I

Уже покинув Вену, но еще не добравшись до Будапешта, Дунай протекает через местность дикую и безлюдную, где воды его разливаются вширь от главного русла и земли вокруг на многие мили представляют собой топь, покрытую безбрежным морем низких ивовых кустов. На подробных картах места эти окрашены неровным голубым цветом, тем бледней, чем дальше от берегов, и по ним большими буквами разбросано словоSümpfe – «болота».

В половодье этот край песчаных и галечных поросших ивами островов почти целиком покрыт водой, а остальное время кусты гнутся и шелестят на вольном ветру, подставляя солнцу серебристые листья, словно тут вечно волнуется поле поразительной красоты. Здешние ивы никогда не достигнут величавости деревьев с мощными стволами и навсегда останутся скромными кустами с округлой кроной и мягкими линиями, упругими, как трава; они покачивают тонкими ветвями в ответ на самое легкое дуновение и колышутся так, словно вся равнина живет и дышит. Ибо ветер гонит по ней быстрые волны – волны листвы вместо воды – зеленые, как морские валы, если ветки не задерутся кверху, и серебристо-белые, если листья оборачиваются к солнцу изнанкой.

Довольный, что выскользнул из-под контроля строгих берегов, Дунай свободно бродит по затейливой сети каналов, там и сям пересекающих острова широкими проспектами, по которым, громогласно шумя, несутся воды, образуя водовороты, стремнины и пенистые пороги, бросаясь на берега и смывая с них песок и ивовые кущи, творя бесчисленное множество новых островов, ежедневно меняющих форму и размеры и живущих жизнью, мягко скажем, непостоянной, поскольку каждое наводнение навсегда стирает их с лица Земли.

Строго говоря, эта пленительная речная жизнь начинается только после Пресбурга[3], и мы, на канадском каноэ с цыганским шатром и сковородой на борту, добрались до нее на гребне половодья около середины июля. Ранним утром, едва на небе заалел восход, проскочили все еще спящую Вену, через пару часов оставив ее лишь клочком дыма на фоне голубых холмов Винервальда на горизонте, позавтракали у Фишаменда под сенью шумящих на ветру берез, а потом, подхваченные бурным течением, понеслись мимо Орта, Хайнбурга, Петронелля (или Карнунта, древней ставки Марка Аврелия), под хмурыми высотами Тисена на отрогах Карпат, где слева к Дунаю тихо подкрадывается Морава и проходит граница между Австрией и Венгрией.

Гонка со скоростью двенадцать километров в час изрядно продвинула нас по территории Венгрии, а мутные волны – верный признак наводнения – то швыряли на галечные мели, то крутили, как пробку, во внезапных водоворотах, пока на горизонте не показались башни Пресбурга (Пожони, по-венгерски). Каноэ, подскакивая, как резвый конь, пронеслось под серыми стенами, благополучно миновало притонувшую цепь «летающего парома»[4], резко свернуло налево по желтым пенным волнам и нырнуло в путаницу островов, мелей и топей – в страну ив.

Контраст был стремительный, как в биоскопе, когда серия снимков с городских улиц резко и без предупреждения сменяется видами лесов и озер. Мы словно на крыльях влетели в пустынный край, и менее чем через полчаса ни лодка, ни рыбацкая хижина, ни черепичная крыша – ничто не напоминало о человеческом жилье или хоть какой-то цивилизации. Оторванность от мира, прелесть странной земли ив, ветров и волн мгновенно наложили чары на нас обоих, и мы со смехом признались друг другу, что, вместо того чтобы дерзко врываться сюда, не испросив позволения, мы, по справедливости, должны были иметь особые паспорта на въезд в уединенное маленькое царство чудес и волшебства – царство для избранных, имеющих на него право, с кучей неписаных запретов для нарушителей, которым взбредет в голову сюда сунуться.

Хоть было еще не так поздно, беспрестанные порывы штормового ветра измотали нас, и мы тут же начали подыскивать подходящее место для ночлега. Но путаница островов затрудняла высадку, вихрящиеся потоки то выносили нас на берег, то стаскивали обратно в воду, ивовые ветви раздирали руки, когда мы хватались за них в попытках притормозить, и мы стащили за собой в воду немало ярдов прибрежного песка, пока, благодаря сильному порыву бокового ветра, не попали наконец в заливчик, где нам удалось в туче брызг заехать носом на берег. Там мы повалились, хохоча и пыхтя от усталости, на горячий желтый песок под палящим солнцем и ясным голубым небом, укрытые от ветра бесчисленной армией пляшущих, шумящих ивовых кустов, которые, сверкая от брызг, окружили нас со всех сторон и хлопали в бесчисленные ладоши, словно аплодируя успеху, увенчавшему наши усилия.

– Что за река! – воскликнул я, вспоминая путь, который мы проделали от истоков в Шварцвальде, и то, как часто приходилось вылезать и толкать лодку вверх по мелководью в начале июня.

– Ну теперь-то эта ерунда позади! – отозвался приятель, оттаскивая каноэ немного дальше по песку в безопасное место и укладываясь вздремнуть.

Я примостился рядом, счастливый и умиротворенный, в купели четырех стихий – воды, ветра, песка и мощного солнечного жара, – думая об уже лежащей позади долгой дороге, о том, что впереди нас ждет не меньший путь до Черного моря, и о том, как мне повезло иметь такого славного и симпатичного попутчика, как мой шведский друг.

Вместе мы совершили немало подобных путешествий, но Дунай с самого начала сильней, чем любая известная мне река, поразил нас своей живостью. От крохотного пузырящегося истока, увидевшего свет в соснах Донауэшингена, и до здешних мест, где потоки играючи теряются среди пустынных болот, никем не видимые, ничем не сдерживаемые, мы словно бы наблюдали за ростом какого-то живого существа. Поначалу сонное, но по мере осознания своей духовной глубины обросшее бурными желаниями, оно мчалось сквозь страны, которые мы миновали, как огромный водяной зверь, неся на могучих плечах наше крохотное суденышко, играя с нами – временами грубовато, но всегда дружелюбно и мирно – пока мы в конце концов не сочли его личностью выдающейся.

Да и как могло быть иначе, когда Дунай поведал нам столько тайн? Ночью, лежа в палатке, мы слышали, как он поет при луне на странной шипящей ноте, присущей ему одному, – говорят, этот звук вызывает быстрое трение гальки о дно – так велика скорость течения. Слыхали мы и голоса его бурлящих водоворотов, неожиданно возникающих на поверхности, только что почти гладкой, журчание мелководья и рокот быстрых стремнин, ровный, устойчивый гул глубины и бесконечное биение ледяной воды о берег. Как он вздымался и шумел, когда дожди хлестали его по лицу! Как хохотал, когда ветер дул против течения и пытался задержать нескончаемый бег! Мы знали все его звуки и голоса́, знали, как он кувыркается, пенится и безрассудно бьется о мосты, как бормочет себе под нос, глядя на прибрежные холмы, и как самодовольно вещает, протекая сквозь небольшие города – слишком серьезные, чтобы над ними смеяться, – как тихо, сладко нашептывает, когда солнце подкарауливает его на медленной излучине и поливает жаром, покуда от воды не поднимется пар.

Дунай был полон хитростей даже у истоков, в самом младенчестве, до знакомства с огромным миром. В верховьях, среди швабских лесов, куда даже в первом приближении не достигал шепоток о его дальнейшей судьбе, случались места, где он решал уйти под землю и исчезал в каких-то дырах, чтобы снова явиться на той стороне пористых известняковых холмов и дать начало новой реке, с другим именем, оставив в собственном русле так мало воды, что приходилось вылезать и тащиться вброд, километрами толкая лодку по мелководью.

А самым большим удовольствием его беззаботной юности было затаиться, подобно Братцу Лису, ровно перед самым впадением мелких и бурных притоков с Альп, и не признавать их, когда они наконец вливались в него, но плыть рядом бок о бок, сохраняя четкую границу и даже разный уровень воды, отказываясь признать новичков. Ниже Пассау, однако, он отказался от этого фокуса, потому что там, с грохочущей мощью, которую невозможно игнорировать, в него врывался Инн и так теснил и отталкивал основную реку, что в длинном извилистом ущелье почти не оставалось места для них обоих, и Дунай так и сяк жался у скал, вынужденный торопиться, штормить и рыскать туда-сюда, чтобы вовремя проскочить в нужное место. Среди этой борьбы наша лодка соскользнула с плеча реки на ее грудь и от души покувыркалась в бушующих волнах. Однако же Инн преподал урок старине Дунаю, и ниже Пассау тот больше не притворялся, что не замечает вновь прибывших.

С тех пор прошло немало дней, и нам пришлось узнать и другие черты характера нашей выдающейся личности. Сквозь баварские пшеничные поля Штраубинга, под палящим солнцем июня река текла так неторопливо, что легче легкого было вообразить, что вода у нее лишь на поверхности, а ниже движется, скрытая шелковистой мантией, целая армия русалок, плывущих к морю, бесшумно, тайно и неспешно, чтобы их не обнаружили.

Мы многое прощали Дунаю за дружелюбие к обитавшим подле него животным и птицам. В безлюдных местах, выстраиваясь рядами, словно невысокий черный заборчик, берега усеивали бакланы. На галечнике толпились серые вороны, на мелководье между островами рыбачили аисты, а ястребы, лебеди и всевозможные болотные птицы наполняли воздух сверканием крыльев и пронзительными, но мелодичными криками. Невозможно сердиться на чудачества реки, видя, как олень на рассвете с плеском прыгает в воду и плывет прямо мимо носа нашей лодки.

Оленята подглядывали за нами из зарослей, а сделав на полном ходу поворот и оказавшись на другой стороне реки, мы иногда обнаруживали, что смотрим в карие глаза взрослого самца. По берегам охотились лисы, ловко шныряя среди коряг и исчезая так стремительно, что непонятно было, как им это удается.

После Пресбурга, однако, Дунай менялся – становился серьезнее и бросал свои забавы. На полпути к Черному морю, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки от новых, необычных стран, где никакие фокусы не одобрялись, он, внезапно повзрослев, требовал к себе уважения, если не трепета, и в конце концов разделялся на три рукава, которые сходились только через сто километров, и никаких указаний, по какому из них пустить лодку, не оставлял.

– Пойдете по боковому – рискуете, когда спадет вода, застрять на сухой возвышенности в сорока милях от любого жилья и запросто умереть с голоду, – сказал венгерский офицер, которого мы встретили в магазине Пресбурга, закупаясь провизией. – Там нет людей – ни ферм, ни рыбаков. Заклинаю вас: прервите путешествие! Тем более что уровень воды растет, и ветер вот-вот усилится.

Подъем реки нас ничуть не встревожил, а вот угроза застрять на суше из-за внезапного спада воды показалась серьезной, и потому мы основательно запаслись провиантом. В остальном пророчество офицера сбылось: ветер, дувший с запада при совершенно ясном небе, постепенно усиливался, пока не превратился в штормовой.

Мы разбили лагерь раньше обычного – солнцу оставался еще час-другой пути до горизонта. Оставив приятеля спать на горячем песке, я принялся бродить кругом без особой цели, осматривая нашу «гостиницу». Остров, по моим прикидкам, оказался меньше акра – просто песчаная отмель, торчащая на два-три фута над уровнем реки. Формой он напоминал треугольник, лежавший вершиной вверх по течению. Дальний, глядящий в закат мыс захлестывало пенными брызгами – мощный ветер срывал их с гребней бьющих о берег волн.

Я постоял несколько минут, наблюдая, как неистовый багровый прибой с грохотом обрушивается на песок, словно пытаясь смыть его без следа, расплескивается и, свиваясь в два бурных потока, несется по обе стороны мыса. Земля сотрясалась от его напора, а яростная дрожь ивовых кустов под натиском ветра усиливала странную иллюзию того, что движется сам остров. Громада реки раскинулась передо мной на пару миль вверх по течению, словно склон холма, покрытого белой пеной и подставляющего бока солнцу.

