Предутренняя темнота была такой тихой, будто кто-то украл все звуки и ни один не сможет сюда пробиться. Витольд даже за первые три года в Корпусе не привык к тому, что октябрьские дни в здешних краях начинаются вот так. Осенью порой казалось, что рассвет неделями не наступает вовсе, и от этого всякий раз делалось сумрачнее на душе.

Сегодня Витольду тоже казалось, что темнота не просто обступает его со всех сторон – она заливается в грудь, оплетает сердце, не дает дышать. Сон так и не пришел: стоило прикрыть глаза, как накатывало чувство, что он тонет, погружается на дно неподвижного озера. Ни опасное решение заснуть при свече, ни попытки успокоить себя чтением Стерна не помогли.

Сдавшись, Витольд распахнул узкое окно, нащупал рядом с ним водосточную трубу и ловко соскользнул по ней вниз. Сидеть в четырех стенах было невыносимо, хотелось надеяться, что предутренняя прохлада и возможность побыть у воды, глядя на темные деревья, помогут хоть немного.

Витольд пошел по Ивовой аллее, которая даже днем наводила на мысль о заколдованном лесе. Плакучие ивы росли здесь через одну и казались живыми; не оставляло чувство, что они дамы-чародейки Лесного Царя и запутают, заколдуют тебя в пути, не отпустят назад. Сейчас, когда еще не начало светать, а аллею заполнил густой туман, Витольду казалось, что он переступил границу между людским миром и иными землями и уже никогда не вернется.

Может быть, это и к лучшему? Горько усмехнувшись, он сорвал листок с ветки, чуть прибавил шагу. Ведь зачем он здесь? Служить объектом насмешек? Сражаться с собственной природой – от католической веры до имени и выговора – чтобы встать в один ряд с остальными? Служить заложником, обеспечивая покой и благополучие отцу и остальным? Похоронить себя в этих промозглых местах, забыть о Бжезине, Люблине – всем, что имеет смысл? Что сказала бы бабка Изабелла, как смотрела бы на него? Говорят, он похож на нее, но в самом ли деле это так? Равен ли он ей хоть в чем-то – в смелости, в любви к отечеству или в верности борьбе за свободу? И все эти тревоги сейчас – право его сердца или признак малодушия? И что же это за невозможная тоска, от которой не продохнуть и хочется то ли галопом мчаться домой, то ли сцепиться с кем-то насмерть, то ли вовсе ускользнуть в другой мир?!

– Жаль, мелковато, – мрачно пробормотал Витольд: аллея как раз вывела его к пруду, у которого недавно был урок профессора Леви.

У воды туман стал еще гуще, противоположный берег едва угадывался. Витольд медленно подошел ближе, опустился прямо на влажную траву, принялся быстро, нервно рвать осоку, сплетая длинную косицу. Он прикрыл глаза. В голове снова, в который раз за эту ночь, прозвенел голос Полева: «Огонь полнеба озарит, язык наш снова зазвучит».

Что бы там ни имел в виду сам Полев, Витольд услышал и увидел, как наяву, польских гусар в Варшаве, королевский флаг над столицей и как законный правитель коронуется в Вавеле, улыбаясь светло и ясно, и святые Станислав и Вацлав глядят на него с небес, и сам он, Витольд, с отцом и с бабкой Изабеллой смотрит на это из первого ряда. И птицы поют, потому что день солнечный, и звучит орган, и все они свободны, свободны, свободны…

Витольд застонал от досады, тряхнул головой – отогнал сказочное видение, которое будто ждало, когда о нем вспомнят, и явилось ярче, чем в первый раз. Эти картины родились, пока чертов Полев читал свой экспромт, опалили диким жаром сознание, и вместе с ними поднялась невыносимая тоска из-за того, что все это – фантазии, а Витольд только и может, что рисовать несбыточное в голове. Искать путь, не отступать и не идти на компромиссы, рисковать, добиться цели, причем немедленно, – вот чего тоска хотела от него! А иначе не уйдет!

– Чертов Полев… – зло процедил Витольд и швырнул в пруд аккуратно сплетенную косицу. От резкого движения свободно накинутый мундир съехал с плеч, стало холодно.

– И ты туда же? – знакомый голос в туманной тишине прозвучал громче грома, заставив вздрогнуть. – Перед тобой-то он чем виноват? Или успел на тебя налететь до того, как мы его после урока поймали?

Витольд обернулся, поднял глаза и снизу вверх скользнул взглядом по долговязой фигуре: Лорингофен был, как обычно, застегнут на все пуговицы, хмур и замкнут. Выглядел он осунувшимся, руки скрестил на груди, словно защищаясь, и на Витольда смотрел без симпатии, как если бы вернулся домой и обнаружил его у себя в гостях без приглашения. Витольду даже захотелось извиниться за вторжение, пусть и не пойми куда.

– Да не то чтобы виноват… – несколько растерянно отозвался он, снова безотчетно принимаясь рвать осоку. – Просто… стихи эти его. Не идут из головы, будь они неладны, – Витольд отвел глаза: травинки в руках стали казаться очень интересными.

За спиной раздался шумный вздох, зашуршали шаги, а потом Лорингофен опустился рядом с ним, почти касаясь плечом. Даже в утренних сумерках было видно, насколько он бледен.

