегося, хандрит и в мыслях проживает его снова и снова, – предположил я.

– Не исключено. И это заставляет меня опасаться, что беды его пока не закончились. Мы еще услышим об Артуре Везине. Непростой случай! Увы, тут я мало чем могу помочь, – с грустью подытожил доктор.

– А что вы скажете о французе из поезда? – спросил я. – Том, что предостерегал Везина от высадки в городе «à cause du sommeil et à cause des chats»? Тоже ведь необычно?

– Очень необычно, – медленно подтвердил доктор. – Но и этот случай я могу объяснить только невероятным стечением обстоятельств.

– А именно?

– Не исключено, что француз и сам когда-то попал в тот городок и пережил там похожий опыт. Я бы не отказался найти и расспросить его. Но хрустальный шар здесь бессилен – у меня нет ни малейшей подсказки, на которую можно было бы опереться. Могу лишь предположить, что некое странное психологическое сходство, некая сила, живущая в сознании этого человека со времен все той же прошлой жизни, подтолкнула попутчика к Везину и заставила, из опасения, что с тем может случиться то же самое, предостеречь его – что он и сделал. Да, – рассуждал доктор словно бы себе под нос. – В нашем случае Везина, по-видимому, затянуло в водоворот сил, вызванных бурными событиями прошлой жизни, и он заново пережил сцену, в которой часто играл главную роль много веков назад. Столь яркие воспоминания порождают энергию, которая не скоро исчерпывает себя и, в каком-то смысле, не умирает навсегда. В этот раз она оказалась недостаточно мощной, чтобы сделать иллюзию полностью неотличимой от реальности, и потому наш невеликий герой мучительно путался между прошлым и настоящим. Однако, будучи человеком очень чувствительным, он понимал правдивость событий и боролся с возвращением – пусть даже в собственной памяти – в страшные времена, к более низкому уровню развития. Да-да, – продолжал он, пересекая комнату, чтобы взглянуть на темнеющее небо и, казалось, не замечая моего присутствия. – Подобные всплески подсознания могут быть очень болезненными, а в отдельных случаях даже опасными. Остается лишь надеяться, что эта робкая душа в скором времени освободится от подобной одержимости страстным и бурным прошлым. Хотя что-то я в этом сомневаюсь. Сомневаюсь…

Голос доктора стал тихим и расстроенным, и, когда он снова повернулся ко мне, лицо его сохраняло выражение глубокой печали – печали того, чье желание помочь людям зачастую превышает его возможности.