Остальная часть острова слишком густо поросла ивняком для приятной прогулки, но я все-таки рискнул пройтись. На другом берегу свет падал иначе, и река выглядела сердитой и мрачноватой. Виднелись только пенистые спины летящих волн, подгоняемых сзади мощными порывами ветра. Река просматривалась вдаль на несколько миль, плескаясь среди островов, а затем по широкой дуге исчезала в ивах, которые смыкались над ней, словно стадо допотопных чудовищ, собравшихся на водопой, или поросль гигантских губок, которые всасывали ее в себя так мощно, что она совсем исчезала из виду.

В целом картина эта, с ее пронзительным одиночеством и необычными пейзажами, впечатлила меня. Но стоило не спеша и с любопытством вглядеться в нее, как где-то в глубине души родилось странное чувство – помимо восхищения девственной красотой здешних мест, незваным и непрошеным, туда вползло странное беспокойство, почти тревога. Конечно, подъем реки нередко рождает зловещие мысли – неудержимый, грохочущий поток вызывал нешуточный трепет, к утру он наверняка смоет целую кучу лежащих вокруг островков. И все же волнение мое было гораздо глубже, чем просто трепет и любопытство. Я ощущал нечто, не связанное с порывами ветра – ревущего урагана, который запросто мог бы взметнуть в воздух несколько акров ивняка и разметать его, словно солому, по островам. Нет, ветер просто развлекался, ведь на здешней плоской земле ничто не вздымалось настолько высоко, чтобы задержать его, и я даже с некоторым удовольствием разделял его удалую игру. Новое же чувство не имело с ветром ничего общего. Ощущение беды было неясным, у меня не получалось отыскать его причину и таким образом справиться с ним, хоть я и понимал, что связано оно с нашей полной ничтожностью перед необузданной мощью стихий. Вносила свой вклад и непомерно раздувшаяся река, рождавшая смутную, тревожащую мысль, что мы как-то заигрались с могучими силами природы, во власти которых находимся без всякой защиты и днем и ночью. Теперь они затеяли впечатляющую игру друг с другом, и зрелище это не могло не будоражить воображение.

И все-таки чувство мое, насколько я смог осознать, относилось скорее к ивам – акрам и акрам кустов, которые росли слишком тесно, толпились и роились везде, куда хватало глаз, наваливались на реку, словно пытаясь задушить ее, торчали на фоне неба плотными рядами – миля за милей, – выжидая, подглядывая, подслушивая. Они потихоньку влияли на мое состояние, коварно атакуя рассудок невероятным количеством, и то так, то этак пытались подстегнуть воображение новой и мощной силой, не совсем однако же дружелюбной.

Великие откровения природы, с которыми мне не раз приходилось сталкиваться, никогда не устают удивлять. Горы внушают трепет, океаны ужасают, а таинственные леса наводят свои собственные чары. Но все они в общем и целом тесно связаны с людской жизнью и людским опытом и, вызывая понятные, пусть и волнующие, эмоции, в конечном итоге возвышают душу.

В здешнем же скоплении ив ощущалось нечто совсем иное. Шедшая от них энергия смущала сердце. Будила она и трепет, что верно, то верно, – но трепет с примесью смутного ужаса. Плотные, окружившие меня ряды кустов, все более темные по мере того, как сгущались сумерки, плавно и вместе с тем неистово качались на ветру, рождая любопытную, но неприятную мысль, что я вторгся на границы чужого мира, мира, где мы – незваные гости, мира, куда нас не приглашали и не просят остаться и где мы, возможно, подвергаемся серьезному риску!

Ощущение это, хоть и отказывалось поддаваться анализу, на тот момент беспокоило меня несильно, так как не переходило в серьезную тревогу. Однако и до конца не отпускало, даже во время таких упражнений, как установка палатки под штормовым ветром и устройство костровища под котелок. Даже остатка хватало для того, чтобы беспокоить, озадачивать и красть у такого славного дела, как разбивка лагеря, изрядную долю приятности. Другу, однако, я не сказал ничего, поскольку считал его человеком, лишенным воображения. Во-первых, я никогда в жизни не объяснил бы ему, что имею в виду, а во‑вторых, он просто-напросто поднял бы меня на смех.

В центре острова нашлась небольшая впадина, где мы и расположились. Окружающие ивы немного загораживали нас от ветра.

– Лагерь-то слабенький, – флегматично отметил швед, когда мы наконец-то поставили палатку. – Камней нет, да и дровишек маловато. Я за то, чтобы завтра сняться пораньше, а? Этот песок мало что удержит.

Но опыт ночевки в палатках, рушившихся иногда за полночь, многому нас научил, и мы постарались сделать наш уютный шатер как можно более безопасным, а затем пустились на розыски дров, так, чтобы хватило до самого сна. Ивовые кусты не роняют веток, и единственным топливом для нас был плавник. Мы тщательно обшаривали берега, которые рушились на глазах, – вздыбленная река накидывалась на них с плеском и бульканьем, унося порядочные куски.

– Остров был гораздо больше, когда мы высадились, – подметил наблюдательный швед. – Так он долго не протянет. Хорошо бы подтащить каноэ поближе к палатке, чтобы иметь возможность отчалить в любую минуту. Я лично лягу одетым.

Он прошел немного вдоль берега, и вдруг оттуда донесся его веселый смех.

– Боже мой! – воскликнул он секунду спустя.

Я повернулся посмотреть, в чем дело, однако приятеля скрывали ивы, и я ничего не смог разглядеть.

– Да что же это такое? – снова вскрикнул он, на этот раз уже всерьез.

Я поспешил на берег. Приятель указывал куда-то в сторону реки.

– Господи, там чье-то тело! – взволнованно объяснял он. – Гляди!

Мимо, крутясь в пенящихся волнах, быстро неслось что-то черное, то исчезая, то опять выныривая на поверхность. Футах в двадцати от берега, ровно напротив того места, где мы стояли, оно развернулось и посмотрело прямо на нас. В зрачках его отразился закат, они сверкнули странным золотистым блеском. Существо с бульканьем нырнуло и мгновенно пропало с глаз долой.

– Выдра! – в один голос с облегчением рассмеялись мы.

Да, это была выдра. Живая и здоровая, охотясь в волнах, она тем не менее поразительно напоминала утопленника, беспомощно влекомого рекой. Ниже по течению она вынырнула еще раз, сверкнув черной шкурой, мокрой и блестящей в лучах заходящего солнца.

Только мы повернули назад с полными руками плавника, как новое происшествие задержало нас на берегу. На этот раз действительно человек, более того – человек в лодке. Небольшое суденышко на Дунае – всегда зрелище необычное, а уж здесь, в этом безлюдном месте да во время наводнения, лодка стала настоящим событием. Мы так и застыли, уставившись на нее.

Не могу сказать точно, но то ли из-за косых солнечных лучей, то ли из-за того, как они отражались от сказочно освещенной воды, я с трудом фокусировал взгляд на летящем мимо неясном видении. Судя по всему, человек плыл стоя, на какой-то плоскодонке, правил длинным веслом, и его с ужасающей скоростью несло к противоположному берегу. Казалось, он смотрел в нашу сторону, но расстояние и бликующий свет мешали понять, чего же он хочет. Мне почудилось, что он машет руками, делая нам какие-то знаки. Голос его летел через реку, он яростно кричал, но ветер заглушал его так, что ни слова было не разобрать. Все это вместе – человек, лодка, жестикуляция, крики – смотрелось довольно загадочно и произвело на меня впечатление, слишком сильное для такой обыденной встречи.

– Да он крестится! – воскликнул я. – Смотри, кладет крестное знамение!

– Похоже, ты прав, – ответствовал швед, прикрыв глаза рукой и глядя, как незнакомец исчезает из виду.

Казалось, тот пропал в одно мгновение, растаял в море ивовых кустов, там, где солнце в излучине реки превратило их в пылающую стену невероятной красоты. К тому же поднялся туман, и воздух над рекой подернулся дымкой.

– Но что, интересно знать, ему делать в сумерках, на разлившейся реке? – бормотал я себе под нос. – Куда он правит в столь поздний час и что хотел донести до нас криками и жестами? Не кажется ли тебе, что он пытался нас о чем-то предупредить?

– Заметил дым от нашего костра, да и решил, что мы какие-то призраки, – хохотнул приятель. – Эти венгры в какую только чушь не верят. Помнишь ту продавщицу в Пресбурге, которая уверяла нас, что на островах, дескать, никто не высаживается, потому что тут царство загробных сил? Подозреваю, они верят в фей и стихиалей[5], а то и в демонов. Да этот селянин вообще впервые в жизни увидал здесь людей, – поразмыслив, добавил он. – Вот и перепугался.

Однако голос шведа звучал неубедительно, да и вел он себя как-то непривычно. Я заметил это с первых же слов, хотя и не мог сказать точно, в чем именно дело.

– Хватило бы им фантазии, – громко рассмеялся я в попытке шуметь как можно сильнее, – они бы запросто заселили острова какими-нибудь античными богами. Римляне, скорее всего, не обошли здешние места своими храмами, священными рощами и духами природы.

Разговор иссяк, и мы вернулись к котелку с ужином – приятель вообще не был склонен к отвлеченным беседам. Честно говоря, в тот момент меня это даже порадовало: практичность и некоторая занудливость внезапно показались желанными и успокаивающими. Какой прекрасный характер, думал я. Пороги преодолевает, что твой индеец, да и с опасными мостами и водоворотами справляется куда лучше любого белого, который когда-либо садился в каноэ. Да, рядом со мной отличный спутник на пути, полном приключений, и надежная опора на случай несчастья. С чувством огромного облегчения я поглядывал на его уверенное лицо и светлые вьющиеся волосы, пока он шел рядом, спотыкаясь под грудой плавника вдвое больше моей. В тот момент я совершенно точно был рад, что мой швед именно такой, какой есть, что он никогда не отпускал замечаний, в которых подразумевалось бы больше, чем было сказано.

– А вода-то все поднимается, – заметил он, словно продолжая какую-то мысль и, отдуваясь, сбросил на землю свою ношу. – Если так пойдет, наш островок через пару дней уйдет под воду.

– Хорошо бы ветер унялся, – ответил я. – Что касается реки – да и черт бы с ней.

Наводнение и впрямь не несло для нас никакой угрозы: мы могли сняться за десять минут, а чем больше воды – тем лучше. И течение усилится, и исчезнут коварные галечные мели, которые так часто грозили разодрать дно нашего каноэ.

Вопреки ожиданиям ветер на закате не утих. С приходом темноты он, казалось, даже поднажал, завывая над головами и, как соломинки, раскачивая ивы. Иногда ему вторили странные звуки, похожие на выстрелы тяжелых орудий, они шлепали по воде и песку тяжело и плоско, заставляя задуматься о том, какие звуки могла бы издавать планета, если бы мы слышали, как она мчится через космос.

Небо, однако, оставалось абсолютно чистым, вскоре после ужина на востоке взошла полная луна, заливая землю и остров шумящего ивняка почти что дневным светом.

Мы лежали на песке у костра, курили, прислушиваясь к ночным звукам, и с удовольствием беседовали о той части пути, которую уже одолели, и о той, что еще ждет впереди. У входа в палатку расстелили карту, но из-за сильного ветра изучать ее было почти невозможно, так что мы опустили полог и загасили фонарь. Света от костра было достаточно, чтобы, покуривая, различать лица друг друга, а искры летали над головами, как фейерверк. В нескольких ярдах от нас журчала и посипывала река, и тяжелый всплеск время от времени сообщал о том, что обвалился еще один кусок берега.

Я заметил, что беседа большей частью крутится вокруг прошлых остановок в Шварцвальде или других тем, также не связанных с нынешними событиями, – ни один из нас не говорил о них больше нужного, мы точно негласно условились избегать разговоров о лагере и сегодняшних происшествиях. Ни выдра, ни лодочник не удостоились ни единого слова, хотя в обычных обстоятельствах спор о них развернулся бы почти что на весь вечер – случаи-то были примечательные.