– Не идут, значит… – задумчиво произнес Лорингофен. Витольд чувствовал на себе его изучающий взгляд. – Что, так не идут, что спать не дают? Ты поэтому сейчас здесь? Понравилось настолько или не понравилось?

На секунду захотелось отмахнуться или вовсе сбежать – с чего бы исповедоваться перед этим мрачным долговязым немцем? – но Витольд мысленно осадил себя. Одно дело держаться особняком, другое – бегать как заяц, когда тебе о тебе же хоть какие-то вопросы задают.

Витольд вплел в косицу новую травинку и покосился на Лорингофена:

– Стихи хорошие, Полев талантлив, талантливее, может быть, многих, кого я читал или слышал. Просто… – Он ожесточенно потер висок испачканными в траве пальцами. – Просто они необычные какие-то. Понимаешь? Неспокойно от них на душе, смутно, что ли. То ли голова кругом, то ли за душу что-то тянет, тоска такая, что перехватывает дух. Должно быть, я многовато поэзии читаю, – Витольд усмехнулся и сощурился. – Знаешь, когда слезы текут над Блейком, страсти воспламеняются над Корнелем… – он намеренно произнес это нараспев, будто чуть насмехаясь над своей романтической натурой и приглашая собеседника сделать то же самое.

Лорингофен, однако, ни смеяться, ни шутить не торопился. Наоборот, Витольд заметил в его темных глазах какой-то новый интерес, цепкое пристальное внимание.

– Что? – Витольд вскинул брови.

– А я вот ни Блейком, ни Корнелем не увлечен… – задумчиво проговорил Лорингофен.

– Так ведь и не обязательно должен быть, верно? – Витольд пожал плечами. – Не все неравнодушны к поэзии, не все любят англичан или французов, некоторые предпочитают, к примеру, немцев или вовсе какого-нибудь Ариосто… – Он оборвал себя. – К чему вообще весь этот разговор?

– Не то чтобы я хотел поговорить о литературе. Я, если честно, и вовсе не хотел говорить, – хмыкнул Лорингофен. – Я пришел просто голову проветрить. Но… не находишь, что это странно? Вот мы слушаем стихи, они захватывают, они хороши, но откуда после такая тоска? Ведь, правда, места себе не найти! – Он так яростно взмахнул рукой, что его хлестнуло осокой, и он поморщился. – Как такое с нами может быть всего лишь от… сонета? – Теперь его темный взгляд будто требовал от Витольда ответов.

– Это не сонет, какая-то другая форма, – машинально откликнулся тот, рассматривая травяную косицу, и тут же встрепенулся: – Погоди, ты сказал «с нами»? Тебе тоже не по себе после экспромта Полева? А что с тобой, как это у тебя? – Он даже за руку Лорингофена схватил.

– Я… Черт, не знаю даже, как объяснить, но мне словно нельзя успокаиваться, пока я что-то не исправлю, не сделаю таким, каким оно должно быть. Понимаешь? – В глазах Лорингофена теперь светилась еще и какая-то неуемная жажда. – Будто кто-то говорит у меня же в голове, что я терплю, медлю и жду, и это неправильно, даже недостойно. Что я должен сделать шаг и перестать быть таким.

– Каким «таким»? – озадаченно переспросил Витольд. Никаких изъянов, требующих обязательного исправления, он в Лорингофене не видел, как ни старался.

– Да будто ты не понимаешь! Сам ведь говорил об этом с Берендтом! – немедленно вскинулся тот. – Не делай только вид, словно не замечаешь того, что заметно всем!

– А мне вот незаметно! – тут же вспылил и Витольд. – Я бы не спрашивал, если бы понимал!

Лорингофен не спешил отвечать. Он теперь сидел, отвернувшись, разглядывал сонную поверхность пруда. В туманных утренних сумерках его худощавая, чуть склоненная фигура показалась вдруг скорбной, как у плакальщика. Витольд осознал, что атаковал вопросами и требованиями человека, которого едва знает, и запросто мог задеть что-то болезненное и тайное. Стало стыдно. Он уже хотел извиниться, отступить, но Лорингофен заговорил первым.

– Моя магия, – очень тихо произнес он. – Ты разве не видишь, что с ней? На уроке Берендта ты говорил о слабой воле чародея, да и вообще чуть ли не о чертях, из-за которых все идет наперекосяк. Так что же сейчас так держишься, будто это не ты был? У тебя такие шутки?

Витольду стало еще больше не по себе. Да, он сказал то, что сказал, но он сказал бы это любому и о любом, без желания как-то принизить или оскорбить.

– Послушай, я не хотел тебя обидеть, – отозвался Витольд. – Я просто… подумал, что мои соображения могли бы помочь тебе больше не допускать промахов…

– Это не промах! – крикнул Лорингофен. Туман проглотил его крик. – Это не промах, понимаешь ты?! Это моя магия, она вот такая! Она попросту сломана! И стихи Алексиса мне об этом напомнили. Я, как услышал их, места себе не нахожу, ищу, как ее исправить, как себя исправить, чтобы перестать таким быть. Перелом ведь можно исцелить, а я ничего не делаю! – Он кое-как перевел дух, а потом выдохнул сквозь зубы: – Чертов Полев…

Витольд молчал, потрясенно, почти испуганно. Туманный мир вокруг внезапно показался жутким, а собственные недавние переживания – до странности далекими. Рядом с ним сидел человек, который говорил, что сломан и не найдет себе места, пока не исправит это. Сам он, Витольд Вислоцкий, молод, по-чародейски силен и, сорвется ли в дорогу и бой сейчас или десять лет спустя, однажды все равно может возложить корону на голову законного короля. Его мир пока что сломан, но не сломан он сам. Каково же чародею со сломанным хребтом? Ведь магия для каждого из них – второй хребет.