Из-за нехватки дерева поддерживать огонь оказалось довольно трудно, тем более что ветер, который швырял дым прямо в лицо, стоило лишь приподняться, заодно хорошенько раздувал костер. Приходилось по очереди совершать вылазки в темноту, но те охапки дров, с которыми каждый раз возвращался швед, заставляли меня недоумевать, что он делал там так долго. Нет, я был не против сидеть один, просто без конца выходило, что снова моя очередь при свете луны шарить среди кустов или ползать по скользким берегам. Долгий день борьбы с ветром и водой – да каким ветром и какой водой! – утомил нас, и обоим, конечно, хотелось лечь пораньше. Однако никто не сделал и шага к палатке. Мы валялись, поддерживая костер и болтая ни о чем, вглядывались в густые ивовые заросли и прислушивались к шуму ветра и грохоту реки. Одиночество здешних мест проникало прямо в душу, и молчание казалось естественным. Вскоре и сам звук голосов стал ощущаться каким-то дурацким – вымученным, ненастоящим. Общаться шепотом казалось гораздо правильней: человеческий голос, и без того довольно нелепый среди рева стихий, теперь нес в себе что-то почти незаконное. Как громкий разговор в церкви или другом месте, где говорить вслух не то чтобы запрещено, но может быть не совсем безопасно – мало ли кто подслушает.

Жутковатость одинокого острова, затерянного в миллионах ив, охваченного ураганом и окруженного глубокой бушующей водой, подействовала на нас обоих. Нетронутый человеком, вообще почти никому неизвестный, он лежал под луной вдали от людских глаз, на границе другого мира – мира чужого, населенного одними только ивами. А мы, в своей торопливости, осмелились вторгнуться на него и даже использовать для ночевки! Нечто большее, чем тайная сила острова, бурлило во мне, когда я лежал на песке ногами к костру и глядел сквозь листву на звезды. Наконец я поднялся, чтобы набрать дров в последний раз.

– Как догорит – отправлюсь спать, – твердо заявил я, и приятель лениво проводил меня взглядом, когда я скрылся в окрестных сумерках.

Для человека без воображения он в ту ночь показался мне непривычно чутким, непривычно открытым не одному лишь очевидному. Похоже, затерянная красота здешних мест тронула и его. Эта легкая перемена, однако, не слишком-то обрадовала меня, и вместо того чтобы приняться за сбор сучьев, я направился к дальней точке острова, откуда было удобней любоваться игрой лунного света на реке и равнине. Прежние страхи вернулись с новой силой, внезапно нахлынуло желание побыть в одиночестве, хотелось лицом к лицу столкнуться с зародившимися во мне смутными чувствами и докопаться до их сути.

Стоило мне добраться до выступающего из волн песчаного холмика, как магия острова буквально обрушилась на меня. Никакие пейзажи не могли произвести такого эффекта. Что-то большее, что-то крайне тревожное таилось вокруг.

Я глазел на простор бушующих волн, наблюдал за шепчущими ивами, слышал заунывный вой ветра, и все это, вместе и по отдельности, рождало ощущение неведомой беды. Особенно старались ивы: все-то они трещали и лопотали между собой – посмеиваясь, пронзительно вскрикивая, изредка вздыхая, – и голоса их составляли тайную жизнь населенной ими равнины. Они были совершенно чужды миру, который я знал, или, скажем, миру диких, но доброжелательных стихий. Я видел в них результат какой-то иной эволюции, сонм существ из другого пласта жизни, обсуждающих только им известные секреты. Ивы качались слаженно и деловито, странно потряхивая большими лохматыми головами и, даже когда затихал ветер, трепетали мириадами листьев – сами собой, точно живые, что будило во мне какой-то непонятный, сокровенный ужас.

Громадной, окружившей наш лагерь армией, стояли они в лунном свете, грозно потрясая серебристыми копьями, готовые броситься в атаку.

Психология места очень ярко воспринимается людьми с развитым воображением. Путешественник знает, что любая стоянка выносит ему свой приговор – либо принимает, либо отвергает его. Сперва это не очень заметно – отвлекает возня с установкой палатки, приготовлением еды, но первая же пауза – обычно после ужина, – и все уже прозрачно как день. Вердикт здешней ивовой рощи был предельно ясен: мы чужаки, нарушители, нам здесь не рады. И пока я смотрел на реку, во мне нарастало чувство отторжения. Мы прикоснулись к границе мест, которые изо всех сил отвергали наше присутствие. Одну ночь нас худо-бедно могли вытерпеть, но надолго, да если мы еще примемся любопытствовать – нет, ни в коем случае! Нет! – вскричали бы все боги лесов и деревьев – нет! Мы оказались первыми людьми на этом острове, и нас тут не ждали. Ивы были против.

Подобные затейливые мысли и неизвестно откуда взявшиеся фантазии пустили корни в моем сознании, пока я стоял на месте, прислушиваясь. Что, если здешние скрюченные ивы в конце концов окажутся живыми, что, если они восстанут всей толпой, ведомые богами этих мест – мест, в которые мы осмелились вторгнуться, – и нападут на нас, гулко шлепая по обширным болотам? И лишь после этого угомонятся. Глядя на них, так легко было представить, что они и в самом деле задвигались, подкрались поближе, потом чуть отошли и столпились, угрюмо поджидая сильного ветра, который наконец-то поможет им пуститься бегом. Я мог бы поклясться, что их облик чуть изменился, а ряды стали глубже и сомкнулись теснее.

Над головой резко и тоскливо вскрикнула ночная птица, от неожиданности я потерял равновесие, и тут песчаный выступ подо мной с громким плеском плюхнулся в воду, подмытый вздувшейся рекой. Я вовремя соскочил и вернулся к сбору плавника, посмеиваясь над странными фантазиями, которые так мощно забили мне голову и оплели меня своими чарами. Вспомнив предложение шведа отплыть на следующий день, я мысленно полностью с ним согласился, и тут же, нервно оглянувшись, увидел его подле себя. Он подошел совсем близко, рев стихии заглушил его шаги.

– Тебя так долго не было, – объяснил он, перекрикивая ветер, – что я встревожился, не случилось ли чего-нибудь.

Напряженность, сквозившая в лице и голосе, говорила убедительней слов, и я мгновенно понял, почему он пришел на самом деле. Здешние чары вползли и в его душу, в одиночку ему стало не по себе.

– Река все поднимается! – крикнул он, показывая на освещенные луной волны. – Да и ветер просто ужасный!

Он повторял это не в первый раз, но сейчас ему нужно было поговорить – все равно о чем.

– К счастью, наша палатка стоит в низине, – завопил я в ответ, – так что думаю, выдержит!

И, чтобы объяснить долгое отсутствие, добавил еще что-то о том, как трудно разыскать дрова, но ветер подхватил мой крик и унес вдаль, за реку, так что приятель ничего не разобрал и просто глядел на меня сквозь ветви, качая головой.

– Хорошо, если без серьезной беды обойдемся! – заорал он, чем изрядно разозлил меня, потому что облек в слова то, что я испытывал все время. Откуда-то надвигалась катастрофа, и ее предчувствие тяжко давило на нас.

Мы вернулись к костру и в последний раз взбодрили огонь, подпихивая сучья ногами. Снова огляделись вокруг. Если бы не ветер, жара была бы удушающей. Я поделился мыслью с приятелем и помню, как поразил меня его ответ: дескать, он предпочел бы нормальную июльскую жару здешнему дьявольскому, как он выразился, ветру.

Все было готово к ночлегу. Перевернутое каноэ лежало возле палатки, под ним – оба желтых весла. Рюкзак с провизией висел на ветке ивы, а вымытую, готовую к завтраку посуду, мы сложили подальше от костра.

Забросали песком тлеющие угли и улеглись. Полог палатки остался открытым, и я глядел на ветки, звезды и серебристый лунный свет. Подрагивающие ивы и тяжкие порывы ветра, ударявшие в наш туго натянутый домик, были последним, что я запомнил прежде, чем спустилась дремота и укутала все вокруг мягким и уютным забытьем.

II

Внезапно я обнаружил, что лежу без сна, уставившись со своего песчаного ложа в отверстие палатки. На часах, приколотых к полотнищу, при ярком лунном свете я разглядел, что уже начало первого – преддверие нового дня, а значит, я продремал пару часов. Швед все так же спал рядом со мной, ветер завывал, как и прежде. Сердце внезапно заныло от страха. Повсюду звенела какая-то тревога.

Я поспешно сел и выглянул наружу. Деревья яростно мотались туда-сюда под порывами ветра, однако наш клочок зеленого брезента уютно примостился в низине, и буря проносилась над ним, не встречая сопротивления, достаточного, чтобы разбудить в ней ярость. Беспокойство не проходило, и я тихонько, чтобы не разбудить спутника, пополз на четвереньках к выходу, чтобы посмотреть, в безопасности ли наши вещи. Мной овладело нервное любопытство.

Наполовину выбравшись, я впервые уловил взглядом, что кусты напротив палатки, качая узорными верхушками, образуют на фоне неба какие-то фигуры. Я уселся на корточки и уставился на них. Трудно поверить, но чуть выше меня, среди ив, виднелись размытые силуэты, и ветви, колыхаясь на ветру, словно бы обрисовывали их чудовищно огромные очертания, стремительно мелькавшие под луной – очень близко, футах в пятидесяти.

Первым делом захотелось разбудить приятеля, но что-то заставило меня повременить – возможно, внезапное осознание того, что я не нуждаюсь ни в чьих свидетельствах. Оставалось только сидеть и таращиться перед собой воспаленными глазами. При всем при том я определенно бодрствовал. Хорошо помню, как сказал себе, что не сплю.

Сперва мне стали как следует заметны огромные фигуры в кронах кустов – гигантские, бронзовые, подвижные и совершенно не зависящие от колыхания ветвей. Разглядев их более пристально, я отметил, что они гораздо больше людей, да и вообще: что-то в их облике говорило о том, что они вовсе не люди.

И нет, это были не просто танцующие на фоне лунного света ветви. Силуэты двигались самостоятельно. Летели непрерывным потоком ввысь от земли и исчезали, достигнув темного неба. Сплетались друг с другом, образуя гигантскую колонну, а их огромные тела то стекались вместе, то растекались в стороны, образуя змеистую линию, которая клонилась, колыхалась и закручивалась по спирали среди изгибов измочаленных ветром деревьев. Обнаженные расплывчатые фигуры проносились меж стволов сквозь листву и живой колонной уходили дальше, в небеса, покачиваясь и изгибаясь, посверкивая бронзовой кожей. Их лиц я так и не смог разглядеть.

Я изо всех сил напряг зрение. Долгое время мне казалось, что силуэты должны вот-вот исчезнуть, обернуться обычным танцем ветвей, оптической иллюзией. Я изо всех сил пытался вернуть происходящему реальность, пока вдруг не сообразил, что она просто-напросто изменилась. Ибо чем дольше я смотрел, тем сильней убеждался, что фигуры существуют, хотя, возможно, и не соответствуют стандартам, на которых настаивали бы биологи и которые можно было бы зафиксировать на пленку.

Я не испытывал страха, только чувство благоговейного изумления, подобного которому я никогда не знал. Казалось, передо мной олицетворенные силы здешнего призрачного, первобытного края. Наше вторжение пробудило стихии острова, именно мы стали причиной их беспокойства. Память тут же взорвалась целым сонмом историй и легенд о духах и божествах, которых признавали и которым поклонялись люди во все века мировой истории. Но не успел я придумать происходящему хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, как что-то подтолкнуло меня выползти наконец из палатки и выпрямиться, стоя на песке – еще теплом под босыми ногами. Ветер трепал волосы и хлестал по лицу, шум реки внезапным ревом врывался в уши. Ощущения были абсолютно реальны, доказывая, что с органами чувств все в порядке. При этом фигуры продолжали лететь от земли к небу безмолвной, величественной, гигантской спиралью такой силы и грации, что это, в конце концов, переполнило меня искренним и глубоким благоговением. Мне хотелось пасть ниц и поклоняться им – поклоняться, и только.

Возможно, в следующий миг я так бы и сделал, но тут порыв ветра налетел с такой силой, что буквально пихнул меня вбок, я споткнулся и чуть не упал. Зато он выдул остатки сна, и я как минимум смог взглянуть на происходящее с другой стороны. Фигуры все так же возносились в небо из самого сердца ночи, но разум начал искать этому объяснения. А вдруг это всего лишь мое субъективное восприятие, твердил я себе, не менее от этого реальное лично для меня, но субъективное? Лунный свет и ивовые ветки могли кидать причудливые картины на зеркало моего воображения, а я каким-то образом проецировал их наружу так, что они выглядели настоящими. Да, разумеется, такое возможно. Набравшись смелости, я двинулся вперед по песчаным проплешинам между деревьями. Господи, неужели всего лишь галлюцинация? Неужели мне все это мнится? Или рассудок, уныло цепляясь за привычное, судит о происходящем по доступным ему узким стандартам уже известного?