– Я никогда не слышал о таком, – негромко произнес Витольд, теперь внимательно разглядывая Лорингофена. – То есть не слышал в своем окружении или окружении родителей. Но такое наверняка уже бывало не только с тобой, в старых текстах, в балладах есть что-то подобное. Например, в «Плаче короля Безприма о разлуке с Санта-Марией, аббатством далеким» есть строчки о том, как «болят, не давая спать, неощутимые кости тела, из чародейских нитей сплетенного». Многие считают, что это метафора, но мне всегда казалось, что речь тут о каких-то неладах Безприма с магией.

Лорингофен смотрел на него с сомнением, но и с легким, еле заметным пока интересом.

– И что с ним случилось? С этим Безпримом?

– Ну он вернулся после учения в Италии, когда еще был принцем, и, в общем… – Вспомнив судьбу короля Безприма, который чуть не погубил страну и был в итоге убит стараниями собственных братьев, Витольд прикусил язык. Не вдохновляющий пример. Он кое-как улыбнулся Лорингофену: – Ладно, я уже не очень помню. Но важно-то не это, важно, что «переломы магии» вроде твоего уже бывали. Возможно, надо бы познакомиться с их историей.

Лорингофен помолчал немного, потом невесело вздохнул:

– Возможно. Не знаю, – он беспомощно пожал плечами. – Алексис, ну Полев, считает, что мне просто веры в свою же силу недостает. Поверю, мол, решусь колдовать в полную силу – и все сразу станет хорошо. Но ведь все и было хорошо, даже прекрасно. Иначе бы меня здесь не оставили на старшую ступень. Я ведь экзамен-то на высший балл сдал, – Лорингофен улыбнулся, смущенный, но явно довольный. – Не знаю. Сделать бы что-то. И понять бы что. Чтобы эта чертова тоска угомонилась, будь она трижды неладна. – Он помолчал немного, потом поднял на Витольда неожиданно теплый взгляд: – Но ладно, что мы обо мне. У тебя-то что за печаль? Раз тебя тоже тот не-сонет сюда до рассвета пригнал…

Несколько секунд Витольд молчал. Как быть? Рассказать почти чужому, пусть и неплохому, кажется, человеку о крамольных мечтах и мыслях? А что, если он не так уж неплох и найдет, кому все это пересказать? Чем за это придется расплачиваться и с него ли одного спросят? Недоверие все-таки победило.

Витольд улыбнулся, дружелюбно, но немного отстраненно, и откликнулся:

– Да у меня Польша. Имение родное, моя Бжезина. – Он снова сорвал травинку, попавшуюся под руку. – По дому скучаю, очень уж он далеко.

Поверил Лорингофен или нет, что все так просто, но сочувственно кивнул. Тоже принялся переплетать между собой какие-то травинки, совсем уже пожухлые, сухие.

Пока говорили, вокруг все из черного стало туманно-серым, наступило утро. Понемногу поднимался ветер, вознамерившийся туман разогнать. Близилось время возвращаться, придумывать, как бы обойти при этом воспитателей и слуг, не попасться профессорам на глаза.

Тишину нарушили внезапный стук колес и топот копыт. Витольд вскинул голову, всматриваясь в подъездную дорожку поодаль: по ней к Корпусу катил добротный, запряженный четверкой лошадей черный экипаж, который явно не принадлежал директору или кому-то из профессоров. Лорингофен тоже теперь смотрел туда же.

– Смотри! – Он даже за рукав Витольда дернул. – Государев герб на дверце кареты! Кто-то к нам по казенному делу? С чего бы вдруг в середине октября?

– Не знаю, – отозвался Витольд, наблюдая, как из кареты выходит невысокий, лысеющий господин в мундире, ведомственную принадлежность которого было не рассмотреть.

Господин заложил руки за спину, приостановился посреди двора, никуда не торопясь и с самым придирчивым видом осматриваясь. На мундире поблескивали награды, и, кажется, гость сдержанно улыбался. Почему-то от одного его вида внутри кольнула неясная тревога.

– Раз это кто-то чиновный, он точно не обрадуется, увидев нас с тобой на рассвете вне спален, – решительно прибавил Витольд и поднялся на ноги. – Пойдем-ка назад. Чем раньше и тише вернемся, тем быстрее узнаем, кого нелегкая принесла в такую рань. А ты мне расскажи по дороге, поймали ли Полева и чем все дело кончилось, – улыбнувшись, он мотнул головой в сторону Ивовой аллеи, по которой сам сюда пришел.