Знаю одно: огромная колонна странных существ поднималась в темноте к небу невероятно долго и с той степенью реалистичности, с какой большинство людей в принципе оценивают окружающее. И вдруг они исчезли!

И тут же, стоило схлынуть первому изумлению, на меня ледяной волной обрушился страх. Сокровенная суть этого уединенного призрачного уголка внезапно вспыхнула в душе так, что меня затрясла дичайшая дрожь. В ужасе, близком к панике, я поспешно бросал взгляды по сторонам, тщетно прикидывая пути отступления, но осознав, насколько бессмысленно пытаться высмотреть тут хоть какое-то укрытие, бесшумно прокрался обратно в палатку, улегся на песчаное ложе, опустив дверной полог, чтобы закрыть вид на ивы в лунном свете, и как можно глубже зарылся с головой в одеяла, пытаясь заглушить громовой шум ветра.

III

Будто бы для того чтобы окончательно убедиться, что видел все наяву, тяжелым и беспокойным сном я забылся очень не скоро, и даже тогда дремала лишь внешняя оболочка, а бдительное сознание под ней оставалось начеку.

И вскоре, с непритворным ужасом, я вскочил во второй раз. Меня разбудили не ветер и не река, но медленное приближение чего-то, отчего спящая часть меня становилась все меньше и меньше, пока не истаяла совсем, и я поймал себя на том, что сижу, вытянувшись, как стрела, и прислушиваюсь.

Снаружи топотали мелкие шаги. Я осознал, что приближались они давно, и я уловил их еще во сне. От волнения я так взбодрился, будто и вовсе не спал. Дышал я с трудом, а тело словно придавила огромная тяжесть. Несмотря на жаркую ночь, меня прошибал холодный пот, бил озноб. Что-то определенно давило на стены палатки, наваливалось на нее сверху. Настолько плотный ветер? А барабанит стучащий кругом дождь? Стекающие с листьев струи? Брызги, приносимые ветром с реки и собиравшиеся в крупные капли? В воображении мгновенно промелькнуло не меньше десятка догадок.

Неожиданно в голову пришла разумная мысль: наверняка ветром отломило ветку тополя, единственного большого дерева на острове. Пока еще она держится, подхваченная другими ветвями, но может свалиться при любом порыве и раздавить нас. А сейчас ее листья шуршат и постукивают по туго натянутой парусине. Я приподнял болтающийся полог и полез наружу, окликая шведа за собой.

Но выскочив, я обнаружил, что палатку вовсе не придавило. Никаких веток, никаких брызг и дождя, даже вокруг пусто.

Холодный серый свет сочился сквозь кусты и падал на песок, отчего тот тускло посверкивал. В небе над головой все так же теснились звезды, ветер таинственно завывал, но костер уже не бросал отсветов, и сквозь деревья я увидел, как полосами алеет восток. Прошло, должно быть, несколько часов с тех пор, как я стоял на этом же месте, глядя на парящие фигуры, и жуткие воспоминания о них снова вернулись ко мне, как дурной сон. О, как же я устал от нескончаемого штормового ветра! И хотя после бессонной ночи меня подкашивала тяжелая вялость, нервы звенели от настойчивой, как ветер, настороженности, и про то, чтобы вернуться ко сну, не могло быть и речи. Я заметил, что река поднялась еще выше. Ее рокот наполнял воздух, а мелкие брызги совсем промочили мою тонкую ночную рубашку.

Однако нигде не обнаруживалось ни малейших признаков угрозы. Глубокая и нескончаемая тревога, терзавшая сердце, оставалась без объяснений.

Приятель даже не шелохнулся, когда я звал его с собой, а уж теперь будить его не было никакого смысла. Я внимательно огляделся, отметив перевернутое каноэ, желтые весла – два, как и положено – рюкзак с провизией, висящий на дереве, рядом с ним запасной фонарь и толпящиеся вокруг, окружившие все бесконечные, трепещущие ивы. Птица зачирикала утреннюю песню, в рассветных сумерках над головой с шумом пронеслась утиная стая. Ветер сухим и колким песком заметал босые ноги.

Я обошел палатку и немного углубился в кусты, чтобы кинуть взгляд на противоположный берег. Все то же тяжкое, неясное чувство беды охватило меня при виде бескрайнего, простиравшегося до горизонта моря ив, призрачного и нереального в бледном свете ранней зари.

Я потихоньку расхаживал туда-сюда, по-прежнему раздумывая, что же за странное мерное топотанье разбудило меня, что так налегло на палатку? Наверное, все-таки ветер – это он принес рассыпчатый жаркий песок и проворно гонял его пересохшие крупицы по туго натянутой парусине, тяжело наваливаясь на крышу.

И все же нервозность и беспокойство продолжали расти.

Я добрел до воды и отметил, как изменилась за ночь береговая линия, сколько песка урвали у нее бушующие волны. Окунул руки и ноги в прохладный поток, смочил лоб. В небе разгоралась заря, веяло пронзительной утренней свежестью. На обратном пути я специально прошел теми самыми кустами, где видел колонну взлетающих силуэтов, и на полпути меня вдруг объял невероятный ужас: из тени стремительно вынырнула огромная фигура и прошагала мимо настолько уверенно, насколько вообще способен человек…

Снова пуститься вперед я смог, только когда меня подтолкнул мощный порыв ветра. Стоило мне оказаться на открытом пятачке, как страх неожиданно отступил. Так это ветры гуляют повсюду, сказал я себе. Под деревьями они часто движутся подобно каким-то могучим созданиям. Кроме того, витающий вокруг кошмар был настолько неведомым и грандиозным, настолько непохожим на все, когда-либо испытанное мной прежде, что пробудил трепет и изумление, изрядно сгладившие испуг. А когда я дошел до высшей точки острова с видом на широкую ленту алеющей на рассвете реки, ее волшебная красота так потрясла меня, что дыхание перехватило, а в горле зародился то ли стон, то ли восторженный крик.

Которому, однако, не суждено было вырваться наружу, так как взгляд, блуждая по острову, наткнулся на нашу маленькую, наполовину скрытую ивами палатку, и меня поразило жуткое открытие, по сравнению с которым ужас перед гуляющими ветрами показался сущим пустяком.

Пейзаж стал другим. И дело было не в том, что с моей точки обзора открывался новый вид, а в том, что поменялось расположение палатки относительно ив и ив относительно палатки. Кусты явно толпились гораздо ближе – в необъяснимой, опасной близости. Онипридвинулись.

Незаметно семеня легкими ногами по сыпучему песку, мягкими, неторопливыми шажками ивы за ночь подкрались к нам поближе. Подталкивал их ветер или они шли сами по себе? Я припомнил настойчивый ночной топоток и ту тяжесть, что навалилась на палатку и мне на сердце, заставив в ужасе вскочить.

На минуту потеряв равновесие, я зашатался на песчаном бугре, как дерево на ветру. В случившемся проглядывала чья-то осознанная сила, обдуманный план, злобная враждебность, это напугало меня почти до оцепенения.

Идея показалась мне настолько абсурдной, что я чуть не расхохотался. Но смех застрял в горле, как ранее крик, потому что сама мысль о том, что я могу быть настолько восприимчив к страшноватым вымыслам, добавила опасений, что атака обращена и даже уже ведется не на тело, а на рассудок.

Ветер буквально сбивал с ног, очень скоро из-за горизонта выкатилось солнце – значит, уже начало пятого, и я проторчал на крошечном песчаном холмике дольше, чем думал, страшась спуститься вниз и оказаться в непосредственной близости к ивам. Я тихо, крадучись, вернулся к лагерю, еще раз подозрительно огляделся и – признаюсь честно – сделал несколько замеров: на теплом песке отложил шагами расстояния между ивами и палаткой, особо отметив самое короткое.

И только после этого осторожно заполз в спальный мешок. Приятель, судя по всему, так и прохрапел всю мою прогулку, что меня даже обрадовало. Пока у событий нет свидетеля, я, при дневном свете, вполне могу найти в себе силы разувериться в них. Просто внушу себе, что все это – игра воображения, ночная причуда, фокусы перевозбужденного ума.

Больше в ту ночь ничего не случилось, и я почти сразу уснул, совершенно вымотанный, все еще боясь услышать странный звук, похожий на топот множества ног или почувствовать на сердце тяжесть, от которой трудно дышать.

IV

Приятель пробудил меня от крепкого сна, когда солнце стояло уже высоко, и объявил, что каша готова и самое время окунуться перед завтраком. Потрясающий запах жареного бекона вплывал в отверстие палатки.

– Река все поднимается, – сообщил он. – Несколько островков посередине совсем исчезли. Наш тоже уменьшился.

– Дрова остались? – сонно осведомился я.

– Что дрова, что сам остров завтра пропадут с концами, – хохотнул он. – Но до того времени хватит.

Я нырнул с мыса, который за ночь изменил форму и размеры, и меня тут же утащило течением на мель напротив палатки. Вода оказалась ледяной, берега неслись мимо, как сельский пейзаж за окнами скорого поезда. Так что купание вышло бодрящим, и ужас прошедшей ночи стерся, словно бы испарившись из моего сознания. Солнце пекло немилосердно, на небе не было ни облачка, ветер, однако же, не ослабел ни на йоту.

И вдруг до меня дошел скрытый смысл слов шведа. Выходит, он уже не собирается спешно отчаливать? Ведь «до завтра» означает, что нам предстоит остаться на острове еще на одну ночь. Фраза насторожила меня. Накануне вечером приятель настойчиво утверждал обратное. С чего же вдруг передумал?

Пока мы завтракали, вокруг с шумным плеском и фонтанами брызг, летевших даже на сковородку, обваливались берега. Приятель без умолку рассуждал, как трудно пароходам «Вена – Пешт» отыскать нужный фарватер во время паводка. Его настрой впечатлял меня гораздо больше, чем состояние реки и трудности судоходства. С вечера он явно изменился, вел себя необычно – наполовину взвинченно, наполовину смущенно, с какой-то подозрительностью в жестах и голосе. Даже не знаю, как описать его теперь, на холодную голову, но в тот момент я был совершенно уверен: мой спутник напуган.

Завтракать он почти не стал и в кои-то веки не раскурил трубку, вместо этого внимательно изучая пометки на развернутой перед ним карте.

– Нам бы отчалить не позже, чем через час, – сказал я наконец, надеясь, что такое вступление в любом случае побудит его хоть как-то приоткрыть душу.

Ответ озадачил меня:

– Неплохо бы! Если нам, конечно, позволят.

– Кто позволит? Стихия? – с деланым безразличием уточнил я.

– Силы этого жуткого места, кем бы они ни были, – ответил швед, не сводя глаз с карты. – Если где на Земле и живут бессмертные боги, то именно здесь.

– Так ведь стихии – самые что ни на есть бессмертные, – ответил я и засмеялся так естественно, как только мог, отлично понимая при этом, что на лице у меня отражаются истинные чувства.

Друг мрачно посмотрел на меня и проговорил сквозь дым:

– Нам очень повезет, если мы выберемся отсюда целыми и невредимыми.

Он озвучил именно то, чего я и сам боялся. Пришлось изо всех сил взвинтить себя – как у дантиста, когда нужно дать согласие удалить зуб, – и задать наконец прямой вопрос. Он явно назрел, и говорить о чем-то еще было бы притворством.

– Да отчего, что случилось?

– Во-первых, исчезло весло, – тихо ответил швед.

– Весло?! – взволнованно повторил я. Соваться в Дунай во время паводка без одного весла было чистым самоубийством. – И что…

– И в днище дырка, – добавил он с непритворной дрожью в голосе.

Я уставился на него, неспособный ни на что, кроме как туповато твердить за ним его же слова. Несмотря на палящее солнце и раскаленный песок, вокруг нас словно сгустился леденящий холод. Приятель встал и мрачным кивком позвал меня в сторону палатки, стоящей в нескольких ярдах от костра. Каноэ лежало точно так же, как и ночью, ребрами кверху, весла, вернее, весло – рядом, на песке.