– Ладно, в самом деле пойдем. – Лорингофен, еще раз оглянувшись на неожиданного гостя, тоже встал. – Не мне уж точно привлекать внимание всяких важных визитеров с императорскими гербами, – он принужденно усмехнулся и первым зашагал в сторону аллеи.

Витольд двинулся за ним, на ходу размышляя о тревожащем секрете Лорингофена, о том, что собственное беспокойство почему-то немного притихло, а еще – о том, что отчего-то один вид карет с императорскими гербами заставляет чувствовать себя неуютно.

* * *

К первому уроку туман все-таки развеялся, вышло солнце и заставило переливаться деревья в парке золотом и медью. В такие моменты Витольду больше всего хотелось сбежать куда-нибудь, где можно дышать прозрачным, холодным воздухом, шуршать опавшими листьями, выбирая из них самые красные, и слушать тихий ветер, и чтобы никто не нашел его до вечера. В детстве, в Бжезине, можно было иногда так делать, хотя мать сбивалась с ног. Здесь, в Корпусе, такого никто бы не позволил. А профессор Лукаш Гавранек, на уроке которого они все сейчас собрались, еще и знал способ отбить у студентов желание носиться по парку вместо более дельных и приличных занятий.

Кабинет профессора Гавранека ничем не напоминал обычный класс. Нет, это была настоящая лаборатория, причем лаборатория средневекового ученого. До сих пор им не доводилось в ней экспериментировать, они только слушали теорию о тинктурах, чистых и смешанных составах, влиянии жара и холода, эффектах прикосновения магии к ингредиентам.

Некоторые считали скучными и эти рассказы, и самого Гавранека, но Витольд был безоговорочно очарован и не сомневался, что профессор не зря носит прозвище Пражский Мастер. И почему только он здесь, а не в Остраве, в знаменитой Академии Бартоломея?..

Его негромкий голос, еле уловимый чешский акцент, манера говорить с точно выверенными интонациями и паузами, страсть, которая прорывалась, стоило ему упомянуть давние алхимические тайны и чудеса жидких составов, – все это превращало его уроки то ли в баллады, то ли в сказания о далеких временах, въяве встающих перед глазами. Казалось порой, что сотни этих образов заключены во флаконах, аккуратно расставленных по всей лаборатории, – каждый на своем месте, – достаточно коснуться такого, заглянуть, и попадешь в новый, удивительный мир. Вот только как раз касаться без разрешения, а тем более заглядывать внутрь, было строжайше запрещено, и профессор коршуном следил за соблюдением запрета.

Еще на первом занятии он сообщил студентам, что тинктуры чувствительны к яркому свету, перемене температур, а порой даже к звукам. Малейшее зловредное воздействие на них чревато самыми неприятными последствиями вплоть до взрывов или распространения по Корпусу, а то и по всему Ораниенбауму, колдовских ядов. Кроме того, любому нарушителю порядка грозят метаморфозы вроде ослиных ушей, козлиных рогов и лисьего хвоста, и избавиться от них будет решительно невозможно.

Витольд втайне подозревал, что опасность обрести ненужные части тела профессор специально преувеличивал, чтобы уж точно пресечь любые возможные безобразия, но проверять, так ли это, не стремился. Не стремился, надо сказать, никто, потому в лаборатории Гавранека неизменно царил приятный мягкий полумрак, портьеры на окнах были полуопущены, а разговаривали все негромко и ровно.

Сегодняшний день должен был стать особенным: по словам профессора, им предстояло впервые перейти от «теории тинктур, порошков и рукотворных кристаллов» к практике, самим коснуться алхимических ингредиентов своей магией и создать «нечто прекрасное».

На столе перед Витольдом стояли колбы и реторты, рядом с ними – небольшая горелка, пара флаконов воды, несколько деревянных шкатулок с сыпучими ингредиентами. Он никогда не чувствовал в себе таланта к магии материалов – ни твердых, то есть оружейных и промышленных, ни вот таких, текучих, ядовитых и целительных, – но все равно ощущал сейчас трепет, как будто ему предстояло поучаствовать в некоем таинстве. Лукаш Гавранек умел создавать магию не только настоек и зелий, но и момента.

Витольд коснулся одной из колб дрогнувшими от нетерпения пальцами, и тут же, будто почуяв, что кто-то тянется к драгоценным атрибутам без него, порог переступил профессор.

– Приветствую, господа, – на ходу он мельком улыбнулся студентам. – Чудесное утро. Надеюсь, вам оно тоже таким кажется и вы предвкушаете сегодняшний урок не меньше, чем я. – Он занял место за самым большим столом в центре лаборатории, осматриваясь и ожидая, когда на него обратятся взгляды всех собравшихся и можно будет начать.

Дверь вдруг открылась снова, и внутрь прошмыгнул Полев, бледный против обыкновения, осунувшийся и весь какой-то взъерошенный. Явно не желая привлекать внимание Гавранека, он попытался скользнуть в угол потемнее, но профессора было не провести.

Он немедленно наставил на опоздавшего свой длинный с горбинкой нос и негромко произнес:

– Вы снова опаздываете, Полев. – У него даже упреки звучали сдержанно.

– Прошу прощения, Лука Матвеевич, – хрипловато отозвался Полев, глядя куда-то в сторону. В нем сейчас не было заметно обычного шального огня.

Профессор явно успел привыкнуть к тому, что превратился здесь из «Лукаша Матея» в «Луку Матвеевича» – все иноземцы-католики как-то так преображались, – и даже бровью не повел. Более того, в опоздавшего он всматривался так, будто был всерьез чем-то в нем обеспокоен.

– Ничего страшного, Полев, – все так же тихо произнес он, поколебался немного и мягко спросил: – Вы хорошо себя чувствуете? Я слышал о вчерашнем конфузе.

По лаборатории прошел тихий вздох. Витольд вздрогнул, невольно обернулся на Лорингофена – и наткнулся на его тревожный взгляд.

– Это был не конфуз, Лука Матвеевич, – отозвался Полев, и в его голосе все-таки зазвучали знакомые резкие ноты. – Но благодарю, что справляетесь. Спасибо господину директору и профессору Соболевскому, что освободили мою магию.

– Славно, славно, – Гавранек тепло заулыбался. – Значит, сможете поучаствовать в сегодняшних небольших упражнениях. Идите, займите место рядом с Озерцевым.

Полев слегка поклонился и стал пробираться к выделенному ему столу. Профессор повернулся к классу, поднял перед собой колбу с бирюзовой тинктурой, видимо, собираясь с рассказа о ней начать урок, но не успел. В коридоре раздались быстрые шаги, потом кто-то постучал, так громко, как, кажется, никогда не стучали в двери лаборатории, и наконец на пороге возник директор. Студенты, как по команде, развернулись к нему, вытянувшись в струнку.

– Приветствую! – Василий Федорович, в отличие от всех собравшихся, даже не думал понижать голос. – Лука Матвеевич, господа, простите, что вот так вторгаюсь к вам, но, право слово, я не по пустячному делу.

– Доброе утро, Василий Федорович, – Гавранек приветственно склонил голову. Как всегда, когда он бывал недоволен, чешский акцент отчетливее прорывался в его речь. – Всегда рад на своих уроках вам.

– В том-то и дело, друг мой, что не только мне! – Директор отступил в сторону, пропуская кого-то в лабораторию, и Витольд невольно подобрался: внутрь шагнул тот самый невысокий, лысеющий господин в орденах, которого они с Федей видели на рассвете. – Лука Матвеевич, господа, прошу любить и жаловать, к нам прибыл Осип Романович Келейников, мой давний коллега, важный и дорогой гость из самого Петербурга.

Вблизи Келейников напоминал большого домашнего кота: вальяжен, плавен в движениях и чертах, улыбается так, будто живет у молочника в доме. Казалось даже, что строгому и жесткому мундиру, в который он одет, трудно вместить всю его округлость и мягкость. Контрастировал со всем этим только взгляд: въедливый, холодный.

«Как будто дознаватель явился и в душу смотрит», – зло подумал Витольд и пообещал себе не отводить взгляд, если случится с господином Келейниковым беседовать.

Тот между тем шагнул в центр лаборатории и приятельски махнул директору:

– Да будет вам, Василий Федорович! Ну разве же «важный»? – Он широко улыбался. – Осмотреться напросился, познакомиться с новизной, какая у вас, говорят, в ходу. Историй интересных для его величества собрать. С вашими особенными наставниками встретиться. – Гавранеку достался быстрый, внимательный взгляд. – С умами молодыми побеседовать.

– Ну пусть так, – усмехнувшись, примирительно отозвался директор и обернулся к Гавранеку: – Лука Матвеевич, мы хотим поприсутствовать на уроке, своими глазами полюбоваться на алхимические чудеса. Выделите нам зрительские места?

– Да-да, конечно. – Витольд кожей ощущал, до чего Пражский мастер недоволен вторжением чужаков в свое королевство. – Прошу, располагайтесь вот здесь.

У стены, где висела доска для алхимических формул и схем, стояло несколько мягких стульев, предназначенных, очевидно, для экзаменаторов или таких вот случайных наблюдателей. Их-то профессор и предложил гостям:

– Василий Федорович, господин Келейников, у нас сегодня первое практическое занятие. Ингредиенты и растворы крайне чувствительны и к свету, и к звуку, поэтому я буду крайне благодарен за тишину.

– Конечно-конечно, вы здесь хозяин, ваша воля все и решает. Мы тише мыши, – за двоих отозвался гость из Петербурга, поудобнее устроился на стуле и принялся скользить внимательным взглядом по лаборатории. Директор замер рядом с ним, молчаливый и неестественно прямой.

«Паршиво это все пахнет», – решил для себя Витольд.

Углубиться в размышления ему не дал Гавранек, который негромко кашлянул, привлекая внимание класса. Он явно собирался спастись уроком от душевного разлада.

– Итак, господа, – он широким жестом обвел колбы и реторты, которые стояли перед ним на столе, – нам с вами предстоит составить тинктуру против черной тоски, третьего класса. Как вы знаете, классов у каждой алхимической жидкости несколько: по силе, продолжительности, а порой и разнообразию действия. Тинктура третьего класса способна приблизительно на сутки забрать вашу печаль, утешить, вселить бодрость. Не самое долгое действие, но, во-первых, подобными средствами нельзя злоупотреблять, а во-вторых, тем, кто создает подобное впервые, не следует замахиваться на что-то чересчур сильное. В целом же что может быть нам нужнее осенью, чем зелье, побеждающее тоску? – Гавранек заулыбался, явно призывая всех присоединиться к нему, и студенты не замедлили это сделать.