– Одно осталось, – сказал швед, подбирая его. – А вот и дыра.

На языке у меня вертелось признание, что я своими глазами видел оба весла всего несколько часов назад, но, подумав секунду, я промолчал. Просто подошел посмотреть, что случилось.

В каноэ зияла длинная узкая щель, как будто из него аккуратно вытащили тонкую щепку. Видимо, днище пропорол острый выступ камня или сучок коряги. Осмотр показал, что оно пробито насквозь. Спусти мы лодку на воду – и она неизбежно пошла бы ко дну. Сперва, конечно, дерево бы разбухло, на время закрыв отверстие, но на середине реки туда бы хлынула вода, и каноэ с низкими бортами, переполнившись, затонуло бы.

– Похоже, заготавливают жертву для обряда, – пробормотал приятель, больше себе, чем мне. – Вернее, две жертвы, – добавил он, наклонившись и проведя пальцами вдоль щели.

Это что еще за глупости? Я принялся насвистывать, нарочито не обращая внимания на его слова, – как частенько веду себя, когда совершенно обескуражен.

– Вчера-то дырки не было, – сообщил швед, глядя куда угодно, только не на меня.

– Сами и разодрали, пока тащили на берег, – бросив свистеть, отозвался я. – Камни-то вон какие острые…

И осекся оттого, что друг посмотрел мне прямо в глаза. Я не хуже его видел, как беспомощно мое объяснение. Начать с того, что на берегу просто-напросто не было никаких камней.

– А вот это как понимать? – тихо спросил он, указывая на лопасть.

Осмотрев весло, я похолодел от странного чувства. Лопасть сточили со всех сторон, сточили изящно, словно кто-то заботливо отшкурил ее, сделав такой тонкой, что первый же энергичный гребок обломил бы весло по локоть.

– Кто-нибудь из нас ходил во сне и добрался до весел, – промямлил я. – Или… или ветер швырял песок так, что лопасть ободралась. Предположим.

– Хм… – усмехнулся, отворачиваясь, швед. – Ну так-то все можно объяснить.

– А второе весло ветер унес туда, где его смыло вместе с куском берега, – проорал я ему вслед, твердо настроившись найти причину для всего, что бы он ни показал.

– Ясно, – крикнул он в ответ, снова поглядев на меня прежде, чем скрыться в кустах.

Помню, что, оставшись наедине со следами загадочных проделок, я первым делом подумал: «Здесь поработал кто-то из нас, и это точно не я». И тут же возразил сам себе, что это просто смешно. Чтобы мой напарник, друг, которому я доверял в добром десятке походов, сознательно приложил к этому руку? Предположить невозможно, ни на минуту! Столь же абсурдной казалась мысль, что невозмутимый и в высшей степени практичный человек внезапно свихнулся и ударился в какие-то безумства.

И все-таки даже сейчас, солнечным днем, в окружении буйной красоты больше всего меня тревожила, подогревая страхи, твердая уверенность в том, что сознание приятеля претерпело какую-то непонятную перемену. Он нервничал, робел, подозревая что-то, о чем не желал говорить, наблюдал за цепочкой тайных и до сих пор замалчиваемых событий – словом, ждал кульминации, и, судя по всему, очень скорой. Мысль об этом возникла в голове интуитивно – понятия не имею, откуда.

Я торопливо осмотрел землю вокруг палатки, но замеры, которые я сделал в ночи, остались прежними. В песке я заметил глубокие впадины в форме небольших воронок разной глубины и размеров – от чайной чашки до солидного размера миски. Несомненно, эти миниатюрные кратеры – такие же проделки ветра, как и унесенное в воду весло. Вот пробоину в каноэ объяснить сложнее, но, в конце концов, при высадке мы могли пропороть его чем-то острым. Осмотр берега не подтвердил мою теорию, но я все цеплялся за нее той тающей частью моего сознания, которую звал здравым рассудком. Хоть какое-то объяснение было необходимо, как необходима хоть какая-то рабочая гипотеза происхождения Вселенной – сколь угодно абсурдная – для счастья каждого человека, который выполняет свой долг перед этим миром и смело встречает жизненные препятствия. В тот момент аналогия казалась мне на редкость точной.

Я торопливо принялся разогревать смолу, и швед тут же присоединился к работе, хотя даже при самом лучшем раскладе отплыть мы смогли бы только на следующий день. Между делом я обратил его внимание на воронки в песке.

– Видел, видел, – отозвался он. – По всему острову. Но ты, конечно, и их сумеешь объяснить!

– Разумеется. Ветер, – без колебаний ответил я. – Неужто никогда не встречал на улицах крошечные смерчи, которые крутят и вертят все, что в них попадет? А песок рыхлый, разлетается без труда – только и всего.

Приятель ничего не ответил, и некоторое время мы работали молча. Я исподтишка поглядывал на него, а он, судя по всему, на меня. Казалось, он внимательно прислушивался к чему-то неслышному – мне или, пока что, вообще, – потому что постоянно вертел головой, посматривая то на ивы, то на небо, то на реку, поблескивающую сквозь кусты. Иногда даже прикладывал к уху ладонь и сидел так несколько минут. Мне, однако, ничего не объяснял, а сам я не спрашивал. И пока он латал каноэ с ловкостью и мастерством настоящего краснокожего, я радовался, что он поглощен работой, потому что на сердце у меня лежало смутное опасение, что разговор может пойти о том, как сдвинулись ивы. А если он тоже это заметил, на игру воображения все уже не спишешь.

– Странное дело, – скороговоркой, словно хотел поскорее отделаться от какой-то мысли, вдруг пробормотал приятель. – Странное… Я про вчерашнюю выдру.

Пойманный врасплох, поскольку ожидал совсем другого, я резко поднял голову.

– Да, тут дикие места. Выдры ужасно пугливы и…

– Я не о том, – перебил он. – Тебе не кажется… не показалось… что на самом деле это была не выдра?

– А кто же еще, ради всего святого?

– Знаешь, я увидел ее раньше, чем ты, и сперва она была… гораздо крупнее.

– Ты глядел вверх по течению, на фоне заката, вот тебе и почудилось, – упорствовал я.

Швед смотрел на меня отсутствующим взглядом, занятый какой-то мыслью.

– У нее были невероятно желтые глаза, – словно сам себе сообщил он.

– И тут дело в солнце, – грубовато хмыкнул я. – Ты еще спроси, почему тот, в лодке…

Мне вдруг расхотелось договаривать. Приятель вновь обратился в слух, вертя головой вслед за ветром, и что-то в его лице заставило меня смолкнуть. Похоже, он даже не заметил, как я осекся. Беседа прервалась, мы молча конопатили лодку. Минут через пять, однако, он, с дымящейся смолой в руках, мрачно взглянул на меня поверх каноэ.

– Если хочешь знать, – медленно произнес он, – про существо в лодке я тоже гадал, что оно такое. Мне показалось, что перед нами не человек. Его посудина появилась так внезапно, словно вынырнула прямо из воды.

И снова я расхохотался ему в лицо, на этот раз с примесью раздражения и даже злости:

– Знаешь что? Остров и так – сплошная загадка, не хватало еще населять его какой-то выдуманной ерундой! Лодка была просто лодкой, человек – просто человеком, и он постарался убраться отсюда вниз по течению как можно быстрей, мы и моргнуть не успели. И выдра была просто выдрой, так что не делай из себя дурака!

Швед все так же, мрачно, но без обиды, глядел на меня. Его молчание придало мне сил.

– И ради бога, перестань притворяться, будто что-то слышишь, – продолжал я. – А то я подпрыгиваю от страха, а на самом деле шумит только река да жуткий штормовой ветер.

– Дурака? – тихо и потрясенно переспросил приятель. – Да это ты строишь из себя дурака! Ведешь себя как типичная жертва. Будто не замечаешь того же, что и я, – усмехнулся он со смесью презрения и усталости в голосе. – Лучшее, что можно сделать, – сидеть тихо и стараться сохранить трезвую голову. Вялые попытки самообмана только сделают правду более горькой, когда придется с нею столкнуться.

На том и закончились мои жалкие усилия все объяснить – возразить было нечего, я хорошо понимал, что друг прав, и дурака из себя строю именно я. На этом этапе нашего приключения он с легкостью вырвался вперед, и меня брала досада, что я оказался в стороне и выгляжу менее проницательным, менее чутким к необыкновенным событиям и просто-напросто не замечаю многого, что творится у нас под носом. Он-то явно понял все с самого начала. Но в тот момент я совершенно не улавливал смысла его слов о какой-то жертве, которую именно мы призваны удовлетворить. С этой минуты я перестал притворяться, и мой испуг многократно вырос, достигнув апогея.

– Но в чем ты совершенно прав, – добавил приятель прежде, чем тема была исчерпана, – так это в том, что лучше не говорить, а еще лучше – не думать о происходящем, потому как что человек подумает – то он и скажет, а что он скажет – то и случится.

После обеда, пока заплата в лодке сохла и твердела, мы пытались ловить рыбу, проверяли герметичность каноэ, собирали дрова и наблюдали, как растет уровень воды. Иногда вдоль берега проплывали груды коряг, и мы вылавливали их длинными ивовыми ветками. Остров становился все меньше – от него с громким бульканьем и брызгами отрывались участки берега. Часа четыре погода стояла ясная, а затем, впервые за три дня, ветер начал слабеть. Собравшиеся на юго-западе облака стали медленно расползаться по небу.

Затишье принесло огромное облегчение – постоянный гул, треск и грохот ужасно расшатывали нервы. Выяснилось, однако, что тишина, внезапно наступившая около пяти, угнетает ничуть не меньше. Шум реки давил на свой лад, наполняя воздух глубоким рокотом, более музыкальным, чем вой урагана, но бесконечно более монотонным. Голос ветра то взлетал, то падал, высвистывая вечную музыку стихий, выпевая множество нот, в то время как в песне реки, состоявшей максимум из трех – тусклых, полных чуждой ветру скорби, – слышалась мне в тогдашнем нервном состоянии мелодия обреченности.

Внезапное исчезновение яркого солнца стерло из виду все, что дарило радость, а поскольку пейзаж и так казался зловещим, смена погоды ощущалась резкой и тягостной. Сумерки усилили тревожность, и я поймал себя на том, что высчитываю, как скоро после заката взойдет на востоке полная луна и не помешают ли ей сгустившиеся тучи.

Ветер налетал изредка, слабыми порывами, река казалась все черней, а ивы все плотнее друг к другу. Они шевелились словно бы сами по себе, шепчась, несмотря на безветрие, и странно подергиваясь от корней до кроны. Совершенно заурядные вещи, действуя на воображение, нагнетают ужас гораздо сильней непривычных, так что столпившиеся в темноте кусты, причудливые и гротескные, напомнили мне затаившихся живых тварей. Казалось, сама их обыденность маскирует недружелюбие и злобу. Силы здешних мест с наступлением ночи приблизились, сосредоточившись на острове и в первую очередь на нас. Как будто мои самые неприятные ощущения обрели форму.

Днем я хорошенько отоспался, что позволило более-менее восстановиться после бессонной ночи, зато сделало меня более восприимчивым к вездесущим призрачным чарам. Я боролся: высмеивал собственные чувства, клеймил их бестолковыми, детскими и наверняка имеющими какое-нибудь простое и естественное объяснение. И все-таки, несмотря на усилия, они окрепли так, что я боялся ночи, как заблудившийся в лесу ребенок боится наступления темноты.

Мы тщательно укрыли каноэ непромокаемой тканью, а уцелевшее весло швед надежно привязал к дереву, чтобы ветер не утащил и его. С пяти часов я возился у котелка – в тот вечер была моя очередь готовить ужин. В запасе у нас были картошка, лук, бекон с салом, для аромата, и гуща на дне котелка от всего, что тушилось здесь раньше. Под конец я собирался накрошить в блюдо черного хлеба, а затем подать повидло из слив с сахаром и крепкий чай с сухим молоком. Подле меня лежала добрая куча дров, да и полное безветрие облегчало хлопоты. Приятель лениво наблюдал за мной, деля внимание между чисткой трубки и раздачей бесполезных советов – законная привилегия того, кто сегодня не на дежурстве. Весь день он вел себя очень мирно – переконопачивал каноэ, поправлял растяжки палатки и вылавливал из воды коряги, пока я спал. Никаких неприятных разговоров больше не заводил, разве что в какой-то момент заметил, что остров потихоньку разрушается и стал чуть ли не на треть меньше, чем при высадке.

Котелок как раз забурлил, когда я услышал, как приятель окликает меня с берега, куда забрел, пока я был занят ужином. Я подбежал к нему.

– Вот послушай, – предложил он, – и скажи: что ты об этом думаешь?

Он приложил ладонь ковшиком к уху, как уже делал не раз.

– И теперь не чувствуешь? – спросил он, с любопытством наблюдая за мной.

Стоя рядом, мы внимательно прислушались. Сперва до меня доносились только шум воды да бульканье пузырей на поверхности. Ивы стояли недвижно и молча. Затем я услышал слабый звук, похожий на звон далекого гонга. Казалось, он идет из темных болот и кустарников.

Звучал он через равные промежутки – не колокол, не гудок дальнего парохода. Нет, я мог сравнить его только с огромным гонгом, висящим где-то в небесной вышине и раз за разом, удар за ударом, поющим приглушенную металлическую ноту, мягкую и музыкальную. Стоило мне расслышать его, как сердце у меня заколотилось.

– Я-то целый день слушаю, – поделился со мной приятель. – Пока ты спал, гудело по всему острову. Я обошел окрестности, но так и не смог подобраться достаточно близко, чтобы разглядеть, что это и где. Иногда вроде бы гудит над головой, а иногда из-под воды. Пару раз я готов был поклясться, что гудит вообще у меня внутри – ну, знаешь, как из другого измерения.

Я был слишком озадачен, чтобы толком вникнуть в его слова. Вслушиваясь в загадочный гул, я пытался соотнести его с любым знакомым звуком, какой только мог вспомнить, но безуспешно. Он менял направление: то приближался, то почти совсем исчезал. Не могу назвать его зловещим – звучал он без сомнения музыкально, – и все же рождал тревожное чувство, вызывавшее желание никогда больше его не слышать.

– Ветер дует в песчаные воронки, – предположил я, решительно настроенный найти объяснение. – Или кусты скребут друг о друга после шторма.

– Звук идет с болота, – ответил друг, проигнорировав мои слова. – Отовсюду сразу. И каким-то образом связан с ивами…

Его ответ напугал меня: с одной стороны, я его боялся, с другой – интуитивно понимал, что так оно и есть.

– Именно потому, что стихла буря, мы его и услышали. Раньше она заглушала. Мне кажется, это кричат…

Я метнулся к костру, будто бы привлеченный бульканьем, сообщавшим, что рагу в опасности, а на самом деле пытаясь избежать дальнейших обсуждений. Они никак не входили в мои планы. Я боялся, что приятель заведет речь о богах, стихиях или еще о чем-то тревожном, а мне хотелось держать себя в руках в преддверии того, что еще может случиться. До отплытия оставалась одна ночевка, и пока неизвестно, что она принесет.

– Накроши хлеба в котелок! – крикнул я, яростно помешивая аппетитное варево и усмехаясь при мысли о том, что хлопоты с ужином помогут нам обоим сохранить рассудок.

Приятель медленно подошел к дереву, снял мешок с провизией, порылся в его таинственных глубинах и вдруг высыпал все содержимое на подстилку у своих ног.

– Скорей! – поторопил я. – Кипит вовсю.

Швед разразился хохотом, который мне не понравился. Это был деланый смех – не то чтобы совсем ненатуральный, скорее, безрадостный.

– Тут ничего нет! – кричал он, держась за бока.

– Я хлеба просил.

– Нету! Нету хлеба. Стащили!

Я уронил поварешку и подскочил к нему. Все содержимое мешка лежало на подстилке – все, кроме буханки.

Груз растущих страхов обрушился на меня всей своей тяжестью. И тогда я тоже расхохотался. Больше-то ничего не оставалось, и звук собственного смеха позволил мне понять приятеля. Взрыв неестественной веселости был вызван психическим напряжением, подавленные эмоции вырвались, сработал предохранительный клапан. И замер точно так же – сразу у обоих.

– Что за преступная глупость! – воскликнул я, упорно цепляясь за разумные объяснения. – Я напрочь забыл купить хлеба в Пресбурге! Болтовня продавщицы заморочила мне голову, и я, скорее всего, оставил буханку на прилавке…

– И овсянки гораздо меньше, чем утром, – перебил меня швед.

Я сердито размышлял, что нечего привлекать к этому внимание, а вслух ответил, яростно помешивая рагу:

– На завтра хватит, а в Коморне или Гране раздобудем сколько угодно. Через сутки будем уже в десятках миль отсюда.

– Надеюсь, с божьей помощью, – пробормотал приятель, укладывая вещи обратно в мешок. – Если только нас раньше не успеют принести в жертву, – глуповато хмыкнув, добавил он.

Бормоча себе что-то под нос, но так невнятно, что я счел вполне естественным не обращать на это внимания, он затащил мешок в палатку – полагаю, для безопасности.

Ужин прошел мрачно, при свете костра мы ели молча, пряча друг от друга глаза. Умылись, приготовили ночлег, закурили, и вот тут-то, когда в голове не осталось мыслей о делах, дурное предчувствие, мучившее меня весь день, стало еще острее. Это еще не был реальный страх, но сама его неясность угнетала гораздо сильней, чем если бы я мог нацепить на него какую-то табличку и взглянуть ему прямо в лицо. Диковинный звук, похожий на удары гонга, теперь шел почти беспрерывно и наполнял тишину ночи уже не отдельными ударами, но смутным, непрестанным гулом. Он доносился то спереди, то сзади. То казалось, он идет из кустов слева, то из зарослей справа. Чаще всего он зависал прямо над головой, словно шелест крыльев. Гудело со всех сторон: сзади, спереди, по бокам и сверху, полностью окружая нас и действительно не поддаваясь описанию. Ничто, известное мне, не могло сравниться с бесконечным приглушенным гулом, что поднимался над безлюдным миром ив и болот.

Курили мы фактически молча, напряжение росло с каждой минутой. Плохо, что мы не знали, чего ожидать, и потому не могли приготовиться к обороне. Ничего нельзя было предвидеть. Объяснения, родившиеся при свете солнца, теперь казались глупыми и неубедительными. Становилось все яснее, что, хочу я того или нет, откровенный разговор неизбежен. В конце концов, впереди ночь, нам в любом случае придется спать бок о бок в одной палатке. Я понимал, что просто не смогу больше без поддержки острого ума моего приятеля. И все-таки как мог оттягивал критический момент и старался пропускать мимо ушей обрывки фраз, которые он бросал в никуда, или просто хмыкать в ответ.

Некоторые из них подогревали мою тревожность, подтверждая многое из того, что я и сам предполагал, но с совершенно иной точки зрения, что делало их гораздо убедительнее. Он швырял их в меня так бессвязно, будто основа его размышлений была тайной для него самого, а обрывки фраз – просто кусками, которые он не мог переварить и избавлялся от них, выплескивая вслух. Речь приносила ему облегчение, как рвота – больному.

– В нас есть что-то, что провоцирует беспорядок, разрушение, распад – наш распад, – бормотал он, глядя, как между нами полыхает костер. – Где-то мы сбились с безопасного пути.

А в другой раз, когда гонг снова приблизился и громче обычного зазвучал над головами, проговорил словно бы самому себе:

– Думаю, на граммофонную пластинку он бы не записался. Я вообще его слышу не ушами. Вибрация идет как-то иначе, гудит словно бы внутри меня, именно так, как предположительно должен восприниматься звук другого измерения.

Я умышленно не ответил, придвинулся к огню и всмотрелся в темноту. На небе клубились тучи, не давая пробиться свету луны. По-прежнему было очень тихо, так что река и лягушки разошлись в полную силу.

– Есть в нем нечто, – продолжал швед, – максимально далекое от обыденности. Он нездешний. Его можно описать одним словом: нечеловеческий. В смысле, звук, вообще не связанный с человеком.

Избавившись и от этого непереваренного куска, друг на какое-то время примолк, а я вдруг испытал облегчение – высказанная мысль очень здорово выразила мои собственные чувства, как бы огородив словами ее угрюмое блуждание туда-сюда в моей голове.

Смогу ли я когда-нибудь забыть одиночество той дунайской стоянки? Казалось, мы одни на планете! Мысли без конца устремлялись к многолюдным городам и поселкам. Честно говоря, я бы душу отдал за то, чтобы снова поймать ощущение, с которым проплывал мимо десятков баварских деревень, за банальную людскую обыденность – крестьян с пивными кружками, столы под деревьями, яркий солнечный свет и руины замка на скале за церковью с красной крышей. Сейчас меня обрадовали бы даже туристы.

Ужас, который я испытывал, не походил на обычный страх неизведанного. Он был не в пример сильней, причудливей и, казалось, рос из какого-то смутного древнего кошмара, боязни более глубинной, чем все, что я знал или мог себе представить. Мы «сбились», как выразился швед, и забрели в такое место или такую ситуацию, где риск велик, но непонятен, где кругом лежат границы неизведанного мира, пространство, которое обитатели некой вселенной считают своим, своего рода замочная скважина, через которую они подглядывают за Землей, сами оставаясь невидимыми, – точка, где завеса между мирами порядком истончилась. Если наше пребывание здесь затянется, нас перетащат через границу, лишат того, что мы зовем собственной жизнью, но путем психического, а не физического воздействия. В этом смысле, по словам приятеля, мы можем поплатиться за наше приключение – став сакральной жертвой.

К нам подбирали разные ключи – к каждому в меру его впечатлительности и воли к сопротивлению. Я смутно истолковал происходящее как намеренный злобный умысел могучих стихий, растревоженных нами, возмущенных дерзким вторжением в их родовое гнездо, в то время как приятель мой представил, что мы невзначай нарушили границы какого-нибудь древнего святилища, где до сих пор царят прежние боги, куда впечатано мощное поклонение их почитателей, и часть его души, хранившая родовую память, поддалась старым языческим чарам.

В любом случае мы попали в место, не оскверненное человеком, очищенное ветрами от его грубого влияния, место, где рукой подать до призрачных сил – увы, враждебных. Никогда – ни раньше, ни потом – на меня не накатывал такой вал неописуемых предположений о потустороннем мире, о других формах жизни, об эволюции, что не параллельна человеческой. В итоге разум наш пал бы под тяжестью мрачных чар, а нас самих втянули бы через границу в чужой мир.

Даже мелочи подтверждали загадочность острова и теперь, в воцарившейся вокруг костра тишине, проявились настолько, что сознание наконец смогло их отметить. Сама атмосфера служила увеличительным стеклом, искажавшим события: плывущая по течению выдра, подающий знаки лодочник, дрожащие ивы – все лишилось привычных черт и предстало в новом обличье, в каком существовало по ту сторону границы, в иных мирах. Предстало не только передо мной – перед всем родом людским. Мы коснулись самого края явления, совершенно незнакомого человечеству. Это был опыт нового порядка, неземной в прямом смысле этого слова.

– Их намеренный расчет – вот что сводит храбрость к нулю, – неожиданно сказал швед, словно читая мои мысли. – Иначе все можно было бы оправдать разыгравшимся воображением. Но весло, каноэ, пропавшая еда…

– Разве я не объяснил все это одним махом? – раздраженно перебил я.

– Объяснил, – сухо согласился приятель. – Еще как объяснил.

Он продолжал отпускать привычные замечания про решимость здешних сил заполучить жертву, но я, наконец-то упорядочив мысли, понял, что это просто крик души – от испуга, что ее жизненно важная часть может быть захвачена или уничтожена. Ситуация требовала такого уровня мужества и спокойствия, которого не мог достичь ни один из нас, и никогда раньше я так отчетливо не ощущал в себе две личности сразу – одна толковала происходящее, другая, напуганная до невозможности, высмеивала глупые толкования.