А дальше началась магия: запахло шафраном и розой, терпким вином и фиалкой, в колбу посыпалась золотая пыль, на стол легли веточки розмарина, а рядом с ними появилась розетка с чайной ложкой меда. И через каждый ингредиент, касаясь его бережными, почти ласкающими движениями, профессор пропускал свою магию, магию опытного алхимика и целителя. Фиолетовым вспыхивал розмарин, золотом – шафран, алым – лепестки розы, а настоящее золото тускло вспыхивало в приглушенном освещении лаборатории.

Когда спустя полчаса Гавранек показал студентам колбу, полную алой жидкости, переливающейся то золотыми, то фиолетовыми искрами, каждый, кажется, почувствовал себя зачарованным. По крайней мере, Витольд почувствовал точно – и немедленно захотел справиться с заданием, заслужить одобрение профессора. Потому самозабвенно взялся за дело.

Шафран и золото, розмарин и фиалка, вино и мед – и каждый раз важно не дрогнуть, вливая в них магию, пробуждая их свойства, находя в их сердцевинах именно то, что нужно тоскующему сердцу. Краем уха было слышно, как профессор ходит по рядам, говорит что-то Озерцеву, кажется, даже демонстрирует классу и гостям колбу с его тинктурой. Как негромко смеется, хвалит его, предлагает отведать результат проверяющим, и, кажется, директор даже решается, а потом тоже смеется – радостно, с облегчением. Озерцев сегодня, похоже, герой дня: с первой попытки исцелил чью-то сердечную тоску. Его расхваливают Келейникову.

Но все это будто где-то далеко, а здесь – только тонкая работа. Это оказалось не просто трудно – настолько тяжело, что уже через четверть часа у Витольда выступила испарина на лбу, а кровь загудела в ушах. Он больше ни на что не отвлекался, пока откуда-то сзади и слева не потянуло неприятным гнилостным запахом.

Сначала Витольд хотел отмахнуться – времени мало, дела еще много, нечего ворон считать – но вскоре запахло сильнее. Досадливо вздохнув, он обернулся через плечо и увидел, что над Фединой ретортой кружатся попеременно то ядовито-зеленые, то сине-черные искры. И потрескивают вполне отчетливо. А огонь почему-то разгорается все сильнее.

– Лорингофен! – сквозь зубы зашипел Витольд. – Что ты делаешь?! Выдели из розмарина и фиалки экстракт покоя!

– Пытаюсь! – таким же злым шепотом откликнулся взмокший от стараний, весь встрепанный Лорингофен. – Не видно разве?!

– Нет, не видно! – Витольд шипел все яростнее, делая Лорингофену страшные глаза. – Ты же давишь из них что-то другое, смотри, по цвету видно! Другие совсем экстракты чувств. И огонь убавь, полыхнет же!

Лорингофен ответил чем-то бессвязным, подозрительно похожим на немецкие ругательства. Огонь в горелке вспыхнул ярче, принялся лизать реторту со всех сторон, жидкость в ней сгустилась, обретая темный сине-зеленый цвет. Гнилостный запах сконцентрировался и повис над столом Лорингофена тяжелым облаком, а потом крадучись пополз по лаборатории.

«Холера!..» – Витольд отчаянно оглянулся по сторонам.

– Откуда запах паутинника? – послышался озадаченный голос Гавранека. – Господа, кто и как претворил одну из трав в паутинник?! Или не одну?!

Студенты загудели. Рощин и Полев, побросав свои занятия, торопливо проталкивались к Лорингофену – очевидно, догадались, кого винить за паутинник, чем бы он ни был. Но Витольд уже видел: на помощь они не успеют, да и профессор тоже. В реторте Лорингофена что-то вскипело, забурлило, поднялось до краев – и стекло разлетелось в мелкие осколки.

Над столом взвился вонючий сине-зеленый фонтан. Лорингофен отважно шагнул к нему, бледный как смерть, защищая работавших поблизости.

– Назад! Все назад! Это смертный ужас! – закричал Гавранек, пытаясь дотянуться издалека до отвратительного фонтана и, кажется, внося этим еще больше суматохи.

Витольд лихорадочно огляделся по сторонам. Травы, колбы, мед – все, что абсолютно бесполезно в его юстициарских руках, если нужно противостоять чему-то. И на краю стола – краткая инструкция о применении растений из сегодняшнего опыта: большой, аккуратно исписанный профессорским почерком лист, у каждого на столе такой.

Говорят, магия юстициара, вкладывающая в слова волю и смысл, тонка, неспешна и не годится для сражений. Может быть, и так, но Витольд даже не помнил об этом, наспех вливая в текст инструкции строгое требование покорности и застоя. Другого оружия у него все равно не было. И когда он метнулся к столу Лорингофена, и когда этим своим мгновенно промокшим листом накрыл вонючий фонтан, оружие все еще не появилось. Но фонтан начал, наконец, опадать, слабеть. А Витольд, едва дыша от накатившего страха – его все-таки щедро забрызгало смертным ужасом, – сполз на пол по стенке лаборатории.

Пытаясь удержать ускользающее сознание, он слышал с полдюжины возгласов сразу.

– Скажите мне на милость, Лорингофен, как можно было розу и фиалку трансформировать в яд гриба-паутинника?!

– Не знаю! Не могу представить, Лука Матвеич! Мне лучше… лучше не касаться ничего!

– Да ты, Лорингофен, всех нас тут перетравишь!

Тулупов, что ли? Или Назиров?

– Вислоцкому плохо! Я помогу, Лука Матвеич! – И мягкие, удивительно бережные руки Антона Озерцева на лбу, и, кажется, повсюду запах розмарина и шафрана.

Наконец, где-то вдалеке, будто с другой стороны реки, до странности ровный, невозмутимый, даже довольный голос, явно принадлежащий петербургскому гостю:

– Василий Федорович, душа моя, вы были бесконечно правы! Я увидел сегодня поистине удивительные вещи, о которых стоит рассказывать. И непременно при дворе!

Стало вдруг очень холодно, но уже не так страшно, просто тело начало казаться неестественно легким.

«Холера…» – подумал Витольд, и мир вокруг него стих и потемнел.

* * *

Первым, что появилось в мягкой, как толстое одеяло, темноте, которая укрыла Витольда, тоже был запах. Сильный, резкий запах, показавшийся на редкость неприятным, несмотря на ноты розмарина в нем. Витольд громко чихнул, отмахнулся и немедленно попытался сесть.

– Ну-ка лежи-лежи, нечего прыгать, – успокаивающе произнес где-то рядом низкий, глуховатый голос, а потом сильные руки надавили на плечи.

Сил сопротивляться не было. Кружилась голова, перед глазами немного плыло, а тело казалось легким от слабости, но в остальном тесное знакомство со «смертным ужасом» Лорингофена дешево ему обошлось. Витольд устало вздохнул и принялся осматриваться.

Первой он увидел узкую, аккуратно застеленную кровать напротив; на ее краю сидел Дмитрий Ховрин, шапочно знакомый по классу. Понурый, болезненно-бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, он рассматривал носки своих сапог и зябко кутался в сюртук, которого ему явно было мало, чтобы согреться.

Почувствовав, кажется, взгляд Витольда, Ховрин поднял глаза и неловко улыбнулся:

– Приболел вот, похоже, – он вздохнул. – Когда тебя сюда относили все вместе, Лука Матвеевич сказал, что я, мол, разом и бледный, и красный и не из-за смертного ли ужаса это. И велел остаться. Сказал, надо доктору показаться, – Ховрин опять вздохнул, еще печальнее.

– Доктору… – бессмысленно произнес Витольд. – Мы в лазарете, значит?

– В лазарете, – сокрушенно подтвердил Ховрин и даже поморщился от досады: – Урок у Леви пропущу!

– Зато телятиной накормят, котлетами! – вступил еще один голос, звонкий и слегка насмешливый. – Может, даже вина подогретого нальют! Оно, говорят, дух веселит и кровь разогревает – лучшее спасение от простуды. Так что тебе ли грустить?!

Поднимая взгляд, Витольд уже не сомневался, что верно угадал обладателя голоса, и оказался прав: в изголовье его постели, чуть поодаль, сидел Алексис Полев. В глазах у него привычно плясали черти, но выглядел он необычно собранным, будто был захвачен какой-то важной мыслью. Рядом с ним, чуть ближе к кровати, устроился Жанно Рощин, его всегдашний спутник. Наверное, это он, высокий и больше всего похожий на обернувшегося человеком медведя, уложил Витольда на подушки с такой легкостью.

– Как будто в одних котлетах счастье! – укоризненно фыркнул Ховрин, пока Витольд задумчиво рассматривал своих визитеров.

– Ну, может, и не счастье, но радости от них уж точно немало, – усмехнулся Рощин.

– Что вы тут делаете? – не выдержал Витольд. – Это вы, что ли, меня сюда принесли?

– Нет, – отмахнулся Полев. – Принес тебя Лука Матвеич. Ты, прежде чем в обморок упасть, фонтан заткнуть все-таки успел, но несколько струй на себя принял. Лука Матвеич забегал, успокоил нас, успокоил директора и этого его гостя, послал Жанно за воспитателем, прибежал, значит, Гуров, который за учебным этажом следит, и они тебя сюда вдвоем понесли. Ну а мы следом, – он улыбнулся своей раздражающей лучезарной улыбкой.

– Зачем следом? – настороженно поинтересовался Витольд и все-таки кое-как уселся на подушках.

– Как это – зачем?! – взмахнул руками Полев.

– Подозрительный ты, князь, – беззлобно хмыкнул Рощин, а потом тоже улыбнулся, скуповато, но до странности дружески. – Присмотреть хотели, пока не очнешься и доктор о состоянии что-нибудь не скажет. А как очнешься – поблагодарить.

– За что? – Витольд озадаченно перевел взгляд с одного собеседника на другого.

– А ты не всегда так быстр умом, как в лаборатории, да? – ухмыльнулся было Полев, но тут же посерьезнел: – За Федю. Он ведь сильно мог пострадать, да еще и оказаться виноватым, если бы пострадал кто другой, а ты спас положение. Ну, если, конечно, Ховрин к вечеру не помре… то есть будет в порядке, – тут он бросил лукавый взгляд на Митю, – Феде теперь хоть не достанется, разве что Лука Матвеич отругает. Хотя все равно хорошего мало… – Полев помрачнел сильнее.