Тем временем куча дров совсем истаяла, костер угасал в непроглядной ночи. Никто из нас не пошевелился, чтобы пополнить запас, так что темнота подступила прямо к глазам. Совсем рядом, за пределами круга света, разлилась непроглядная тьма. Ивы изредка шелестели от шального вихря, но кроме этого не слишком приятного звука царила глубокая и гнетущая тишь, нарушаемая лишь журчанием реки и гулом над головой.

Мне вдруг показалось, что оба мы соскучились по крикливой компании ветров.

В конце концов, когда один из редких порывов затянулся настолько, будто шторм вот-вот мог подняться снова, я дошел до критической точки – точки, где стало понятно, что, если я прямо сейчас не найду облегчения в простых обыденных словах, я закачу такую истерику, что худо будет нам обоим. Я поворошил костер, так что в нем вновь поднялось пламя, и резко повернулся к приятелю. Он тут же вскинул голову.

– Не могу я больше притворяться! – выпалил я. – Мне не нравятся ни остров, ни темнота, ни звуки, ни собственные кошмарные ощущения. Все это совершенно выбило меня из колеи! Я просто помираю со страху, честное слово! Если б знать, что на другом берегу все иначе, – клянусь, я бы туда вплавь бросился!

Загорелое обветренное лицо шведа побелело. Он посмотрел мне прямо в глаза и ответил хладнокровно, хотя именно спокойный тон выдавал его крайнюю взволнованность. И все-таки в данный момент он явно был более сильным из нас, хотя бы за счет своей флегматичности.

– Дело не в реальности, от которой можно было бы сбежать, – объяснил он тоном врача, диагностирующего тяжелую болезнь. – Нам придется сидеть смирно и ждать. Вокруг собрались силы, способные за секунду перебить стадо слонов с той же легкостью, с какой мы прихлопываем муху. Единственный шанс – полностью затаиться. Возможно, именно в нашей ничтожности – наше спасение.

Я не нашел ответных слов, но лицо мое выразило не менее дюжины вопросов, будто я слушал описание недуга, симптомы которого ставили меня в тупик.

– Хотя хозяев острова явно тревожит наше присутствие, они до сих пор нас не обнаружили – не вычислили, как сказал бы американец, – растолковал приятель. – Бродят вокруг, как будто ищут утечку газа. Весло, каноэ и провизия говорят о том же. По-моему, они чувствуют нас, но не видят. Надо сохранять спокойствие – они ловят наши мысли. И контролировать сознание, иначе нам конец.

– Думаешь, мы погибнем? – пробормотал я, леденея от ужаса.

– Хуже, не в пример хуже, – сказал он. – Смерть, в зависимости от взглядов, означает либо исчезновение, либо свободу от земной ограниченности чувств, но не влечет за собой изменения личности. Ты не станешь другим в один миг только потому, что лишишься тела. А нас может ждать радикальная перемена, полная деформация, жуткая потеря себя – гораздо хуже, чем смерть или исчезновение. Нас угораздило разбить лагерь в месте, где чужой мир соприкасается с нашим, где завеса между ними истончилась так…

Какой ужас! Он использовал мою собственную фразу, мои слова!

– …что они знают: мы находимся по соседству.

– Да кто – они? – не выдержал я.

Я позабыл про ивы, трепещущие в тишине и безветрии, про гул над головой – про все, кроме ожидания ответа, которого я боялся больше, чем способен был объяснить.

Швед понизил голос, подался вперед, чуть нависнув над огнем, с лицом, изменившимся так непонятно, что я невольно опустил глаза, избегая его взгляда.

– Всю свою жизнь, – сказал он, – я очень странно и ярко ощущал другую реальность – в каком-то смысле не очень далекую от нашего мира, но совершенно иную, где неустанно творятся великие дела, где огромные и ужасные создания спешат мимо, преследуя грандиозные цели, по сравнению с которыми земные события – взлеты и падения наций, участь империй, судьбы армий и континентов – не более, чем прах на чаше весов. Я имею в виду грандиозные цели, касающиеся напрямую души, а не косвенно ее проявлений…

– Давай прямо сейчас… – начал было я, перебив его, потому что мне стало казаться, что я столкнулся лицом к лицу с умалишенным.

Но он буквально захлестнул меня наконец-то прорвавшимся потоком слов:

– На твой взгляд, мы встретили духов стихий, на мой – древних богов. Но вот что я скажу: они ни то ни другое. Иначе мы имели бы дело с силами, которые и раньше общались с людьми, зависели от их поклонения и жертвоприношений, тогда как эти, вокруг нас, вообще не относятся к человечеству, их мир соприкоснулся с нашим как раз в здешних местах по чистой случайности.

От мысли, которую слова приятеля в мрачной тишине одинокого острова сделали такой убедительной, меня слегка затрясло. Я с трудом владел собой.

– И что ты предлагаешь?

– Жертву. Нас может спасти жертвоприношение, которое отвлечет их, а мы тем временем скроемся прочь. Когда волки останавливаются, чтобы сожрать собак, у саней есть возможность уехать. Правда, пока я не вижу шансов найти кого-нибудь вместо нас.

Я ошарашенно уставился на него, пугаясь блеска в глазах.

– Дело, разумеется, в ивах, – продолжил он. – Ивы маскируют тех, потусторонних, но те чувствуют нас. Если позволим разуму выдать наш страх, мы пропали, пропали окончательно.

Приятель выглядел так искренне и уверенно, что у меня не осталось сомнений: он нормален и настолько здравомыслящ, насколько вообще может быть человек.

– А если продержимся всю ночь, – добавил он, – то при свете дня сможем выбраться незамеченными, вернее, нераскрытыми.

– Но ты и в самом деле считаешь, что жертва…

Стоило мне заговорить, как звук гонга завис прямо над нашими головами, однако осечься меня заставил не он, а перепуганное лицо друга.

– Тсс! – прошипел он, подняв ладонь. – Не упоминай их чаще нужного. Не называй по имени. Назвать – значит, раскрыть. Имя – верный ключ, и потому наша единственная надежда – как можно меньше замечать, чтобы не заметили нас.

– Даже в мыслях?

– Особенно в мыслях! – необычайно возбужденно ответил швед. – Наши размышления вихрем закручиваются в их мире. Надо держать чужаков как можно дальше от нашего разума, чего бы это ни стоило.

Я поворошил костер, чтобы не дать черноте окончательно завладеть нами. Никогда я так не тосковал по солнцу, как в кромешной тьме того летнего вечера.

– Ты спал прошлой ночью? – внезапно спросил приятель.

– Немного, после рассвета, – обтекаемо ответил я, стараясь следовать его инструкциям, которые инстинктивно казались мне верными. – Ветер мешал, конечно…

– Ясно. Хотя шумел-то не ветер.

– Так ты тоже слышал?

– Бесчисленное множество мелких шагов, – немного поколебавшись, подтвердил он. – И еще кое-что…

– Когда на палатку навалилось и прижало ее что-то огромное? Как будто нас пытались удушить?

Друг многозначительно кивнул:

– Отчасти, да. Мне показалось, что отяжелела сама атмосфера – ее вес возрос так, что мог раздавить нас.

– А что ты думаешь об этом? – продолжал я, указывая наверх, где непрерывно гудел звук гонга, взмывая и падая подобно ветру.

– Это их голос, – мрачно прошептал швед. – Голос их мира, гул чужих краев. Грань тут настолько тонка, что он каким-то образом проникает к нам. Но если ты внимательно вслушаешься, то поймешь, что он не столько сверху, сколько вокруг. Среди ив. Ивы гудят, потому что именно они стали символом сил, обернувшихся против нас.

Я не до конца уловил его мысль, но догадки в моей голове явно были созвучны его идеям. Я осознал примерно то же самое, только не так хорошо проанализировал. На языке уже вертелось признание в галлюцинациях с участием взлетающих силуэтов и ходячих кустов, как вдруг приятель снова наклонился ко мне при свете костра. Меня поразили его спокойствие, выдержка и очевидный контроль над ситуацией. И этого человека я долгие годы считал бесстрастным и прозаичным!

– Слушай, – зашептал он. – Единственное, что нам остается, – делать вид, будто ничего не происходит, следовать обычным привычкам: готовиться ко сну и так далее. Притвориться, что мы ничего не чувствуем и не замечаем. Происходящее – вопрос исключительно разума, и чем меньше мы помним о чужаках, тем больше у нас шансов выбраться. Не думай: ведь что подумаешь, то и случится!

– Хорошо, – выдавил я, еле дыша от его странных рассуждений. – Хорошо, я попробую, только объясни мне сперва, что, на твой взгляд, за странные впадины в земле вокруг нас? Что за песчаные воронки?

– Нет! – вскрикнул он, от волнения забыв о шепоте. – Я не смею, просто не смею выразить свою догадку словами. Если ты не догадался, я очень рад. Даже не пытайся. Они вложили эту мысль мне в голову, изо всех сил постарайся помешать им вбить ее в твою.

Он снова понизил голос до шепота, и я не стал давить на него с расспросами. Во мне и так было столько ужаса, что тот почти не вмещался. Разговор иссяк, мы закурили в полной тишине.

И вдруг мелочь, на первый взгляд вроде бы неважная, на минуту заставила меня взглянуть на все по-другому. Так бывает, когда нервы чересчур напряжены. Я заметил пляжные туфли, которые мы обували, садясь в каноэ. Дырка на носке внезапно напомнила мне о лондонском магазине, где я их приобрел, о том, с какой сложностью продавец подобрал мне размер, и другие подробности этого малоинтересного, но жизненного события. И тут же передо мной предстал современный, полный скептицизма мир, жителем которого я был дома. Вспомнились ростбиф и эль, автомобили и полисмены, духовые оркестры и еще десяток вещей, которые олицетворяли самую суть обыденности и повседневности. Эффект оказался мгновенным и ошеломил меня самого. Психолог сказал бы, что меня просто-напросто накрыла бурная реакция на напряженную атмосферу и события, которые нормальному человеку покажутся поразительными и невозможными. Но какова бы ни была причина, она мгновенно сняла чары с моей души и на краткий миг подарила чувство бесстрашия и абсолютной свободы. Я поднял глаза на друга.

– Ах ты старый язычник! – заорал я, хохоча ему в лицо. – Кретин суеверный! Врун! Идолопоклонник!..

Я осекся, охваченный прежним страхом, и попытался приглушить звук собственного голоса, будто выкрикивал что-то богохульное. Швед, разумеется, услышал мой безумный вопль во тьме над головой – так же, как и внезапный шорох в воздухе, словно кто-то подбирался все ближе. Несмотря на загар, приятель посерел, как пепел, вскочил и вытянулся у костра – прямой, как палка.

– А вот теперь, – беспомощно и с отчаянием сказал он, – нужно бежать! Тут нельзя оставаться, сворачиваем лагерь и прочь – вниз по реке!

В голосе его звучал дикий, безнадежный ужас, которому он так долго сопротивлялся и который все-таки настиг его.

– В темноте? – воскликнул я, трясясь от страха после истерического всплеска и все же осознавая наши шансы лучше, чем он. – Чистое безумие! Река разлилась, а у нас только одно весло. Кроме того, мы лишь углубимся в их страну. Впереди на пятьдесят миль нет ничего – только ивы, ивы, ивы!

Приятель в полуобморочном состоянии осел на песок. Позиции вдруг поменялись, как стеклышки в калейдоскопе самой природы, контроль за нашими силами перешел в мои руки. Его сознание, достигнув апогея, начало слабеть.

– Зачем, зачем, во имя всего сущего, ты это сделал? – прошептал он с неподдельным ужасом в голосе и на лице.

Я обошел костер. Взяв руки шведа в свои, я опустился на колени, посмотрел прямо в его перепуганные глаза и твердо сказал:

– Мы снова разожжем огонь и устроимся на ночлег. На рассвете полным ходом отправимся в Коморн. А теперь соберись хоть немного и вспомни собственный совет не думать о страхе!

Приятель ничего не ответил, и я понял, что он согласен и готов меня слушаться. Необходимость встать и двинуться в темноту за дровами служила в какой-то степени облегчением. Близко, почти касаясь друг друга, мы пробирались среди кустов вдоль берега. Гудение над головами не смолкало, наоборот, на мой взгляд, становилось громче по мере того, как мы, дрожа, отходили от костра.