– Почему? Разве могут быть последствия, если Лорингофен просто ошибся и мы предположим, что никто серьезно не пострадал? – Витольду упорно казалось, что нечто важное от него ускользает.

– Да не ошибся он! – вдруг вскипел Полев.

– Погоди бузить, Алексис! – тихо велел Рощин и сжал его руку, утихомиривая. – Федя вряд ли просто ошибся, но это в любом случае было бы не так уж страшно, если бы не гость наш из столицы. Иван Черешин – ну директорский сын – по секрету сказал, что этот гость не совсем с визитом вежливости пожаловал и не из праздного любопытства. Черт разберет, зачем, но на директоре лица нет. Все волнуется, как мы себя покажем, в лучшем ли свете.

– И тут как раз Федин ядовитый фонтан! – мрачно прибавил Полев. – Келейников этот после урока, как медный самовар, светился.

На некоторое время повисло тяжелое молчание. Полев сумрачно смотрел в пол, Рощин хмурился, всем видом напоминая недовольного медведя, Ховрин, хоть и не участвовал в разговоре, тревожно поблескивал в их сторону глазами. Витольд по очереди рассматривал всех троих и никак не мог понять, что творится у него в голове: накатила злость на императорского чиновника, который заявился, куда его не звали; было жаль Лорингофена, с которым без вины творилось неладное; а где-то под всем этим шевелилась мысль, что, если дела у Корпуса пойдут плохо, можно будет вернуться домой, в Бжезину. Она, едва оформившись, показалась не менее гадкой, чем запах гриба-паутинника. Витольд со злостью отогнал ее и посмотрел на Полева.

– Значит, надо, чтобы больше не светился, – отрывисто сказал он. – Хотя бы из-за нас. Например, из-за Лорингофена. – Мелькнула новая мысль, что надо бы с ним увидеться. – Кстати, передайте, что я шлю привет и за лазарет не в обиде. Котлеты все же и телятина, – Витольд улыбнулся, как, кажется, в Корпусе еще не улыбался.

Остальные тоже заулыбались, хотели было что-то ответить, но тут в дальнем углу хлопнула дверь и зазвучали стремительные тяжелые шаги. Доктор Отто Францевич Шлегель был высок, необъятен, настолько, что всех поражал способностью помещаться в своем крохотном кабинете и ходить по лазарету, не сшибая стулья и кровати. Двигался он при этом с грацией танцора, что еще больше обескураживало тех, кто видел его впервые.

– Так-так-так, – громогласно произнес он, подойдя и подбоченившись. – Вы, господин Ховрин, остаетесь здесь. Раздевайтесь, ложитесь, отдыхайте. Бульон для вас уже варится, да. У вас, мой друг, инфлюэнца, это за пару часов не решается, а если еще и кашлять начнете, как вы у меня любите… – доктор развел руками: – Не обессудьте.

Ховрин погрустнел окончательно, нырнул за ширму у постели и принялся расстегивать сюртук.

Доктор Шлегель же тем временем воззрился пронзительными голубыми глазами на Витольда:

– А вы, значит, пан Вислоцкий, очнулись. Хорошо, хорошо, это очень хорошо. Ощущаете ли ужас? Необъяснимую тревогу? Меланхолию? Мигренозную боль и боль в груди?

– Н-нет, – отозвался Витольд, несколько оглушенный таким потоком вопросов. – Ничего такого. Слегка кружится голова и слабость есть, и только.

– Чудно-чудно-чудно! – воскликнул доктор, просияв, будто получил самый желанный подарок на Рождество. – Тогда сейчас я вручу вам кое-какие укрепляющие микстуры после воздействия той… той бурды, и вы отправитесь отдыхать к себе, незачем вам дышать миазмами господина Ховрина. – Из-за ширмы раздался вздох, на который доктор совсем не обратил внимания, а вместо этого велел Рощину и Полеву: – А вы не дышите миазмами уже сейчас! Отправляйтесь учиться или отдыхать, но не дышите! Кыш, господа, брысь, – рассмеявшись, доктор замахал на них руками, словно они были птицами, которые явились на огород. – С вашими друзьями все будет прекрасно, прекраснее прежнего!

Рощин и Полев переглянулись. Витольду стало даже любопытно, заупрямятся ли они. Казалось: одно слово поперек – и Шлегель сгребет их в охапку огромными руками и попросту вынесет за порог.

Судя по всему, им тоже пришло в голову нечто подобное, потому как они встали, откланялись, и только уже у самой двери Полев обернулся и сказал:

– Ховрин, поправляйся, мы перескажем, что было у Леви. – Он помолчал пару секунд, а потом улыбнулся Витольду: – Здоровья, Вислоцкий! Мы передадим все Феде, – и пошел прочь.

А Витольд остался – с рассказами доктора об укрепляющих микстурах, с непривычным теплым чувством в груди после разговора с Рощиным и Полевым и с тревожным ощущением недосказанности из-за обсуждения Лорингофена, петербургского гостя и неясной опасности.