Мы возились посреди густых зарослей, выкорчевывая какую-то корягу, застрявшую там с прошлого наводнения, как вдруг швед вцепился в меня так, что я чуть не рухнул на песок. Оказалось, он споткнулся и повис на мне, чтобы не упасть. Я слышал, как он дышит – короткими частыми всхлипами.

– Смотри! Боже мой! – шептал он, показывая на огонь, который теперь горел футах в пятидесяти от нас, и первый раз в жизни я услышал, как друг всхлипывает от ужаса. Я проследил за его пальцем, и, клянусь, сердце мое на секунду замерло.

В тусклом свете костра что-то двигалось!

Я видел все сквозь пелену, висевшую у меня перед глазами, как тюлевый занавес на задах сцены в театре – немного расплывчато. Перед нами был не зверь, не человек, а существо величиной с группу животных, сгрудившихся вместе, словно две или три лошади медленно двигались бок о бок. Швед разглядел то же самое, хотя сформулировал иначе: ему видение напомнило кущу ив, округлую сверху и колеблющуюся по всей поверхности – «вилось как дым», – описывал он погодя.

– Оно приземлилось среди кустов, – с присвистом всхлипывал он. – Смотри же, ради бога! К нам ползет! Они нашли нас!

Я бросил испуганный взгляд на расплывчатое нечто, которое, колыхаясь, лезло к нам сквозь кусты, попятился и рухнул спиной в затрещавшие ветки, которые, конечно, не выдержали моего веса, и я приземлился на песок, а швед – на меня. Я почти не понимал, что происходит, леденящий ужас вырывал нервы из плоти, крутил их, вертел и, дрожащими, возвращал на место. Я крепко зажмурил глаза, в горле, мешая дышать, стоял ком, сознание словно разбухло, вырываясь наружу, уступая место ощущению, что я теряю его и вот-вот умру.

Тело пронзила острая боль, и я понял, что это друг так вцепился в меня при падении, что чуть не изувечил.

Однако именно боль, как заявил он впоследствии, и помогла мне, заставив забыть о тех, других, и сосредоточиться на ней как раз тогда, когда меня чуть не схватили. Боль скрыла мой разум почти в момент контакта и все-таки вовремя для того, чтобы избежать ужасной атаки. Сам он, по его словам, в этот миг упал в обморок, что его и выручило.

Не знаю, сколько прошло времени, помню только, как я уже пытаюсь выбраться из скользкого переплетения ивовых ветвей, а приятель протягивает мне руку. Я ошеломленно уставился на него, потирая кисть, которую он мне выкрутил, и не находя слов.

– Я потерял сознание на пару минут, – сообщил он. – Это меня и спасло: позволило не думать о них.

– Ты мне чуть руку не сломал! – Я наконец-то обрел дар речи, хотя оторопь не спадала.

– А это спасло тебя! – обрадовался он. – Нам удалось пустить их по ложному следу – гудения нет, оно смолкло, во всяком случае, пока!

И тут меня опять накрыло волной истерического смеха. На сей раз она передалась и приятелю – нас сотрясали мощные целительные взрывы хохота, приносящие огромное облегчение. Вернувшись к костру, мы подбросили столько дров, что тот мигом запылал. Упавшая палатка бесформенной грудой лежала на земле.

Мы принялись устанавливать ее заново, то и дело спотыкаясь и увязая в песке.

– Надо же – кругом те самые воронки! – воскликнул швед, когда мы закончили работу, а пламя осветило землю на несколько ярдов кругом. – И погляди-ка на размер!

Вокруг палатки и около костра, где недавно двигались тени, красовались глубокие, красивой формы воронкообразные вмятины, в точности как те, что мы уже встречали по всему острову, только гораздо больше, глубже и шире, способные вместить мою ступню, а вглубь – и всю ногу.

Никто из нас не произнес ни слова. Оба понимали, что сон – самое безопасное из возможных сейчас занятий, и без проволочек отправились в постель, забросав песком костер и забрав с собой мешок с провизией и весло. Каноэ поставили вплотную к палатке, чтобы касаться его ногами, так что любое шевеление немедленно разбудило бы нас.

Из соображений безопасности улеглись мы в одежде, готовые вскочить при первой же тревоге.

V

Сперва я собирался быть настороже и не спать всю ночь, но сказалось нервное и физическое истощение, и вскоре сон окутал меня желанным покровом забвения. Его приход ускорило то, что мой приятель тоже заснул. Сперва он ерзал, вскакивал, пытая меня, не слышал ли я того или сего, ворочался на пробковой подстилке, бормоча, что палатка шевелится, а река вздулась так, что заливает остров. Но каждый раз, выглянув наружу, я возвращался со словами, что все в порядке, и в конце концов он успокоился и затих. Вскоре его дыхание стало мерным, и я безошибочно расслышал похрапывание – первый и единственный раз, когда храп показался мне желанным и успокаивающим звуком.

На этой мысли я задремал.

А проснулся оттого, что стало трудно дышать, во сне я замотался в одеяло с головой. Но на меня явно давило что-то еще – возможно, приятель случайно перекатился со своей подстилки на мою? Окликнув его, я сел, и тут же понял, что палатка окружена. Тихий дробный топот снова наполнил ночь ужасом.

Я позвал погромче. Никто не ответил, да и храп затих. И вдруг я заметил, что полог палатки откинут – непростительный грех! Я пополз в темноту, чтобы опустить и закрепить его и тут впервые отчетливо осознал, что шведа нет. Он исчез.

Охваченный диким волнением я бросился наружу. Стоило мне выскочить, как гудящий поток поглотил меня полностью, будто он струился со всех сторон небосвода одновременно. Все тот же знакомый гул – но обезумевший! Вокруг словно вился рой гигантских невидимых пчел. Воздух сгустился, и я чувствовал, с каким трудом работают легкие.

Но колебаться было некогда – друг явно попал в беду.

Бледное белесоватое сияние – признак скорого рассвета – тянулось поверх облаков от тонкой полоски ясного горизонта. Ветра не было. Я различал кусты и реку за ними, светлые пятна песка. В испуге я отчаянно носился взад-вперед по острову, изо всех сил выкликая друга по имени, выкрикивая первые попавшиеся слова. Но ивы гасили голос, так что он разносился лишь на несколько футов вокруг меня. Я очертя голову кинулся в заросли и заметался туда-сюда, спотыкаясь о корни, царапая лицо, продираясь сквозь торчащие ветки.

И вдруг совершенно неожиданно выскочил на мыс и заметил темный силуэт на границе воды и неба. Это был швед. И уже одной ногой в воде! Еще миг – и нырнет целиком!

Я кинулся к нему, обхватил за пояс и изо всех сил потащил к берегу. Он, конечно, яростно отбивался, издавая жужжание, очень похожее на тот зловещий гул, и злобно выкрикивая дикие фразы: мол, он «идет туда, к Ним», «движется по пути воды и ветра», и бог знает что еще, которые я тщетно пытался вспомнить потом и которые в тот момент ужаснули и потрясли меня до тошноты. В конце концов я умудрился впихнуть его в относительную безопасность палатки и швырнуть, задыхающегося и проклинавшего все на свете, на подстилку, где и держал, пока приступ не прошел.

Мне показалось, что внезапность, с которой тот окончился и друг пришел в себя, совпала со столь же внезапным прекращением гула и топота – самая странная часть всей истории, потому что швед тут же открыл глаза, поднял ко мне измученное лицо, так что бледная заря осветила его через открытый проем, и пробормотал, словно перепуганный ребенок:

– Жизнью, старина… я обязан тебе жизнью… Но теперь все позади. Нашлась жертва нам на замену!

С этими словами он рухнул обратно на груду одеял и заснул буквально у меня на глазах. Просто отключился и захрапел так безмятежно, будто ничего не случилось и он не пытался только что принести себя в жертву, утопившись в реке. А когда солнце разбудило его спустя три часа – на протяжении которых я не сводил с него глаз, – стало очевидно, что он абсолютно ничего не помнит о своем поступке, и я счел разумным не будить лиха и не задавать лишних вопросов.

Как я уже сказал, проснулся приятель легко и вовремя, когда солнце уже высоко стояло в жарком безоблачном небе. Тут же вскочил и принялся разводить костер к завтраку. Я тревожно следил за ним, когда он пошел умываться, но он даже не пытался нырнуть, лишь смочил голову и отметил, что вода необычно холодная.

– Река наконец-то спадает, – объявил он. – Как я рад!

– И гудение смолкло, – заметил я.

Швед молча посмотрел на меня со своим обычным выражением лица. Очевидно, он помнил все, кроме попытки утопиться.

– Все утихло, – ответил он, – потому что…

И заколебался. Но я видел, что какие-то обрывки фразы, брошенной им перед тем, как погрузиться в сон, живут в его сознании, и твердо решил узнать, что он имел в виду.

– Потому что нашлась другая жертва? – делано хмыкнул я.

– Точно! – подтвердил он. – Я настолько в этом уверен, будто… будто… В общем, я снова чувствую себя в безопасности, – закончил он и испытующе огляделся по сторонам.

Солнце бросало на песок горячие пятна. Ветра не было. Ивы стояли неподвижно. Приятель медленно поднялся на ноги.

– Пойдем, – позвал он. – Думаю, если поискать, мы ее обнаружим.

Швед пустился бегом, я следом. Он держался вдоль берега, тыча палкой в песчаные бухточки, пещерки и мелкие заводи, я торопился за ним по пятам.

– А! – вдруг воскликнул он. – А!

Его тон мгновенно оживил во мне ужас последних суток, и я подскочил поближе. Он указывал палкой на что-то большое, темное, наполовину торчавшее из воды. Судя по всему, оно зацепилось за изогнутые корни ивы, и река не смогла его унести. Несколько часов назад это место явно скрывалось под водой.

– Смотри, – тихо сказал приятель. – Вот жертва, благодаря которой мы сможем сбежать!

Заглянув ему через плечо, я увидел, что палка касается человеческого тела. Швед перевернул его. Это был труп селянина, лицо которого засыпал песок. Он явно утонул несколько часов назад, и тело принесло на наш остров примерно в час рассвета – как раз тогда, когда у друга прошел припадок.

– Нужно похоронить его по-человечески.

– Да, наверное, – отозвался я, не в силах справиться с мелкой дрожью – от вида несчастного утопленника кровь стыла в жилах.

Швед кинул на меня острый непонятный взгляд и начал спускаться к реке. Я неохотно последовал за ним. Течение сорвало с тела бо́льшую часть одежды, открыв шею и часть груди.

На полпути вниз приятель, предостерегающе подняв руку, вдруг притормозил, но я то ли поскользнулся, то ли слишком разогнался, чтобы отреагировать сразу – в общем, кончилось тем, что я налетел на него и, пытаясь удержаться на ногах, неловко толкнул вперед. Мы, спотыкаясь, засеменили по твердому песку, пока не влетели в воду и не врезались прямо в покойника.

Швед коротко вскрикнул. Я отскочил, будто от выстрела.

Как только мы толкнули тело, от него пошел громкий гудящий звук – вернее, звуки – которые взвились над нашими головами с сильным шумом и словно бы хлопаньем крыльев и растворились высоко в небе, становясь все слабее и слабее, пока окончательно не затихли вдали. Мы будто оторвали от дела каких-то невидимых существ.

Приятель вцепился в меня, а я в него, но не успели мы оправиться от внезапного потрясения, как увидели, что течение освободило труп от хватки ивовых корней. Секунду спустя он полностью развернулся, мертвое лицо уставилось в небо. Еще минута – и его унесет в море.

Швед попытался дотянуться до тела, снова выкрикивая что-то насчет достойных похорон – и вдруг упал на колени, прижав ладони к глазам.

Я подскочил поближе и увидел то же, что и он.

Как только утопленника подхватило течением, его лицо и голая грудь очутились на виду, и оказалось, что кожа и плоть усеяны мелкими, аккуратными впадинами, по виду и форме в точности напоминавшими воронки в песке, на которые мы натыкались по всему острову.

– Их метки! – сдавленно бормотал приятель. – Их проклятые знаки!

И когда я перевел взгляд с его искаженного лица обратно на реку, течение уже вынесло тело далеко на середину, и оно исчезало из виду, ныряя и ныряя в волнах, точно выдра.